Жаль, что мы встретились

После той ночи в подвале прошло три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность. Шарль сидел в своей стерильной квартире на четырнадцатом этаже, смотрел на огни Мехико и ждал. Это было самое трудное в его работе — ждать. Ждать, когда телефон зазвонит. Ждать, когда придет сообщение. Ждать, когда решат, достоин ли ты войти в следующий круг этого ада. Он изучил все досье, которые дал Карлос. Перечитал отчеты об операциях против других картелей, выучил наизусть имена и клички мелких дилеров, запомнил схемы поставок и точки сбыта. Он мысленно прокручивал разговор с Максом — хотя разговора, по сути, не было, был только взгляд. Но этот взгляд занимал все мысли, все свободное пространство в голове, все сны. Кто он? Откуда взялся? Почему бандиты, которые явно заправляли всем в том подвале, спрашивали его мнения, как у бога? Шарль перебирал варианты. Француз? Немец? Голландец? Акцент у него был — Шарль уловил, когда Макс сказал ту единственную фразу. Не испанский, не мексиканский. Европейский испанский, выученный, правильный, без местной музыкальности. Европеец. Карлос говорил: главарь «Лос Фанта́смас» — европеец. Никто не знает точно, откуда. Француз, немец, голландец. Может, бельгиец. Может, даже монегаск, как сам Шарль. Совпадение? Шарль не верил в совпадения. Отец учил: в этой работе совпадений не бывает. Бывает только закономерность, которую ты пока не разглядел. Или не хочешь разглядывать, потому что боишься того, что увидишь. На третий день, когда Шарль уже начал думать, что его отшили, что проверка не пройдена, что зря он вообще надеялся, — зазвонил телефон. — Приезжай, — сказал Юки своим обычным равнодушным голосом и бросил трубку. Шарль поймал такси и поехал в Тлальпан. Уже привычный маршрут, уже привычные виды за окном, уже привычный запах, который встречал его на въезде в район — смесь выхлопных газов, жареного мяса, нечистот и безнадеги. Он переставал замечать то, от чего в первый раз тошнило. Это пугало, но он гнал страх прочь. Юки ждал его на том же месте, у покосившейся лачуги с заколоченными окнами. Рядом с ним стояли двое — те самые парни, что были в первый день. Тот, которому Шарль сломал руку, стоял чуть поодаль и смотрел исподлобья, но не приближался. Наученный опытом. В его взгляде читалась странная смесь — ненависть и уважение. Здесь такое бывает. — Работа есть, — сказал Юки без предисловий. — Сегодня ночью. Перехват груза. Люди Макса будут там, нужен свежий человек. Услышав это имя, Шарль внутренне напрягся. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он постарался, чтобы лицо не выдало ничего. — Что за груз? — Не твое дело, gringo. — Юки усмехнулся своей пустой усмешкой. — Твоя работа — быть на подхвате. Смотреть, слушать, делать, что скажут. И не задавать вопросов. Вопросы здесь задают только трупы. Понял? — Я понял. — В одиннадцать будь здесь. Поедете с ними. — Он кивнул на парней. — И, gringo... — Юки посмотрел ему прямо в глаза. В его пустом взгляде мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Не облажайся. Сегодня на тебя будут смотреть не только эти щенки. Сегодня на тебя будут смотреть те, кто решает, жить тебе или сдохнуть. И они не прощают ошибок. Шарль кивнул. Он знал, кто будет смотреть.

