Это любовь

Советую включить песню "Это любовь- Скриптонит" для лучшего погружения в атмосферу. Слышали метафору о том, что некоторые люди умирают дважды? Первый раз морально, когда в их душе что то ломается, и второй уже физически, когда ломается тело. В этот день Занка умер тысячи раз. Умирал и возрождался, чтобы умереть с двойной силой. А Джаббер.. а Джаббер был рожден мертвым. Равносильно обречены.  —— Окурок одиноко догорал на крыше, светясь маленьким, грустным красным пятнышком, ветер время от времени катал его по полу, заставляя тлеть быстрее, в конце концов, затухая.  Новые красно оранжевые пятна разлетались в разные стороны, когда металл с надрывным скрежетом, с силой, впивался и отталкивался. Каждое касание отдавало электрическим током куда то вверх и вниз по спине, и если бы Занка был котом, то его шерсть бы вся поднялась, распушилась и встала колом. Он шипит, когда чокер звенит, касается рукой, чтобы ответить. Джаббер не теряет времени, уже подлетая, ногами в живот отправляя его в полет, "грамотно заземляет", опуская с крыши на грязный асфальт какого то переулка. Занка спиной встречает стену, откашливается, сплевывает кровь, слышит голос Энджина, сходящего с ума  -Что значит не идти к тебе, Занка? Ты совсем ебнулся? Я, блять, буквально сейчас хруст костей услышал, и я почему то уверен, что это не подонка промяли, мы сейчас же приде.. Занка глубоко вдыхает и выдыхает, поднимаясь, отряхиваясь, сжимая посох в руке, и сосредоточенно смотрит вперед, на разъезжающегося в довольном, предвкушающем оскале Джаббера. Вот значит как, собственник, не любит, когда внимание обращено не на него. Ниджику сухо усмехается, перебивает возмущенные крики Энджина, не отводя взгляда с прищуренных розовых  -Не нужно, Энджин, я справлюсь. Через пару часов начнет светать, там и другие ублюдки подтянутся, разберитесь с ними.  Я хочу справиться с этим сам.  Энджин молчит около секунды, после чего выдыхает, и вместо ответа Занке обращается к уборщикам, быстро раскидывая приказы- связаться с Корвусом, выдвигаться в сторону штаба, проверить- Ниджику выключает чокер. Становится понятно, что его услышали, ему доверились, и это приятно. Ему достаточно.  Джаббер прикусывает губу, медленно проводит глазами по стройному силуэту, принимающему боевую стойку, тонкая талия, отточенная хватка на посохе, твердые ноги, впивающиеся в землю. Давай Занка, ну же, ну же, стань неправильным, к черту эту отточенную идеальность! Парни двигаются навстречу моментально.  Занка не осознает, в именно какой момент, и из-за именно ему стало так ахуенно. Просто. Легко. Дзинки двигается быстро, резво, летает, описывая круги, со свистом рассекает воздух. Посох словно ожил и Занка, Занка тоже наконец-то ожил. То ли из-за яда, то ли из-за Джаббера, крутящегося рядом. В глазах наконец то вновь начало что то появляться, азарт, желание. Парень взмывает вверх, отталкивается от стены, летит в объятия смерти, мягко проводящей по волосам металлическими когтями. Сигаретный дым проникает в легкие, обжигая, окутывая, дурманя разум, оставляет на губах вкус терпкого шоколада. Посох откидывает дредастого в стену, у которой всего несколько секунд назад сплевывал кровь светловолосый. Сигарета тлеет на губах, руки дрожат, опьяняющее чувство слабости охватывает ноги, заставляя их подкоситься, белый пепел падает вниз, разносится ветром, светится в темноте. Искры летят во все стороны, лязг металла эхом отдается в ушах, словно упавший микрофон, режет слух, притупляется сердечным ритмом, барабанной дробью. Сигарета дымится, догорает, забирает все мысли с собой, прежде чем раствориться, оставив после себя одинокий, никому не нужный бычок. Приятное онемение холодными, пенными волнами разливается по телу, бьется о кончики пальцев, возвращается к сердцу, приливает горячим дыханием к уху  —Ты что, лечишься от меня?  Занка замирает на долю секунды. Голос Джаббера звучит не привычно дразняще, не наигранно обиженно, а слишком спокойно, с надрывными нотками, преданно. Будто Ниджику ебучий предатель, не ценящий то, что ему дают- —Что за хуйню ты несешь?  