Это любовь

Настоятельно советую включить "Exit Music"- Radiohead Дни проходят один за другим, бренно, скучающе тянутся, как опавшие в воду, скорченные осенние листья, мокрые, грязные, обессиленные, безвольно плывущие по течению.  Джаббер исчез. Его нет. Нигде.  В груди тоже что то болезненно, скучающе тянет, щемит, завывает, как грустная скрипка. Что то пустует. Чего то не хватает. Отчаянно, болезненно не хватает. Однажды оголенные от искренности нервы, напряженные, как струны гитары, запылились, высохли на воздухе, как заветрившееся мясо, оставленное на воздухе не прикрытым, как затянувшаяся рана, все еще обнаженная, но с натянутой, сухой кожей, явно отличающейся по цвету. Кожей, которая позорно выделяется, от которой стыдливо извиняющеся-неловко отводят глаза, кожей, которая никогда не станет прежней. Рана, затянувшаяся со временем, которая будет ныть перед дождем, рана, сковывающая движения, рана, которая постоянно чешется, прося обратить на нее внимания, прося приласкать или добить окончательно, сделать что угодно, но не закрывать на нее глаза. Рана, рванная, осколочная, та самая, что однажды разорвала все внутренности, раскроила, разрезала сердце когтями лезвиями.  Занка потерялся. Запутался. Иссох. Разбился на тысячи осколков в тот злополучный день от касаний Джаббера, и так и не смог собрать себя по частям.  Потрескавшиеся, бледные, обветренные губы отчаянно прильнули к сигарете, к которым Ниджику пристрастился в последнее время. Шоколад ярко раскрывается, касается языка, отливает горечью по телу, застревает в легких, обжигает глотку, саднит. Горько. Занка не любит горечь, но к этой почему то остается благосклонным, падает в ее объятия, позволяет окутать плотным одеялом, запивает кислым гранатово-вишневым соком, ласкает вкус на языке- не то.  Не то.  Рассматривает плавный дым, тянущийся вверх, белый тлеющий пепел, впивается глазами в этот красно-оранжевый огонек, представляет вместо него мелкие искры от бьющегося металла, почти ухватывает кончиками пальцев это чувство, как будто возвращает себе ту небольшую пропавшую часть, но слабый, дрожащий пепел затухает, разлетаясь по ветру, жалкий огонек исчезает, не в силах заменить те безумные, яркие, уверенные искры, когда то летящие от ударов посоха и когтей.  Занка достает новую, затягивается сильнее, быстрее, рвано выдыхает, запивает кислотой- не то. Сжимает сигарету между пальцами, прокусывает губу, слизывает кровь, долго, с силой затягивается, сжимая ее между зубов, пытаясь впитать как можно больше едкой горечи, горло ноюще плачет и скулит, к губам подносится кислый энергетик. Отчаянные, резкие, быстрые движения прекращаются, когда Занка, прикрыв глаза благоговейно замирает, сердце отстукивает бешенный ритм в ушах. На долю секунды он чувствует не тот же, но болезненно похожий вкус чужих губ на своих. И Занка растворяется в этой боли, сидит, покачиваясь, дрожащими руками тушит сигарету об асфальт, полную дымящихся предыдущих попыток. Это пиздец как жалко.  Занка смотрит на граффити напротив себя, мультяшный белый кот с бонгом смотрит на него насмешливо, оглядывает нескончаемые бычки, валявшиеся на полу, на половинки сигарет, которые парень оставлял, не зная, для кого. Вернее не признавая, знал он слишком хорошо.  Ниджику бьет стену. Сука.  Джаббер исчез. Растворился в этом городе, как только вандалы, как стайка помойных крыс, или тараканов, разбежались от включенного света.  Сначала было хорошо, сначала Занка чувствовал приятное предвкушение от предстоящей встречи, усердно тренировался, думал, что немного времени не помешает, чтобы стать сильнее. Спустя недели стало болезненно неприятно, ожидание томило, мариновало, как мясо долгой выдержки, неприятно коптило дымом в легких. Спустя месяца стало откровенно больно. Скучно. Пусто. Страшно.  