***

Остаток дня тянулся бесконечно. Шарль вернулся в квартиру, но не мог найти себе места. Он ходил из комнаты в комнату, пил воду, смотрел в окно, снова ходил. Мысли метались, как птицы в клетке. Он пытался готовиться. Мысленно прокручивал сценарии. Что может пойти не так? Что он должен делать? Как себя вести? Но все сценарии разбивались об одно: он не знал, что его ждет. Не знал, куда они поедут, что будут делать, с кем столкнутся. Отец говорил: «В такой работе нельзя подготовиться ко всему. Можно только быть готовым к тому, что подготовиться нельзя. И доверять своим инстинктам». Шарль посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Пока нет. Он вспомнил Макса. Его глаза. Ледяные, пустые, смотрящие сквозь тебя, как сквозь стекло. Что он увидел в Шарле тогда, в подвале? Что он искал? Что нашел? Ответов не было. В десять вечера Шарль оделся. Черные джинсы, темная футболка, легкая куртка — ничего лишнего, ничего, что могло бы помешать. Оружие он оставил в сейфе — на таких делах с пушкой могут не пустить, да и не нужна она, если все идет по плану. А если идет не по плану — пистолет все равно не спасет. Он поймал такси и поехал в Тлальпан. Водитель — уже знакомый, толстый, с золотым зубом — только кивнул и тронулся с места. Без вопросов, без шуток. Тоже привык. По дороге Шарль смотрел в окно и думал о матери. Паскаль. Она сейчас, наверное, спит в своей квартире в Монако, видит десятый сон, и не знает, что ее сын едет в ночной Мехико на встречу с призраками. Хорошо, что не знает. Хорошо, что она далеко.

***

Ночь наступила быстро. В Мехико это всегда так — только что было солнце, и вдруг уже темно, хоть глаз выколи. Город зажигает огни, выдыхает, переворачивается на другой бок. Парни ждали его у той же лачуги. Их было четверо — двое знакомых, двое новых, с такими же пустыми глазами и тяжелыми кулаками. Они молча кивнули, и вся группа загрузилась в старый фургон без окон, который стоял за углом, приткнувшись к груде мусора. Внутри фургона пахло потом, бензином, марихуаной и еще чем-то кислым, въевшимся в старую обивку. Шарль сел на скамью вдоль борта, стараясь не касаться соседей. Рядом плюхнулся тот самый парень со сломанной рукой — рука была в гипсе, но это не мешало ему держать в здоровой руке сигарету. — Здорóво, gringo, — сказал он. — Не бойся, сегодня не трону. Работаем вместе. — Я не боюсь, — ответил Шарль. Парень усмехнулся. — А зря. Сегодня такая работа, что бояться надо. Но ты держался нормально в тот раз. — Он кивнул на свою руку. — За это уважаю. Фургон тронулся, и его поглотила темнота. Только редкие просветы в щелях кузова пропускали полоски света от уличных фонарей — они скользили по лицам, выхватывая из мрака то чей-то глаз, то окурок, то блеск золотого зуба. Они ехали долго. Минут сорок, может, час. Шарль потерял счет времени. Слышны были только звуки мотора — надсадный вой старого дизеля, шум шин по разбитому асфальту, и дыхание парней. Иногда кто-то переговаривался шепотом, но Шарль не разбирал слов. Да и не хотел разбирать. Он сидел, прислонившись спиной к холодному металлу борта, и пытался унять сердцебиение. Получалось плохо. Слишком много неизвестности. Слишком много риска. Слишком много Макса. Потом фургон остановился. Двигатель заглох, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко лают собаки. Дверь сзади открылась, и внутрь хлынул свет — тусклый, желтый, от одинокого фонаря где-то наверху. — Вылезайте, — скомандовал голос снаружи. Шарль вышел, щурясь после темноты. И замер. Они были на каком-то складе. Старом, полуразрушенном, с зияющими дырами в крыше, сквозь которые виднелось звездное небо — здесь, в Мехико, звезды были видны редко, из-за смога, но сегодня небо было чистым. Вокруг громоздились ящики, контейнеры, кучи мусора, ржавые бочки неизвестно с чем. Пахло сыростью, ржавчиной, крысиным пометом и еще чем-то химическим, от чего першило в горле. В