Белый шум

      С того вечера многое изменилось.       Илья словно сам не до конца осознавал, что же именно. С глаз словно будто пелена постоянного гнева и бессилия, но теперь голову застилал другой дурман — почти благоговейный.       Они оба, видимо, простили себя. Малинин за своё бесконечное самотерзание, ранящее и его самого, и окружающих людей, а Пётр, наверное, за то, что никак не мог вытащить его из этого поглощающего болота. Илья стал дышать глубже, чувствовать свободу — и четверные вернулись. Он больше не убивался так с этого злополучного сальхова, буквально на днях стал чистейше выезжать лутц и флип. Илья не думал о проклятом интервью собственных родителей, порочащим и его честь, и честь его нового тренера. Абстрагировался по совету Петра.       Илья стал вновь улыбаться, отрабатывать элементы без страха и ужаса перед очередной ошибкой — и с Петра словно тоже упал груз его неудачи как тренера. Его плечи будто вновь расправились, и красивая, прямая осанка, на которую так часто ненароком заглядывался Илья, вернулась.       Они просто пообещали друг другу держаться, и Илья будто всё ещё чувствовал в своих руках тепло Петра. Ощущал его, когда засыпал один в своей снятой квартире. Ощущал его, когда пил один кофе на набережной и небрежно касался холодной воды рукой. Ощущал его, когда накатывал вновь и вновь короткую, протягивая руку к воображаемой Эвридике. Илья стал снова смеяться над шутками Марселя, не проводя всю тренировку исключительно в самокопании.       — Лилиан… Покажи ещё раз… — ноет Марси, стараясь снова и снова повторить за их тренером хореосвязку для своей свежей короткой. Видимо, амплуа страстного партнёра Ильи село на него тогда как влитое, и Пётр с Лилиан единодушно решили поставить для ученика танго. Илья успел добродушно поныть, что другу поставят что-то огненное и сексуальное, а ему придётся кататься под страдания скрипки и лить слёзы по несуществующей женщине, на что Пётр лишь закатил глаза и погнал его на очередной лутц.       — Марсель, сосредоточься! Последний раз! — Лилиан не могла скрыть своего раздражения и показывает связку ещё раз, но Марсель не следит за её коньками — вместо этого он откровенно пялится на её слегка злое, усталое лицо. Практически любуется с крайне мечтательными искрами в глазах. Она заканчивает элемент и выжидающе смотрит на него, на что фигурист лишь устало вздыхает:       — Что так сложно-то…       Лилиан возмущённо вспыхивает:       — Сложно?! Может, будешь смотреть на мои ноги? Я не понимаю, у меня на лице что, что-то вскочило? Марси!       Марсель предательски тает в смущённом багровом румянце — абсолютная катастрофа, нельзя же, чтобы твоя хореограф-постановщица поняла, что она тебе ужасно нравится! Илья понимает, что друга надо спасать, поэтому фигурист быстренько подкатывается к ним и с улыбкой выдаёт:       — Может, если тебе та-а-а-ак сложно, махнёмся программами? Я буду мачо в растёгнутой красной рубашке, а ты страдать по… кому-то там.       — Обойдёшься! — ворчит Марсель. — Я… Я просто плохо спал.       Илья пожимает плечами, наматывая очередной круг вокруг друга:       — Листать тиктоки меньше на ночь надо, у тебя под веками наверняка рябят вспышки эдитов с собой любимым.       — Буду тебе их все слать, чтобы тебе было легче на меня дрочить!       Ого.       Лилиан возмущённо ахает и слегка отпихивает смеющегося Илью в сторону и возмущается:       — Так, Малинин, тебя вроде бы хотел подозвать Пётр! Не мешай, у нас с Марселем и так дела не очень идут. Всем за работу!       Небольшая перепалка, вроде бы, выводит Марси из его расхлябанных мечтаний, и он с раззадоренным видом пытается отработать сложнейшую, по его словам, связку снова. Илья же едет к Петру, который как раз делает очередную из многочисленных пометок в своём напрочь исписанном ежедневнике. Опять вычисляет градусы, дуги, что-то едва слышно напевая себе под нос. Может, на немецком? Петру, вроде бы, раньше нравился немецкий рок.       Бабушкин граммофон из Питера привычно ютится сбоку.       