Спустя год стало злобно. Раздраженно, обижено. Стоило бы забыть, отпустить, оторвать и плюнуть, и парень постоянно говорил себе это, и от этого становилось только более тошно. Только более надрывно. Ничтожно.  Люди никогда не исчезают бесследно, частичка их останется в памяти, в запахе сигарет, во вкусе кислого энергетика, в местах, в общих интересах, в драках, где то на подкорке мозга, которую хотелось бы выскоблить ложкой, стереть все, чтобы попустило. Но Занка не стирает. Занка бережно хранит все, протирает от пыли, целует на ночь, перебирает воспоминания, как страницы потрепанного альбома, боится забыть любую деталь. Хотя бояться на самом деле нечего, Джаббер стоит перед его глазами каждый раз, когда он моргает, когда засыпает, когда просыпается, когда сражается. И Ниджику взбешен. Тем, что дредоволосый забил на него, а он не может. Тем, что Вонгар душит его не только присутствием, но и отсутствием. Тем, что он заставляет его сходить с ума, изводить себя, искать его в прохожих- и самое страшное, когда найти почти получается.  Потому, что он почти нашел, и этот момент, полный надежды, ужаса и отчаяния еще не раз приходил к нему в кошмарах, которые он теперь смотрит как привычное ночное шоу.  Когда он, возвращаясь с очередного, наскучившего, однотипного задания с уборщиками, резко почувствовал в толпе запах переспевших кислых ягод, на губах появился привкус крови, горечи и гранатового энергетика, когда глаза выцепили фиолетовую толстовку и дреды- мир остановился, дыхание захватило, сперло, по телу пробежали мурашки вперемешку с дрожью и болезненным током, и мир действительно остановился, умер, при виде прохожего, на секунду напомнившего, показавшегося знакомым на Джаббера. Ниджику тогда застыл, как олень перед мчащейся фурой, перевел растерянный взгляд на слегка поднятую вытянутую руку, перевел обратно на место, где секунду назад был незнакомец и долго смотрел ему вслед, пока тот не исчез в толпе. Пока рука Рию не легла на плечо, а непонимающие глаза не уставились в резко побледневшее лицо, потерявшее всю краску. Занка тогда отмахивался и оправдывался, но уборщики все понимали, кажется, даже Рудо допер, что происходит, а значит, ситуация была слишком очевидной. И слишком отчаянной, раз Занка, мастер по части скрывания эмоций и переживаний, так проебался.  Ниджику ненавидит это. Ненавидит то, как сердце болезненно ноет и поет от мысли о бывшем вандале. Как тепло становится где то в груди, как трепетно и волнительно в животе. Ненавидит то, что он любит, а Джаббер.. а Джабберу похуй. Джаббер наверняка сторчался где то в подворотне, забыл обо всем, что между ними было, что из когда то связывало, о драках, о разговорах, о ебаной зависимости, о поцелуях, о болезненной нежности, он наверняка нашел себе другую игрушку, наверняка какую нибудь дешевку, мефедроновую давалку. Занка ненавидит то, что чувствует себя героиней слезливой тупой мелодрамы, которая ноет по бывшему.  Ненавидит, как жалко и ничтожно себя чувствует, как выглядит. Ненавидит, что сам обрекает себя на эти страдания, выбирая помнить Джаббера, но лучше уж так сдохнуть, чем никого никогда не любя. Он привычно идет к "их месту", ставшему проклятой точкой отсчета в его жизни. Ноги сами несут его в ебучий переулок, приснившийся ему однажды в трипе от ядовитых энергетиков и теперь преследующий, ебучее граффити, притон по соседству, откуда постоянно слышны оры и ругательства, обколотые накуренные шлюхи, держа в руках вещи, что у них есть, на дрожащих, косящихся ногах и почти "модельной" походкой выползают из номеров отеля, где оказывают свои услуги за дозу. Занка ненавидит этот район- ебучее гетто. Грязь, моральная и физическая, все виды грязи собираются здесь, биомусор.  