центре склада стояли люди. Пятеро. Четверо — обычные бандиты, с оружием наперевес, с настороженными взглядами, в дешевых куртках и с золотыми цепями. Они переминались с ноги на ногу, курили, сплевывали на пол. А пятый... Макс стоял чуть в стороне, опершись плечом о ржавую колонну, покрытую слоем краски, которая облупилась и свисала лохмотьями. В руке у него дымилась сигарета — тонкая, белая, европейская, не то дерьмо, что курили местные. На лице — все то же выражение абсолютного спокойствия. Он даже не взглянул на вошедших — просто стоял и курил, глядя куда-то в темноту, будто все происходящее его не касалось, будто он был здесь случайно, а не главным. Но Шарль знал: касалось. Еще как касалось. Вся эта операция, весь этот перехват, все эти люди — они были здесь только потому, что он разрешил. Потому что он это организовал. Потому что он был тем, кто дергал за ниточки. — Ждем, — сказал один из бандитов — тот самый, с золотой фиксой, что был в ложе. — Груз должны привезти с минуты на минуту. Если эти ублюдки не накосячили по дороге. — А если накосячили? — спросил кто-то. — А если накосячили, то мы их самих как груз примем. Знаешь, почем сейчас органы на черном рынке? — Бандит заржал, довольный своей шуткой. Они ждали. Минуты тянулись бесконечно. Шарль стоял в тени, стараясь не привлекать внимания, но краем глаза следил за Максом. Тот не двигался. Просто стоял, опершись о колонну, курил, смотрел в темноту. Иногда затягивался, иногда стряхивал пепел легким движением пальцев. Ни одного лишнего движения. Ни одного ненужного жеста. Экономия энергии, как у хищника перед прыжком. Шарль разглядывал его. Светлые волосы, зачесанные набок, открывают высокий лоб. Тонкие черты лица, острые скулы — европейские, не местные. Одет в простую черную куртку и джинсы, но даже в этой простой одежде видно — не с улицы. Дорогая обувь, дорогие часы, которые блеснули, когда он поднес сигарету ко рту. И глаза. Эти глаза, которые Шарль не мог забыть три дня. Интересно, о чем он думает? О чем вообще можно думать с такими глазами? О деньгах? О власти? О том, кого следующим убить? Или ни о чем — просто пустота, и в этой пустоте нет места мыслям? Наконец послышался звук мотора. Сначала далекий, потом ближе. Фары прорезали темноту, и на склад въехал еще один фургон — точно такой же, старый, ржавый, без опознавательных знаков, с потускневшими от времени бортами. Он остановился в центре, рядом с группой Макса. Двигатель заглох. Дверь открылась. Из него вышли трое. Водитель и два пассажира — обычные мексиканцы в ковбойских шляпах, с потрепанными жизнью лицами и настороженными глазами. Один из них постоянно оглядывался, другой сжимал в руке биту — на всякий случай. — Груз здесь, — сказал водитель, кивая на фургон. Голос у него был хриплый, прокуренный. — Все, как договаривались. Двадцать килограмм, чистота — девяносто процентов. — Проверим, — отрезал бандит с золотой фиксой. Он махнул рукой своим, и те начали суетиться. Началась привычная возня. Ящики перегружали из одного фургона в другой, кто-то пересчитывал, кто-то проверял качество — вскрывали упаковку, нюхали, пробовали на язык. Кто-то записывал цифры в потрепанный блокнот. В воздухе запахло химией сильнее. Шарль стоял в стороне, как ему и велели, и просто наблюдал. Он видел лица, руки, мелькание купюр — передача денег происходила отдельно, в тени, но он заметил толстую пачку, перетянутую резинкой. Много денег. Очень много. А потом что-то пошло не так. Один из приехавших — молодой парень, лет двадцати, с испуганными глазами и нервными движениями — вдруг дернулся, как от удара током. Рука метнулась к поясу, выхватила пистолет — дешевый, потертый, но настоящий — и направила его в сторону Макса. — Не подходите! — закричал он. Голос срывался на визг, на истерику. — Это засада! Я знаю! Они нас сдадут! Они всегда сдают! Все замерло на секунду. Даже мухи, казалось, перестали жужжать. Макс