Where Tenderness Hangs

Ночью Финн уныло сидел перед телевизором, но звук из него был лишь фоновым — на самом деле он витал в своих мыслях, думая о новом стихотворении, о рифмах, о том, как сделать строки живыми, а не просто набором красивых слов, и так погряз в этом внутреннем мире, что совсем забыл про утренние новости в газете, которую случайно открыл несколько часов назад, пролистал, отложил и даже не вспомнил бы о ней, если бы взгляд не упал на край стола, где она всё так же лежала, развёрнутая на той самой странице. Обычно он не читал газеты, считая, что этим занимаются только люди старшего поколения, те, кто привык к шелесту бумаги по утрам и запаху типографской краски, а он — молодой парень, в полном рассвете сил, ему всего двадцать три, и новости должны приходить сами, уведомлениями на экране, короткими и без лишнего шума. Но сегодня что-то было не так. Может, дело в этом дурацком стихотворении, которое никак не хотело складываться. Или в том, что за окном была весна, а он сидел в четырёх стенах, перебирая рифмы, которые все казались чужими. Или в том, что он просто устал от собственных мыслей, которые ходили по кругу, не находя выхода. Он посмотрел на газету.Что-то дёрнуло его протянуть руку и взять её. Он пробежался глазами по содержанию, и взгляд зацепился за объявление. Такое маленькое, скромное, будто специально затерялось между срочными новостями и рекламой. Но Финн почему-то не смог пролистнуть дальше. «Выставка молодых художников. Ноа Шнапп, Галерея на набережной. Весна в красках». Писатель задумался: почему бы ему не сходить на выставку, не посмотреть на работы художников, не пройтись между рядами картин, не вдохнуть этот особенный запах красок и свежего воздуха из приоткрытых окон галереи? Может быть, именно там появится вдохновение — то самое, которое последние дни пряталось от него, не давалось в руки, оставляло с чистыми листами и дурацкими рифмами, которые хотелось перечеркнуть. Он ещё раз взглянул на объявление. Галерея на набережной. Вход свободный. Через три дня. — А почему бы и нет? — тихо спросил он у пустой комнаты. Телевизор всё так же бормотал что-то бессмысленное, но Финн уже не слышал его. Он смотрел на газету и чувствовал: этот маленький клочок бумаги с типографской краской только что изменил что-то в его вечере. Может быть, во всей неделе. Может быть, во всём. Финн был не из тех, кто стоит в стороне. Наоборот — он часто оказывался в центре внимания, сам не зная, как это происходит. Может, дело было в его манере говорить — легко, без лишних пауз, будто каждое слово уже давно ждало своего часа. Или в том, как он смотрел — прямо, открыто, чуть насмешливо, заставляя людей чувствовать себя единственными в комнате. А может, просто в том, что он не боялся быть видимым. В школе его звали «тот самый Финн» — без уточнений, потому что уточнения были не нужны. В компании друзей он становился центром, вокруг которого всё вращалось: шутки, споры, внезапные идеи поехать куда-то посреди ночи. Даже когда он молчал, его молчание было заметным — не тяжёлым, а таким, к которому хотелось прислушаться. Его мимика была активной,что цепляло людей. Черные , длинные брови активно жестикулировали на лице ,как будто пальцами играя в игру «Пантомина» Рот разьежался в красивой улыбке,моментами дерзкой или нежной,а глаза карьего оттенка напоминали жалостливый взгляд щенка – и все эти противоречия от милого до дерзкого только добавляли притягательность. Больше всего его любили и выделяли из-за волос. Они были темно-грифельного оттенка,кудрявые и неряшливо падали на лоб. Но все это снаружи,а внутри.. У него были друзья,они окружали его везде и всегда,но почему-то после шумных встреч он всегда возвращался в пустую квартиру и думал: «А позвонить-то некому». Не потому, что некому — потому что не хотелось объяснять, почему внутри так пусто, хотя снаружи вроде всё есть. Он вспомнил, как в шестнадцать лет впервые показал кому-то свои стихи — школьному учителю литературы. Тот прочитал, помолчал и сказал: «Неплохо для твоего возраста, но не путай графоманию с талантом». Финн тогда промолчал, но домой пришёл и написал ещё три стихотворения. И вот теперь, глядя на это скромное объявление в газете, он поймал себя на странном чувстве. Ему захотелось быть не в центре. Захотелось просто прийти, встать в угол и смотреть. На чужие картины,на мысли, выплеснутые на холст,на весну, которую кто-то осмел ился назвать «в красках».