Воняет рвотой, кислой, едкой. Граффити мозолят и разьедают глаза, псевдоинтеллектуальные, пиздострадальческие надписи на стенах вызывают у Занки только желание закатить глаза. Его не заводит эта эстетика уличных банд, двенадцатилеток, наперегонки бегущих с сигой между зубов в гнилое, черное будущее, больше похожее на бесконечный комар. Моральное разложение личности. Гниение заживо.  Советую включить "Искренности"- yef, Badda Boo Занка закуривает, зажигалка щелкает несколько холостых, прежде чем загорается огонек. Дрожащие руки закрывают его от ветра, спасают, сохраняют в болезненных объятиях, позволяя обжечь пальцы. Он уходит в мысли слишком глубоко, и все тело вздрагивает, а земля уходит из под ног, когда он слышит до боли знакомый голос сбоку.  —Эй, красавчик, сиги не найдется?  Голова медленно поворачивается, хотя голубые, стальные глаза сверлят Джаббера еще с первых секунд, когда Занка почувствовал его присутствие.  —Скучал по мне, Зан-Зан?  Хриплый, сиплый голос, как будто по глотке драли наждачкой, дразняще тянет гласные, розовые глаза с красными разводами от полопавшихся каппиляров и широкими зрачками щурятся, смакуя на языке вкус ярости парня напротив. Джаббер вальяжно опирается на стену, пошатываясь, разъезжаясь в улыбке, белый кот, с черной мордой, до этого лежавший на его плечах, как попугай на плече у пирата, покидает тонущий корабль, спрыгивая на асфальт и мелкой трусцой отходя от парней.  Занка не шевелится, желваки отчаянно ходят под кожей, зубы стискиваются до неприятного, мерзкого скрипа, сигарета в руках ломается на две части от напора сжимающихся пальцев, костяшки белеют, трясутся. Ни Ниджику, ни Джаббер, не ожидают скорости, с которой размахивается рука, оглушительная пощечина раздается эхом по грязному, задрипанному переулку. Занка не понимает, что сделал, до того момента, пока тело не дергается само, не сокращает расстояние между ними. Вонгар шатается, делая шаг назад, слизывает кровь, пошедшую из разбитой губы, касается рукой саднящей щеки, поднимает расширенные глаза наверх. Вторая пощечина становится еще более звонкой, твердой, ожесточенной. Джаббер заваливается на стену, медленно опускается, собирая потрепанной, замызганной толстовкой всю грязь.  —Ты! Ссука, ты!- Занка шипит, рычит сквозь стиснутые зубы, показывает клыки, впивается руками в воротник Джаббера, вбивает его в стену- Ты, блять, такой жалкий! Ты, ты блять! Ничтожество!  Удар следует моментально, но останавливается слегка дрожащей от напряжения рукой около возбужденных розовых глаз, загорающихся фиолетовым светом, глаз, в которых снова появляется азарт, снова появляется та воля к жизни.  Джаббер хрипит, другой рукой все еще потирает щеку, смотрит в яростно-холодные глаза напротив  —Ххаа.. Охренеть- прикусывает губу, рвано выдыхает, и в этом выдохе- хрип, свист, что‑то надорванное. —А ты все так же.. с первого удара сразу в сердце  Занка замирает. Кулак занесён, дрожит в сантиметре от лица, и Джаббер смотрит на него снизу вверх, и в этих мутных, розовых глазах вдруг вспыхивает то, чего Занка надеялся увидеть больше всего. Жизнь. Желание. Азарт. —Ну давай же- шепчет Джаббер, и голос становится ниже, опаснее, будто сквозь грязь и ломку прорывается что‑то настоящее. —Не останавливайся. Я знаю, ты хочешь. Занка отпускает ворот. Джаббер оседает, но не падает- успевает опереться рукой о стену, и в тот же миг его пальцы удлиняются, покрываются фиолетовым свечением. Манкира активируется с тихим, звенящим щелчком, будто кто‑то щёлкнул по хрустальному бокалу. —Ах ты..