Посох рассекает воздух, яростно, отмахиваясь то ли от Джаббера, то ли от его слов и собственных мыслей  —Ты воняешь больницей, как ходячий рехаб  Слова впиваются под рёбра, и Занка чувствует, как внутри что-то закипает- злое, стыдливое, отчаянное. Он сжимает посох так, что он скрипит в руках, и ногти  впиваются в руки, пальцы болят, костяшки белеют, бросается вперёд, не давая себе времени на раздумья. Удар приходится в блок, когти скрежещут по металлу, высекая искры. Джаббер не отступает, наоборот- подаётся вперёд, сокращая расстояние, и Занка чувствует его дыхание на лице, горячее, рваное, обжигающее, неправильное.  —А ты знаешь- голос Джаббера звучит где-то у самого уха, и в нём нет привычной насмешки, только что-то новое, опасное- когда лечатся от наркоты, это нормально. Но когда лечатся от меня..- он резко уходит вниз, подсекает ноги Занки, и мир переворачивается- это обидно, Зан-Зан. Пиздец как обидно Занка успевает сгруппироваться, перекатиться, вскочить. В висках стучит, перед глазами плывёт- нейротоксин, галлюциноген, еще какой то Джабберовский самозамес сделал своё дело, мир стал слишком ярким, медленным и быстрым одновременно, пульсирующим, обнаженным, болезненным, слишком настоящим. Каждый вдох и выдох выходит дрожащим, отчаянным. Он видит каждую каплю пота на лице Джаббера, каждую царапину на его когтях, каждую искру, что летит от их оружия. — С чего ты взял, что я лечусь от тебя?-выплёвывает Занка, и голос его звучит чужим, хриплым, надорванным. Джаббер замирает на секунду. Голова наклоняется вбок, дреды скользят по плечам, и в прищуренных розовых глазах загорается что-то- не злость, не веселье, а что-то другое, глубокое, пугающее. —А от кого же ещё?- спрашивает он тихо, хрипло, на тонкой, оголенной как провод грани между лаской и раздражением, как мама, объясняющая ребенку тему по математике 5 класса, пытаясь сохранить милый тон, но ее ласковые прозвища становятся все более злыми, рычащими сквозь стиснутые зубы, колотящимися от пока еще пассивной агрессии- От кого, Занка? Ты думаешь, я совсем тупой? Конченный нарколыга, с обкуренными мозгами? Что я не вижу очевидные вещи?- он делает рывок вперёд, прорезая себе дорогу взмахами манкиры, и Занка моментально отступает назад, и этот танец, этот бесконечный круг ада продолжается.  —Я все жду, и жду, и жду, и жду, и жду!  Голос Джаббера становится все яростнее, все надрывнее, все раздраженнее, все сырее, все отчаяннее- Сука, жду не дождусь, пока ты допрешь до "осознания"- он театрально выплевывает это слово, жестикулируя когтями, вываливая язык —Когда уже примешь эту ебливую, шикарную часть себя, когда раскроешь ее, оголишься передо мной, а вместо этого, ты, блять, только и делаешь, что закрываешься- Джаббер рвется вперед, оскаливает зубы, хмурится, реально злится.  —Завали ебало! Тебе делать больше нечего, кроме как самокопанием заниматься, и даже не самокопанием, а копанием в моей голо- когти цапают где то слишком близко к шее, заставляя Занку заткнуться и сжать посох, сосредоточиться и попытаться подгадать момент для контратаки.  —Признай уже, что не хочешь просиживать штаны в этих уборщиках, что тебе нравится адреналин, что тебе нравится мой яд, что ты хочешь сражаться со мной, просто потому, что тебе нравится процесс, а не недосягаемый результат Занка скалит зубы, блокирует атаку и наконец откидывает дредастую болтушку в стену —У тебя слишком большое самомнение, если ты реально считаешь, что я уйду из уборщиков ради тебя  Нет. Занка не уйдет из уборщиков, не сможет. Он слишком им обязан, они слишком.. Он не уйдет. Не нужно даже размышлять об этом, ставить под сомнения. Парень движется вперед, сжимая посох. Второй медленно вылезает из под завала, опираясь дрожащей рукой о разрисованную яркими граффити стену какого то переулка. Картина почему то кажется знакомой, как будто он уже это видел. Блять. Блять. Блять.  Блять.  