Малинин слегка стучит кончиками пальцев перед лицом погружённого в свои исчисления Петра, и тот наконец поднимает голову. Он сразу начинает объяснять ему на русском, без каких-либо подводок и тушеваний:       — Можем улучшить твой лутц. У тебя всегда было хорошее ребро, но его можно и нужно углубить для амплитуды прыжка. Смотри, если мы сделаем заход с шагов, а затем…       Илья внимательно кивает и прислоняется к бортику, вглядываясь в записи Петра. Пальцы с перстнями шустро скользят по строкам, обозначая математику его прыжка, и Илья старается всё это понять и переварить, правда, но его глаза следят не за цифрами и градусами, а за руками Петра —  как они сжимают ручку, касаются бумаги, как красиво очередная пара колец обнимает его пальцы. Как уютно устроился на одном из них его собственный подарок. Такие же, наверное, холодные.       Илья внезапно понимает.       Пётр перестал касаться его. Они тогда разомкнули объятье, и Гуменник поднял на него тяжёлый, тут же ускользающий взгляд. И с тех пор не касался его. Больше никаких держаний за локоть или ладонь при отработке элемента, попыток самостоятельно поставить руки в необходимую позицию. Он провёл его тогда через эту дорожку Орфея и Эвридики — и всё, больше и пальцем к нему не притронулся.       Почему? Тренер думает, что ему это противно? Что это невежливо? Да, Илья вёл себя грубо, нетерпеливо, но если это часть подхода Петра, если ему банально нужно держать ученика за руку — то это необходимая часть процесса. Нет-нет, в этом же нет ничего зазорного, почему он перестал так делать?       Илья нервно сглатывает, когда Пётр поднимает на него выжидающий взгляд. Он, наверное, что-то спросил, а Илья стоит и думает лишь над тем, почему тренер перестал держать его за ручку. Малинин неловко переспрашивает:       — Какой вопрос?       — Тебе понятно, какой должен быть угол? — терпеливо повторяет Гуменник.       — В целом, да. Можно попробовать.       Пётр глядит на него будто бы с подозрением, и Илья вновь проклинает себя за неспособность избавиться от навязчивого, сука, вожделения к тренеру, который ему, вообще-то, в отцы годится. Что же с ним натворила эта Олимпиада, как же он умудрился привязаться к новому тренеру именно в таком плане? Это всё пресловутые стресс, это всё ненависть к себе, это всё желание быть любимым и нужным снова. Почему Пётр перестал касаться его? Почему?       Илья поджимает губы, стараясь избавиться от хаоса в своих мыслях, а Пётр вроде бы вновь расслабляется и переводит взгляд на упорно отрабатывающего хореографию танго Марселя. Гуменник вдруг со странной тоской в голосе подмечает:       — Я очень рад, что у тебя тут есть друг.       — Марси? Да, меня бы тут вообще, наверное, с вами не было, если бы не он.       Пётр согласно кивает и продолжает:       — Когда я переехал сюда из России, здесь у меня никого не было. Лучший друг остался дома, в Питере. Очень просил меня вернуться, говорил, что… Что мы всё исправим. Ещё одна подруга тоже уехала, но в Италию. Редко видимся.       — Это вы мне говорите, чтобы я его ценил?       Гуменник усмехается и качает головой:       — Да нет. Просто захотел рассказать.       Илья внезапно понимает, что совсем мало о нём знает. Он знает испуганного, забитого мальчишку из своих видений, который, как ему кажется, является Петром, но Малинин никогда не считал себя ясновидящим. Это наверняка был бред его подсознания, проецирующий собственный стресс в мрачных сновидениях. Он ничего не знает о реальном Петре. Только три факта: Гуменник - тренер с уникальными методиками, он слабо слышит и когда-то он был великим Олимпийским чемпионом. Всё.       Пётр вдруг выдыхает:       — Ладно уж. Иди работай над ребром…       Но смелость зарождается внутри и выливается в одно робкое, но необратимое решение.       Илья проводит своими пальцами вдоль его. Мимолётно задерживается, специально задевает руку в сумбурном, но заметном жесте. Попытка поддержать, показать, что он умеет слушать, что он рядом и тоже скучает по теплу, так сильно до безумия и звона в ушах хочет тепла. Илья даёт разрешение касаться его вновь. Холодные пальцы вновь словно бы теплеют на мгновение.       Пётр же едва ли не бледнеет и мгновенно убирает руку под стол. Илья хочет провалиться сквозь землю от смеси стыда и непонимания его очевидного ужаса. Голос Гуменника будто жёсткий, непривычно холодный, дрожащий, звенящий от этого внутреннего льда. Словно Пётр позволил себе открыться на мгновение — и он тут возводит новую нерушимую стену, отгораживаясь от Ильи.       — Илья, ребро. Работай, пожалуйста.       Малинин проводит конец тренировки, работая до дрожи в коленях от усталости и усиленных стараний сделать всё идеально с первых попыток. Лишь бы снова не подъезжать сегодня к тренерскому бортику.