- Занка отшатывается, но поздно. Когти прочерчивают воздух там, где секунду назад была его грудь, и он чувствует, как жжёт, как яд въедается в кожу сквозь распоротую одежду. —Не злись- Джаббер ухмыляется, вставая, шатаясь, но держится —Ты же сам хотел драки. Или только бить умеешь, а получать- нет? Занка сжимает зубы. Рука тянется к Прекрасной Ассистентке, и металл отзывается привычным холодом в ладони. Посох раскрывается, ловит тусклый свет фонаря, и в этом движении- вся его ярость, вся боль, вся тоска. —Скотина. Удар прилетает в плечо, Джаббера разворачивает, но он не падает, цепляется когтями за стену, оставляя глубокие борозды, и тут же бросается в ответ. Когти скрежещут по металлу, искры летят в лицо, и Занка чувствует, как адреналин взрывает кровь, как всё лишнее- страх, обида, пустота- сгорает в этом бешеном ритме, как сердце барабанит в ушах, движения резкие, быстрые, необдуманные, самостоятельные, Занка порывается навстречу, больше нет идеальности, нахуй эту отточенность, нахуй все, чему он учился до этого. Ниджику яростно летит, светится под мигающим красным, ржавым фонарем, впивается посохом в Вонгара, откидывает в мусорные баки, заставляя их разлететься —Вот так!- орёт Джаббер, и в голосе- восторг, дикий, первобытный. —Вот так, Занка! Я то уж думал, что ты меня разлюбил! Он восхищенно впивается в него глазами, пытаясь сожрать заживо, ловит каждое движение, покачивание сережек, рвано вдыхает полной грудью дрожащий, напряженный, разрывающийся от вибраций воздух, раскаленный, заряженный ионами, готовый прогреметь мощнейшей грозой, пришибая Джаббера насквозь холостой молнией, поджаривая до корочки. Занка выглядит как казино, как три семерки, как флеш рояль, и Вонгар готов поставить олл-ин, даже не зная своих карт, лишь бы посмотреть на то, как ходит, атакует, раскрывается этот стальной, синий, чистый и яркий взгляд.  Они кружат по переулку, ломая ящики, разбивая стекла, и каждый удар — как признание, как молитва, как поцелуй, которого они оба боялись. Сердце бешено стучит, в ушах набатом, намеревается разорвать перепонки, как колокольный звон. Занка отчаянно бьёт, рвет и мечет, и каждый удар забирает кусок той ледяной пустоты, что сковала грудь. Каждый удар освобождает все его чувства, копившиеся эти долгие, блядские 365 дней. Джаббер пропускает удар в корпус, сгибается, кашляет, вонзает когти в предплечье, и Занка чувствует, как яд вливается в кровь- жгучий, знакомый, до боли желанный. Вонгар хрипло выдыхает, кажется, каждый вдох булькает кровью в пробитых легких, и Занка слышит это  —А ты прям как ахуенное вино, с каждым годом все лучше!  Ниджику собирает подкашивающиеся ноги и руки в кучу, бросается вперед, пошатываясь, теряя силу, сжимает клыки, бьет так, как может, со всей силы впечатывает его в пол, приковывает посохом, рогатка держит шею Джаббера на земле —Не нужно было бросать меня выдерживаться и настаиваться на год, чтобы это проверить, сукин ты сын!  Голос срывается на хрип, и в этот момент мир дергается. Занка чувствует, как пальцы разжимаются, как посох выскальзывает из ослабевшей хватки. Джаббер не пытается встать, смотрит снизу вверх, и в глазах фиолетовое марево, которое расползается, затягивает, заполняет собой всё пространство. — Занка.. - голос Джаббера звучит отдалённо, будто из-под воды. — Ты.. чувствуешь? Ниджику хочет ответить, но слова вязнут в горле. Холодный асфальт принимает его в нежные объятия, когда он обессиленно валится с ног. Он чувствует. Как яд растекается по венам, как тело становится лёгким, невесомым, как стены переулка начинают дышать, пульсировать в такт сердцу. Сука. Ссууккка.  Дредастый тянет руку, и Занка видит, как когти медленно втягиваются обратно, как пальцы, изломанные, дрожащие, касаются его колена. — Ты как?- хрипит Джаббер, и в голосе странная, незнакомая нежность —Не хочешь меня добить? — Заткнись- выдыхает сквозь сжатые зубы Занка, и это единственное слово даётся с трудом. —Ты тварь, Джаббер. Тупая, абсолютно тупая тварь. Ты тогда сказал, что будешь ждать, когда я надеру тебе зад. Ты это имел в виду? Встретить меня спустя год, угашенным в хлам? Ты не то, что скатился по социальной лестнице, ты, блять, прыгнул в шахту лифта, чтобы наверняка. Ты просто..  —Уебище.