Занка не понимает, почему не атакует. Не понимает, почему стоит, пилит взглядом сверху вниз, не понимает, почему не может заставить себя двинуться, или хотя бы отвести взгляд от этих проницательных, горящих розовых глаз, глаз, которые смеются над ним, развлекаются как с марионеткой, как будто его руки и ноги привязаны к когтям, и Джаббер скучающе играется им, подергивая пальцами. Дыхание замерло где то в глубине легких, к горлу подкатил ком, дополнительно перекрывая доступ к кислороду и способности говорить. Хотя ни дышать, ни говорить уже не хочется. Он наконец то в полной мере ощутил влияние нейротоксина, еле еле стоя на подгибающихся ногах, отчаянно цепляясь, опираясь на посох, последнее, что у него осталось. Он проигрывает, падая на саднящие от удара колени, бьется головой, прикладывает лоб к холодной мокрой стене. Чувствует, как шею что то обжигает- конечно, ядовитый коготь впивается в плоть, струйка крови не успевает докатиться до ключиц, когда ее слизывает шершавый язык. Жар проходит по телу. Занка жмурит глаза и выдыхает. Блять. Бляяяттттьь.  Чужое тело устраивается сверху-сбоку, прижимаясь, обжигая. Занка проебал все. Весь тот образ, что он старательно создавал, усердно работал день за днем, всю веру и надежды, возложенные на него, все, чего он так упорно добивался, так отчаянно пытался контролировать- все сейчас развалилось, сложилось, как карточный домик. В груди Занки все болезненно разрывается, каждый удар сердца забивает гвоздь в гроб, который он создал собственноручно, с нежной аккуратностью. Обида, боль, стыд, вина- душат, сжимают шею терновыми листьями, как колючий венок на голове у Иисуса. Занка проебался. Получил осколочное ранение прямо в грудную клетку. Пули прошли, сделав из него решето, остались внутри, разрываясь на десятки, сотни, тысячи осколков, разлетающихся и взрывающихся внутри, застревающих в легких, в свежей плоти, вспахивая ее, отравляя своим ядом. Занка плачет. Задыхается, смеется, смотрит наверх, на полоску рассветного неба окрашенного в нежно розовый, между зданиями ебливого переулка, смотрит на граффити мультяшного белого котенка с бонгом, смеется. Джаббер прав. Полностью прав. И Занка впервые выбирает принять это, раскрыться, оголить постыдную часть себя. Он поднимает руки вверх, сдаваясь. Он отпускает контроль. Позволяет Джабберу устроиться на нем поудобнее, целовать голые нервы, ключицы, шею, слизывать кровь, как преданная собака, прикусывать, оттягивая кожу, щурясь, лениво водя розовыми глазами, как хитрый кот, наблюдая, как Занка окончательно ломается. Ниджику падает в пропасть в своих глазах, падает и разбивается, как дорогой хрусталь, на ничего не стоящие блестящие осколки. Дышит прерывисто, живо, рвано, трясущиеся руки сжимают дреды. Занка позорник. Занка нихуя больше не контролирует, все вообще не в порядке. Занка не прилежный, не идеальный, не отточенный до совершенства. Занка наркозависимый пидор. В груди ноющее колющее режущее, больно, тяжело дышать, пулевое ранение пускает в него корни-когти, жестокая кровавая вишня прорастает и сжимает его сердце своими лапами, высасывает кровь, как кисло сладкий сироп. Перед глазами все плывет, разум то теряет, то находит ясность, а Джаббер тоже пахнет чем то кисло-сладким, энергетиком, или ягодами, которые забродили-переспели и теперь тянутся кислым, терпким шлейфом легкой винной гнильцы. Занка прижимает его к себе, цепляется, впивается ногтями, сжимает, тыкается холодным носом в шею, отчаянно вдыхает этот кислый запах, и кажется, окончательно сходит с ума от боли, режущей его изнутри.  Если бы Джаббер был девушкой, все было бы проще.  Пары рук сжимаются, и они сливаются в одно единое, как змеи, обвивающие друг друга, желая уйти в могилу вместе, как два оголенных провода, которые заберут с собой в могилу и других.  И слезы заканчиваются. Истерика, смех, дрожащие, отчаянные вдохи и выдохи прекращаются. Занка вдыхает полной грудью и наконец то выбирает себя, выбирает быть здесь и сейчас. Выбирает жить. Решение дается нелегко, но как только принимается- наступает оглушающее спокойствие. Пьянящее, как будто буря закончилась в одно мгновение, и теперь он стоит посреди поля, полного разрушенного хлама, что когда то был невероятно важен, но сейчас не имеет никакого смысла.  