даже не шелохнулся. Он стоял, опершись о колонну, и смотрел на парня с тем же ледяным спокойствием. Сигарета дымилась в пальцах. Ни один мускул на лице не дрогнул. — Опусти ствол, — сказал он тихо. Голос звучал ровно, без эмоций, без страха, без угрозы. Просто констатация факта. — Не подходи! — Парень трясся всем телом. Пистолет ходил ходуном, описывая круги. Он мог выстрелить в любой момент, и попасть мог куда угодно — в Макса, в своих, в потолок. — Я стрелять буду! Я серьезно! Макс вздохнул. Едва заметно. И повернул голову к своим. — Разберитесь. Это был приказ. Короткий, ясный, не терпящий возражений. И Шарль вдруг с ужасом понял, что приказ обращен к нему. Один из бандитов — здоровенный, с татуировками на лице и бычьей шеей — шагнул к парню, но тот выстрелил. Пуля прошла мимо, взвизгнув, отрикошетив от бетонной стены где-то в темноте. Бандит отшатнулся, выругался. — Сука! — заорал он. — Да я тебя... — На пол! — закричал парень. — Все на пол! Быстро! И тогда Шарль двинулся. Он не думал. Совсем. Тело сработало быстрее разума, быстрее страха, быстрее сомнений. Три шага, уход с линии огня, перехват руки с пистолетом, выкрут запястья — все, как учили на тренировках сотни раз, до автоматизма, до мышечной памяти. Парень взвыл от боли. Пистолет упал на бетон с глухим металлическим стуком. Шарль прижал его к стене, заломив руку за спину так, что хрустнуло плечо. Парень кричал. Кричал от боли, от страха, от отчаяния, от всего сразу. Он что-то бормотал по-испански — быстро, неразборчиво, захлебываясь словами и слезами. Просил не убивать, клялся, что не хотел, что просто испугался, что у него мать, сестра, ребенок вот-вот родится. Шарль держал его и смотрел на Макса. Макс смотрел на них. Сигарета все еще дымилась в пальцах. Взгляд — тот же, ледяной, пустой, немигающий. Он изучал Шарля так, будто видел его впервые. Или будто проверял что-то, что давно решил, но хотел убедиться. — Добей, — сказал он. Шарль замер. — Что? — переспросил он, хотя расслышал отлично. Каждое слово, каждую букву, каждый звук. — Добей его, — повторил Макс. — Ты же хочешь работать? Работай. Вокруг собрались люди. Все, кто был на складе, — бандиты, водители, парни из фургона, даже те, кто проверял груз, — все смотрели на Шарля. Десятки глаз в полумраке, горящие любопытством, ожиданием, жестокостью. Они ждали. Проверка. Самая настоящая проверка, которую он должен был пройти, чтобы войти в круг. Шарль посмотрел на парня. Тот смотрел на него снизу вверх. Молодой. Совсем молодой. Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Испуганный, затравленный, с мокрыми от слез глазами и трясущимися губами. Обычный мексиканский пацан, который влез не в свое дело, хотел легких денег, а получил пулю. На лице — ни злости, ни ненависти, только животный страх. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не надо. Пожалуйста, сеньор. У меня мама... сестра маленькая... я не хотел... я просто испугался... пожалуйста... Шарль почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он не мог. Не мог убить этого пацана. Не так. Не здесь. Не за просто так. Это была не работа, не задание, не необходимость. Это была хладнокровная казнь, и Шарль не был на это готов. Он замешкался. На секунду. На миг. На одно короткое мгновение, когда рука не двинулась, когда мысль проскочила в голове — «я не могу, это неправильно, это не я, отец говорил...». А потом он увидел глаза Макса. Тот смотрел на него. Смотрел внимательно, изучающе, с тем же ледяным спокойствием. И в этом взгляде не было ничего — ни злости, ни разочарования, ни удивления. Только наблюдение. Как ученый наблюдает за подопытным в лаборатории. Как охотник наблюдает за дичью. Как Бог наблюдает за муравьями. Он заметил. Он все заметил. Эту долю секунды, это колебание, эту трещину в образе, эту слабость, которую Шарль не смог скрыть. И теперь это знание было у Макса. Оружие, которое можно