***

      Илье надо было проветрить голову после тренировки, поэтому он с радостью и облегчением принимает предложение Марселя и Софи прогуляться по набережной Азура. Начало августа было удивительно прохладным, поэтому пришлось закутаться в лёгкие плащи и идти быстрым, согревающим шагом.       Марсель продолжал сетовать на свою невзаимную любовь:       — Вот как вы думаете, если я ей признаюсь, хотя бы намекну, она мне врежет?       — Она не имеет права, — закатывает глаза Софи, — ты её ученик. Но у неё есть парень…       Марси чертыхается и задумчиво смотрит на гладь реки, и Илья спешит слегка придержать его за локоть — бросится ещё с горя в воду, придурок. Малинину, честно, очень бы хотелось дать ему какой-нибудь дельный совет, как перестать убиваться по своему тренеру, но только вот беда — Илья на данный момент находился в абсолютно аналогичной ситуации, только даже остальным ребятам рассказывать об этом было слишком стыдно.       Софи же старается задавать логичные вопросы:       — Что именно ты к ней чувствуешь? Страсть? Вожделение? Тебя что, заводит именно то, что она тебя старше?       Илья высовывает язык и морщится, но в голове пытается ответить на эти вопросы сам, раз уж они с Марси такие неудачливые братья по несчастью. Он считал Петра красивым — Илья когда-то смотрел его старые прокаты и мог смело признать, что возраст был ему даже к лицу. Ещё более резкие скулы, острые линии и прямая осанка создавали образ выточенной из камня, но ожившей статуи. Это было прекрасно, и Илье хотелось всего этого коснуться, но аккуратно, чтобы не разбить. Водить руками, ласкать, быть ближе и ближе.       Илья хотел его, потому что Пётр был похож на музейный экспонат, который нельзя было трогать. Но безумно хотелось, а Илья всю карьеру, всю жизнь мечтал преодолевать запреты.       Марсель наконец отвечает на вопрос Софи:       — Да я сам не понимаю… Она очень красивая, и мне нравится её характер, какая она ответственная, властная. Мне бы хотелось ей довериться во всём.       — Ясно, — ведёт бровью Софи. — Мне кажется, что тебе просто хочется, чтобы о тебе заботились. Но у неё много работы — и у нас на катке, и в театре. Она устаёт. Ты бы смог подставить ей своё плечо?       Илья уже пытался показать Петру, что он больше не будет от него бежать и даже готов быть рядом — но уже тот в свою очередь стал пятиться от него как раненый зверь от охотника. Наверняка он думал, что тренеру и ученику не стоит дружить, и первый должен оставаться опорой и маяком для второго в спорте, но Илью же эта мысль лишь задевала. Это было несправедливо — он хотел понимать Гуменника лучше, он хотел разобраться в своих снах.       Он хотел увидеть этот мир глазами Петра — так, как это умеет делать только он.       — Ну, если бы она позволила… Просто я понимаю, что я совсем для неё ещё мальчишка, наверное, — задумчиво проговаривает Марсель.       Софи согласно кивает и отвечает:       — Верно. Мне кажется, тебе стоит от неё отвлечься. Ты сегодня вообще на тренировке был сам не свой.       — Лучше бы я в Илью влюбился, — ворчит Дельмон, косясь на притихшего друга, — у него нет девушки, по барам даже перестал шарахаться. Богатый. Водил бы меня по ресторанам Гренобля.       — Ав, бедный и голодный бронзовый призёр Олимпийских игр, — фыркает Илья, наконец отлипая от его руки, — я бы с тобой даже один чупа-чупс не лизнул, не то, что встречаться.       — Но танцевали мы вместе просто прекрасно, признай…       Опять завязывается ненавязчивая болтовня ни о чём, и Илья вроде бы ненадолго отвлекается и позволяет себе просто посмеяться с друзьями, но его мысли продолжают возвращаться к зелёным глазам и копне каштановых волос, собранных в длинный хвост. К холодным рукам и перстням. К быстро убранной под стол руке.       — А у Петра-то кто-то есть? — вскользь спрашивает Илья с нервным смешком, стараясь замаскировать свой вопрос под неловкую, странную шутку. Марсель и Софи сначала неловко смотрят на Илью, а затем смущённо переглядываются, и Илья начинает переживать ещё сильнее. Сейчас ещё внезапно окажется, что он в секрете женат и является счастливым отцом пяти детей.       — Да откуда нам точно знать, — тихо проговаривает Софи, поправляя растрепавшуюся тёмную чёлку, — он скрытный. И скорее всего одинокий.       — Я с детства у него тренируюсь, вообще не помню, чтобы он о ком-то обмолвился даже, - задумчиво продолжает за ней Марсель. — К нему на каток иногда приезжала Адель…       — Адель? — хмурится Илья.       — Ну, Аделия, бывшая фигуристка. Тоже из России, сейчас живёт в Италии. Я думал, может, у них что-то было. Она с ним очень тепло общалась.       Илья ведёт бровью и вздыхает. Италия? Наверное, это та самая подруга, которую он невзначай сегодня упоминал. Пётр обмолвился, что они видятся редко, так что, наверное, никакими отношениями там и не пахнет… Так, а в честь чего он так углублённо размышляет на эту тему? Начинает ревновать? Ещё чего не хватало. Илья устало вздыхает, и Софи вновь подаёт голос, на этот раз её тон звучит строже:       — Мне, если честно, кажется, он вообще не такой человек, которому отношения нужны.       Из её уст это звучит как приговор, клеймо, которое не свести. Малинин вопросительно смотрит на неё, и от её последующих слов у него по коже бегут мурашки:       — Он сильно психологически травмирован. Странно этого не видеть, — и она произносит это как сухой факт, как самую очевидную, неизбежную правду. Будто показывает им на осколки разбитой чашки.       — Как ты можешь так говорить? — мгновенно охает Марсель, а Илья может лишь шокировано смотреть на неё. Руссо горько усмехается и продолжает, и её глаза кажутся холодными хрусталиками голубого льда:       — Не делайте вид, что не слышали слухов, как над ним издевалась первая тренер и хореографы. Он так добр с нами, потому что сам прошёл через Ад. У таких людей нет доверия, чтобы любить.       Илья замирает всем телом. Этот спорт был слишком жесток и оставлял багровые шрамы и кровоточащие раны на всю жизнь, ломая психику и тело. Илья сам был растерзан, последние полгода он чувствовал, словно лишается рассудка — и иногда он задавался вопросом, есть ли более сломленный человек, чем он?       Вероятно, это был как раз тот, кто пытался удержать его наплаву.       Марсель поджимает губы и с настоящей болью в голосе выплевывает:       — Да это у тебя нет сил никого любить, Соф, только и можешь умничать и всех строить! Заебала. Я сам решу, и Пётр сам решит, можем мы любить или нет.       Он отворачивается и быстро идёт вперёд, очевидно, не желая больше с ней говорить. Илья растерянно окликает его, но Марси поворачивается, коротко машет им рукой и спешно удаляется, погружённый в себя.       Вот и погуляли. Слишком полный эмоциональных потрясений день.       — Марси! — слабо выдавливает вслед ему Софи, а затем поднимает напряжённый взгляд на Илью.       — Я слишком жёсткая. Всегда, — шепчет она.       — Я тоже не подарок, — пожимает плечами Илья. Между ними воцаряется неловкая, болезненная тишина — слышно лишь шум воды и дуновения прибрежного ветра. Он не имеет права её критиковать — особенно, учитывая, что именно Софи пришла к нему на помощь, когда он был на взводе во время постановки короткой программы. Малинин тихо проговаривает:       — Думаешь, лучше к Петру в душу не лезть?       — Не надо. Ты же не будешь лить кислоту в открытую рану.