Занка прижимает Джаббера ближе, касается губами лба. Вонгар облизывается, сжимает воротник Ниджику, движением слегка вдалбливает его в холодный асфальт, прежде чем впиться губами. Кислый вкус гранатового, вишневого энергетика смешивается с металлическим вкусом крови, пыльным земляным привкусом грязи, которая мажется по их лицам с кровоподтеками, разбавляется каплями дождя. Языки переплетаются, проводят по клыкам, пальцы сжимаются на затылках, и Занка на секунду думает, что сейчас Джаббер перевозбудится, случайно активирует манкиру и прикончит его. Потом думает, что был бы не против.  Парни тяжело дышат, отстраняются, Ниджику приподнимается на локтях и опирается спиной о стену, Джаббер устраивается поудобнее, ложась сверху, по свойски раскидывая ноги и руки в грациозном трипованном беспорядке, слизывает кровь с чужой шеи, целует, кусает, повторяет опять.  Больно, грязно, нежно, смазанно, живо, резко.  Хочется еще больше, еще сильнее.  —Знаешь, я.. я думаю, я правда был бы не против сражаться с тобой.  —24/7?  —Идиот. 12/6. Один выходной.  Занка мягко накручивает дреды на палец, рассматривая их, золото приятно блестит, и нихуя себе, насколько же у него на самом деле длинные волосы.. Джаббер не двигается. Лежит на нём, тяжелый, горячий, расслабленный, как кот, который наконец-то нашёл место, где можно вырубиться. Глаза полуприкрыты, зрачки всё ещё расширены, но дыхание становится ровнее. —А что ты будешь делать в выходной?-бормочет он куда-то в ключицу Занки. —Спать- Занка отвечает не думая, усмехается, и в этой усмешке нет ни горечи, ни злости. Только усталое, вымученное тепло —Или молиться. Чтобы ты не сдох к понедельнику. Джаббер тихо смеётся- грудью, вибрацией, и этот звук разливается по телу Занки, заполняя трещины, которых там, кажется, уже не счесть. —Не сдохну- обещает, и голос звучит непривычно серьёзно —Я живучий. Как таракан. Только красивый. —Тараканы не бывают красивыми. —А я бываю. Занка не спорит. Пальцы всё ещё перебирают дреды, спутывают, распутывают, гладят. Занка никогда не спорил ради спора, всегда выслушивал чужое мнение, спокойно принимал его, если оно казалось правильным. Голубые глаза медленно проходят вниз, смотря на прикрытые розовые, на губы, на клыки, на тонкие брови, черты лица, резкие, не аккуратные, но четкие, какие то.. какие то.. родные, и.. да красивые пиздец. Модельные. Яркие. Живые. Резкие. Подходящие Джабберу.  Минуты идут то ли слишком долго, то ли слишком быстро. Занка не хочет, чтобы они кончались. Хочет, чтобы этот момент продлился еще дольше, не хочет отпускать эту болезненную ядовитую нежность. Джаббер прижимается ближе, запускает пальцы в светлые волосы, гладит, перебирает, и Ниджику закрывает глаза, чувствуя, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как тело перестаёт быть полем битвы и становится просто телом. Его телом. Которое, оказывается, может не только драться и ломаться, но и чувствовать. Принимать. Любить. Небо светлеет. Розовый сменяется золотым, золотой - бледно-голубым. Где-то далеко стихают крики, смолкает лязг металла, и наступает та самая тишина, которая бывает только на рассвете, когда мир замирает на секунду, чтобы решить: жить дальше или нет. Обычно именно в эти тихие моменты мужчины выходят на балкон, чтобы задумчиво покурить перед работой, насладиться этой тишиной, набрать воздуха в грудь еще на один тяжелый день.  —В следующий раз я на тебе живого места не оставлю.  —Обещаешь?  —Да.  —Буду ждать  Джаббер с предвкушением прикусывает губу, растягиваясь в довольном оскале, потягиваясь всем телом и устраиваясь поудобнее, зарываясь лицом в грудь уборщика.  На рассвете вандалы были разбиты, группировка распущена.  Занка не знал, насколько пророческими станут его слова, что обещание, данное Джабберу, станет их проклятием.