- голос Джаббера звучит непривычно спокойно, понимающе- Это я, да. Минуты молчания тянутся одновременно быстро и слишком, мучительно долго, капают, как ледяные капли на лоб заключенным, впиваются в сознание, старая добрая пытка. Яд пульсирует в висках, отдает онемением в конечностях, Холодом во всем теле, галлюцинации становятся ярче, плотнее, и вот уже они не в переулке, а на берегу моря, и волны лижут камни, и небо горит бордовым закатом. —Красиво- выдыхает Джаббер, глядя на горизонт —Я так хотел, чтобы ты это увидел. Ещё в прошлый раз. —В прошлый раз?— Занка поднимает бровь — Ты про какой то свой трип? Меня там не было.  — А мне казалось, что ты был. Ты всегда со мной, когда я под кайфом. Приходишь, садишься рядом, трогаешь мои руки. И я думаю- если я умру, то умру с тобой, и на душе так приятно становится.. Занка поворачивается к нему, в глазах страх смешивается с горечью, злобой и отвращением, застревающем комком в горле, слова не идут. — Не смей умирать, — наконец выдавливает он. — Не смей, слышишь? Я не для того искал тебя год, чтобы ты сейчас… Он не договаривает. Джаббер вдруг вздрагивает, и закат меркнет, мир снова становится серым, вонючим, настоящим. Дыхание сбивается, едва ласкает воздух, поверхностное, прерывистое.  — Занка..- шепчет он, и в голосе — не боль, а какое-то удивление — Что-то.. не то.. Занка заглядывает в его лицо, бледное, серое, с синевой на губах, переводит взгляд на стеклянные, тусклые, рыбьи, закатывающиеся глаза, тело становится тяжёлым, ватным, и земля уходит из под ног, мир переворачивается, холодная дрожь прошибает током, проходит по позвоночнику  — Джаббер!- он хватает его за плечи, отчаянно, рывками трясёт, хрипит, чувствует, как слова перестают формулироваться, мысли оседают тяжелым грузом, сердце бешено колотится, страх прошибает как ток каждую часть тела, соревнуясь с нейротоксином, плавящим мозг- Джаббер! Ты! Ты не смей! Дреды волокаются по грязной земле, дыхание хриплое, редкое. Он пытается что-то сказать, но изо рта вырывается только булькающий звук и струйка крови  Бледный? Передоз? Занка перебирает в голове тысячи вариантов, щупает пульс, пытается действовать быстро, но с каждой секундой собственные движения становятся все более смазанными и слабыми. Джаббер не реагирует. Он смотрит на него мутными глазами, сквозь призму странного спокойствия, как бледная, белесая покойничья пелена, кружевная фата, закрывающая лицо утопившейся невестки. Нужно отвезти его к доктору, срочно. Ниджику пробует позвонить по чокеру, набирает Энджина, но не может сказать ни слова, язык онемел, и может лишь вяло кататься во рту. Занка чувствует, как на него накатывает вторая волна, ноги и руки не слушаются, холод, дрожь, озноб, тошнота, страх, скатываются в запутанный, судорожно дергающийся в конвульсиях комок, застревавший в горле, не дающий дышать. Перед глазами все меркнет, плывет, темнеет и снова появляется, моргает вспышками, кошачье мяуканье доносится сквозь толщу воды все отчетливее, Занка с трудом поднимается на предательски шатающихся, подкашивающихся ногах, тянет Джаббера на себя, закидывает на свою спину, с грохотом падает, шатается, снова поднимается, полуползком, на коленях, встает, тащит Вонгара, валится на землю, чувствует, как итак прилипшая от крови одежда намокает от воды из лужи, к горлу подкатывает тошнота, и Занка не находит сил себя сдерживать. Умывается прямо из этой лужи, чувствует запах бензина. Вытирает рот, поднимается, тащит Джаббера. И так по кругу, по кругу, по кругу, по бесконечному кругу ада, который они сами для себя выбрали, ползет, цепляясь зубами за землю, выбраться, лишь бы выбраться из этого злоебучего переулка, оставить позади белого кота на граффити. Спастись.  Спасти. Белый снег, кружась в легком вальсе с ветром, падает на грязный, мокрый асфальт, растворяется в лужах бензина.