Where Tenderness Hangs

Раннее утро, и Ноа снова просидел всю ночь, скорюжившись на стуле перед мольбертом — снова, уже в который раз за эту неделю, и спина затекла ещё часа четыре назад, но он не замечал, или делал вид, что не замечает, потому что пальцы были в краске, на джинсах — пятна, которых он уже не видел, да и не хотел видеть, а мастерская пахла маслом, скипидаром и ещё чем-то неуловимым, тем особенным запахом, который бывает только здесь, только у него, только когда он работает, и этот запах был единственным, что удерживало его в реальности, когда мысли уходили слишком далеко. Каштановые волосы, обычно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, на щеке отпечатался край ладони, которой он подпирал голову. Под глазами залегли глубокие тени, почти синие, и от этого взгляд казался ещё более затравленным, что усиливало яркий оттенок зелёного в его глазах. Но даже в таком помятом виде в нём было что-то, что заставляло задержаться взглядом. Может быть, длинные пальцы или чуть выступающие скулы, а может быть, его взгляд на мир, который делал его не таким, как все. Он трёт шею, пытаясь расслабиться, но тело — сплошное напряжение, каждая мышца будто застыла в том положении, в котором он просидел всю ночь, и когда он наконец решает сменить позу, потому что нога затекла до онемения, по телу разбегаются маленькие, но сильные уколы — тот самый "ток", который напоминает о том, сколько часов он провёл без движения, впившись взглядом в холст, и Ноа морщится от этого ощущения, замирает на секунду, прислушиваясь к себе, а потом снова смотрит на картину — глаза красные, уставшие, с мелкими сосудами, которые лопнули за эту ночь, и взгляд его тяжелый, оценивающий, будто он видит эту работу впервые и пытается понять, стоит ли она того, чтобы убивать себя ради неё. По комнате уже бегали солнечные зайчики, они прыгали по стенам, по разбросанным тюбикам, по холсту. Находили лицо Ноа и ослепляли его, но все попытки спрятаться от них были тщетны — зайчики снова и снова находили его. Они совсем невинно пробрались через пыльные стёкла окон, солнце уже давно освещало комнату, что добавляло ещё больше света помимо зажжённых светильников вокруг него. За окном уже вовсю цвели цветы, распускались почки на деревьях и пели свои песни птицы. Весна входила во вкус, живя своим чередом. Художник любил весну, поэтому её приход только обрадовал парня. Ноа считал, что у каждого времени года есть своё дыхание, оттенок и запах. Например, зима для него была хмурым синим или серым оттенком и пахла замороженной черникой, весна же, напротив, — спокойными оттенками зелёного и жёлтого, запахом распускающихся цветов. Он также считал и про людей: они разделяются на несколько категорий.Одних он любил, других на дух не переносил, и между этими категориями почти не было промежутков — либо своё, либо чужое, либо тепло, либо холод. Ноа настолько погряз в своих мыслях,что аж вспомнил момент из детства,который сейчас никак не относился к ситуации.Он вспомнил как в двенадцать лет впервые взял в руки кисть — дешёвую, щетинистую, которая оставляла полосы, но тогда это казалось магией. Мать сказала: «испачкаешь пол — выброшу». Он испачкал,но она не выбросила. Мысли о людях прервал резкий звонок — он вообще не ожидал его, и это сбило с толку. Он медленно пошёл к телефону, надеясь, что это не из картинной галереи, но надежда рассыпалась, когда на экране высветился номер той самой женщины, предложившей ему поучаствовать в конкурсе. Ноа был благодарен за эту возможность, он почти чувствовал вкус возможной популярности и одобрения, но сроки поджимали… Это вводило в тревогу. — Чёрт… — выдохнул он сиплым голосом, сделал вдох и поднял трубку. — Здравствуйте, я вас слушаю. Из динамика послышался бодрый голос, слишком уж бодрый для такого утра. Женщина из галереи говорила быстро, деловито, только по делу, не отклоняясь от темы ни на шаг — будто решался вопрос жизни и смерти, а не уточнялись даты. Ноа слушал вполуха, кивая, зная, что его жестов никто не увидит, но желая только одного: чтобы этот диалог поскорее закончился. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, оставляя после себя только подтверждение: выставка совсем скоро. — Да, — на выдохе сказал он, и голос дрогнул, но он постарался это скрыть. — Я всё помню, к выставке практически всё готово, осталось добавить парочку деталей… Женщина отблагодарила Ноа и повесила трубку. Телефонный шум стих, и осталась только тишина — но не та, которая была в начале, а совсем другая. Тяжёлая. Напоминающая о том, что он влип. Он потянулся, разминая лопатки, чтобы размять тело после многочасовой работы, и посмотрел на беспорядок, который устроил. Мысленно пообещал себе убраться — но только после выставки,наверное.. Переступая через разбросанные холсты и тюбики с краской, он направился к выходу, чтобы наконец перекусить и выпить горячего кофе. Это была его небольшая традиция — пить кофе с утра, без него оставалось чувство незавершённости, которое он так сильно не любил.Но и тут его подстерегала ловушка. Зёрнышки кофе закончились, в банке остались только незначительные крошки, из которых уже ничего не заварить. Ноа сделал тяжёлый вдох, заглянул в шкаф — нет ли где запасной банки? — но все попытки найти оказались тщетны.Он прибегнул к единственному оставшемуся варианту — заварить чай. Желательно с ромашкой, чтобы успокоить нервы, которые последние дни не давали ему покоя. Чай с ромашкой сделал своё дело — тело наконец начало сдаваться, веки потяжелели, и Ноа разрешил себе прилечь прямо здесь, среди разбросанных тюбиков и холстов, на старом диване, который давно просился на помойку, но был слишком удобным, чтобы его выбросить. Всего на пять минут, решил он, просто закрыть глаза, чтобы дать отдых красным, уставшим глазам, а потом снова вернуться к картине, к этим дурацким срокам, к выставке, которая всё ближе. Солнечные зайчики всё так же прыгали по комнате, находя его лицо даже сквозь сомкнутые веки, но он уже не сопротивлялся — просто лежал и чувствовал это тепло на коже, смешанное с запахом масляных красок и ромашкового чая, и в этом странном коктейле было что-то уютное, почти забытое. Перед тем как провалиться в сон, уже на грани, когда мысли становятся тягучими и путаются, он вдруг подумал: хорошо бы разделить это с кем-то. Эту весну, этот свет, этот запах. С тем, кто поймёт. С тем, кто увидит в его картинах не просто мазки, а то, что он боялся сказать вслух. Он не знал, существует ли вообще такой человек. Но почему-то впервые захотел, чтобы существовал. Он допил чай, поставил кружку на пол и откинулся на спинку дивана. Глаза закрылись сами, но сон не шёл — вместо него пришли мысли. Те самые, от которых он бегал всю ночь, прячась за холстом и красками. «А если не получится?» «А если он просто не умеет?» А если всё, что он делает — это попытка доказать себе то, во что сам не верит? Он никогда не умел просить помощи. Даже когда было больно, когда внутри всё разрывалось. Единственный способ заглушить боль и помочь самому себе хотя бы заглушить мысли — это просто рисование. Ноа забивал холсты цветом, чтобы не думать о том, что рядом нет никого, кто сказал бы: «ты справишься». Он считал людей по категориям — свои, чужие, тёплые, холодные. Но если честно, по-настоящему своими он не чувствовал никого. Потому что своих надо впускать, а он не умел открывать двери. Даже эту — в мастерскую — он никогда не запирал. Но никто не входил. «Может, потому что он сам не хотел?» «Или потому что боялся, что войдёт не тот?» Он открыл глаза и посмотрел на холст. Тот самый, который мучил его всю ночь. И вдруг понял: он боится не сроков. Не выставки. Не мнения женщины из галереи. Он боится, что его картины увидят — а его самого так и не увидят. Что все эти мазки, все эти цвета, вся эта боль, которую он вкладывал годами, останутся просто красками. Красивыми. Мёртвыми. Он закрыл глаза и выдохнул. За окном пели птицы. Солнце всё так же светило. Весна входила в свои права. А он лежал на старом диване и впервые за долгое время позволил себе признаться: он хочет, чтобы его кто-то увидел, настоящего. Не просто как художника, а как человека с сердцем и чувствами. Просто — Ноа. Того, который боится, надеется, того кто уже столько лет ждёт, что кто-то войдёт и скажет: «я здесь, я вижу, я никуда не уйду». Мысли текли медленно, тягуче, и где-то на грани сна и яви он почувствовал: это не просто желание, а предчувствие, что кто-то скоро войдёт в его жизнь и перевернёт ее.