***

      Каков день — такая, видимо, и ночь.       Илья опять просыпается в каком-то слишком реалистичном, тусклом сне. Разглядывает скамейки, шкафчики, разбросанные обувь и коньки — опять раздевалка.       Холодно. Очень холодно.       Пахнет потом, шуршит одежда, в уши бьют громкие голоса парней — низкие, уже взрослые, но сквозящие насмешкой и желанием унизить, растоптать.       — Ты с этим педиком дружить собрался, что ли, Владик? Тоже из этих?       Раздаётся оглушительный смех — мерзкий, как гоготание гиен. Илья выглядывает паренька, которому был брошен вопрос. Тот завязывает кроссовки, стараясь, видимо, не обращать внимания на собравшуюся на скамейке напротив компанию. Копна темных кудрей на его голове очень напоминает ему Марси, его Марси. И глубокие карие глаза тоже.       — Не педик он, — упрямо выдаёт парень. — Сами вы педики.       — Влад, не обращай внимания.       Илья слышит низкий голос — и это стопроцентно Пётр. Ещё взрослее, чем в предыдущих снах, красивее, но он сломлен. Наполненные раньше болью глаза теперь словно пусты, безразличны — просто спокойные серые, как увиденная сегодня Ильёй гладь Азура. Он безэмоционально смотрит на других парней, а затем отворачивается, когда они передразнивают его. Пётр стягивает с себя тренировочную футболку, старается быстро переодеть её, но кто-то быстро бросает:       — Блять, переодевайся в другом месте. Мы не всякие старые постановщики, мы не хотим тебя ебать.       У Ильи даже во сне спирает дыхание. Пётр молчит. Влад же подскакивает и бросается к тому, кто это произнёс. С неоткуда взявшейся силой хватает за грудки и угрожающе выдаёт:       — Ты довести человека хочешь, или что? Оставь в покое его!       В раздевалке опять со всех сторон раздаётся смех. Парень, которого схватил Влад, прямо в лицо ему чуть ли не кричит:       — Да это он кого хочет доведёт! Бедная Ирина Мироновна померла, потому что он её довёл, якобы била она его! В суд он собирался подавать, блять! Больной!       Илья с болью смотрит на Петра.       Тот наконец зажмуривается и мотает головой, начинает быстро собирать свои вещи. Просит:       — Влад, отпусти его и пойдём. Пойдём…       — Что, и Владику сосать собрался?       Влад бьёт наотмашь — не сдерживается, прямо в челюсть. Другой парень вскрикивает, выругивается и сразу же пытается нанести ответный удар в лицо, но Влад очень ловко уклоняется. Раздевалка гудит от подначиваний, от криков восторга, будто они смотрят на гладиаторский поединок, не меньше. Пётр бросается на Влада, хватает их сумки, и силой, как мелкого котёнка за шкирку, вытаскивает его из раздевалки.       Илья, насколько позволяет ему его эфемерный облик, старается быстро двинуться за ними следом.       Он будто слишком разгоняется, но в следующее мгновение он уже стоит за углом здания, на улице, и мороз опаляет его щёки. Пётр дрожит и просит:       — Не дружи со мной. Видишь, они… Они и тебя начнут прессовать… Изобьют.       — Петя… - Влад испуганно смотрит на него, касается рук, плеч, стараясь успокоить, а Пётр отшатывается, чуть ли не вжимается в стену:       — И не трогай меня. Не трогай! Вообще отвали, понял?       Влад плачет. Крупные слёзы катятся по его разрумяненному от холода лицу, и по Петру видно, как он сдерживается, чтобы не разрыдаться вместе с ним. Влад пытается улыбнуться, но эта улыбка идёт от растерзанного в клочья сердца, поэтому превращается лишь в сломленное подобие:       — Хорошо. Хорошо, Петя, я уйду.       Влад исчезает, растворяется в видении Ильи, как призрак. Пётр — нет, Петя, — шатаясь, идёт к воротам во дворе. Бредёт по снегу, и его трясёт. Он до боли сжимает лямку рюкзака, будто стараясь удержаться хоть за что-то в этом мире, и Илья старается коснуться его рукой, догнать, но безуспешно. Наконец, Петю окликает женский голос.       — Петя!... Петь, ты же аппарат свой оставил! Ты куда так убежал!       Невысокая, блондинка. Выглядит немного знакомо, Илья точно её где-то видел. Не тренер ли?       Точно. Тренер Петра. С которой он выиграет в Сочи. Илья впервые с облегчением выдыхает за весь свой беспокойный сон и пытается успокоить даже здесь бешено колотящееся сердце.       Она напряжённо, но так заботливо спрашивает:       — Зайчик, ты грустный такой, что случилось? Ты извини меня, что я на тренировке сегодня тебя так погоняла, я же пока не знаю…       — Кто? Как? — растерянно выдаёт Петя.       Женщина сначала непонятливо хмурится, а затем терпеливо, с доброй улыбкой повторяет:       — Зайчик. Что, не нравится? Взрослый уже?              Петя обессиленно валится в руки тренера, прижимаясь всем телом, и в ответ слышно лишь умилённое воркование. Чувствуются лишь заботливые руки.       От внезапного потока тепла и любви, настолько контрастирующего с пронзающим его ранее холодом, сознание Ильи начинает затухать, тонуть, словно он начинает пробуждаться.

***

      Илья окончательно просыпается от мяуканья своих кошек.       Стоп, чего? Его кошки в Америке. Мисти и Миу-Миу остались с родителями, и он искренне надеется, что они всё же соизволят отправить их к нему во Францию, несмотря на все распри между ними. Это его дети. Но он слышит мяуканье прямо сейчас. Громкое, где-то за дверью.       Раздаётся звонок. Стук. Вновь мяуканье.       Илья едва пытается разлепить глаза после очередного кошмарного сна о суровой юности своего тренера. Боже, что происходит-то? Он смотрит на телефон.       Тридцать пропущенных вызовов от Кэролайн. Что ей надо? Илья матерится сквозь зубы, быстро думает, перезвонить ей сейчас, или пойти к двери и узнать, почему к нему кто-то ломится ночью. Его кошки что, приехали к нему сами, нашли адрес и сейчас стучаться в дверь? Это продолжение его шизофренических видений?       Он забивает на Кэролайн и сонно шлёпает сразу прямо к двери. Вытирает мокрое от дорожек слёз лицо — плакал, видимо, во сне, ну ещё бы. Стук и звонок опять.       — Сейчас, блять! — выругивается он на русском. — Дверь мне ещё, сука, сломай.       Он смотрит в глазок и чуть не оседает от шока на пол. Спешно раскрывает дверь.       На пороге она — во всей красе, при параде, с симпатичной сумочкой от Prada. C двумя кошачьими переносками у ног.       Кэролайн, его бывшая едва ли не невеста. Илья думает, что это какой-то глубоко бессознательный, максимально травмирующий уровень сна. Он пытается ущипнуть себя за руку, но она всё ещё стоит перед ним, скромно улыбаясь. Кэр смотрит прямо в его глаза и выдаёт:       — Сюрприз! Не ждал меня, да?