использовать в любой момент. — Ну? — спросил Макс. Голос все такой же ровный, без эмоций. И Шарль понял: если он сейчас не сделает это, все кончено. Не просто работа — жизнь. Его убьют здесь же, прямо сейчас, и никто никогда не узнает, что случилось с аналитиком из Монако. Мать будет ждать звонка, которого не последует. Карлос будет гадать, провалился ли агент или просто сбежал. А тело сгниет где-нибудь в пустыне, и собаки разгрызут кости. Выбора не было. Шарль развернул парня лицом к себе, зажал ему рот ладонью, чтобы не кричал, и ударил. Первый удар — кулаком в челюсть. Хруст. Парень дернулся, замычал. Кровь брызнула на руку — теплая, липкая. Второй удар — в нос. Еще хруст, еще кровь. Глаза парня закатились. Третий удар — в висок. Самый страшный. Парень обмяк, обвис в руках, как тряпичная кукла. Шарль бил и бил. Не мог остановиться. Кулак входил в лицо, хрустели кости, брызгала кровь, летели зубы. Парень уже не кричал, не мычал, не дергался — просто висел мертвым грузом, но Шарль все бил, пока чья-то рука не схватила его за плечо. — Хватит, — сказал голос. — Сдох уже. Шарль отпустил. Тело упало на бетон с глухим, тяжелым стуком, от которого эхо прокатилось по пустому складу. Шарль стоял и смотрел на свои руки. Они были в крови. В крови мальчишки, которого он только что убил. Кровь была везде — на пальцах, на ладонях, под ногтями, затекла в рукава. Она капала на бетон, смешиваясь с пылью, образуя темные лужицы. Вокруг молчали. Потом кто-то присвистнул — протяжно, с уважением. — Ну нихуя себе, — сказал бандит с золотой фиксой. — А gringo-то злой. Я думал, он ссыкун, а он вон как отработал. Молоток. — Хорошо пошел, — добавил другой. — Я аж засмотрелся. Кто-то засмеялся. Кто-то хлопнул Шарля по плечу, отчего его качнуло. Макс все еще смотрел на Шарля. Долго, очень долго. Потом кивнул — едва заметно, одним движением головы. — Работаем дальше, — сказал он и отвернулся. Будто ничего не произошло. Будто не человек только что умер в луже собственной крови. Все засуетились, вернулись к своим делам. Тело оттащили в угол, накрыли рваным брезентом, который нашли среди мусора. Кто-то принес тряпку и вытер кровь — кое-как, наспех. Кто-то уже травил шутки про то, как парень дрыгал ногами перед смертью. А Шарль стоял и смотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за долгое время — дрожали. Мелкой, противной дрожью, которую невозможно было остановить. — Воды дать? — раздался голос рядом. Шарль обернулся. Рядом стоял парень из фургона — тот самый, которому он сломал руку в первую встречу. Сейчас в его глазах не было ненависти. Только странное уважение, смешанное с чем-то похожим на сочувствие. — На, — он протянул пластиковую бутылку с водой. — Утрись. А то на людей страшно смотреть. Шарль взял бутылку, плеснул водой на руки, потер. Вода смешивалась с кровью, стекала на землю розовыми ручьями. Кровь не смывалась. Она въелась в поры, в трещинки на коже, под ногти. Ее было слишком много. — Ничего, — сказал парень. — Первый раз всегда так. Потом привыкаешь. Главное — не думать. — Не думать, — повторил Шарль механически. — Ага. Думать тут нельзя. Думать начнешь — с ума сойдешь. Они, — он кивнул в сторону, где стоял Макс, — не любят психов. Им нужны нормальные пацаны, которые делают дело и не парятся. Шарль кивнул. Плеснул воды на лицо. Холодная вода немного привела в чувство. — Ты молодец, — сказал парень. — Хорошо его отделал. Макс таких любит. Которые не ссыкуют. — А ты? — спросил Шарль. — Ты много таких видел? Парень усмехнулся. — Я сам таких до хрена положил. Привык. Ты тоже привыкнешь. Здесь по-другому нельзя. Здесь или ты, или тебя. Шарль промолчал. Он смотрел, как вода утекает в бетон, впитывается в пыль, исчезает. Как кровь исчезнет, как тело исчезнет, как этот парень исчезнет из памяти — через неделю, через месяц, через год. Но останется ли? Он думал об отце. Эрве сидел на террасе в Монако, пил чай из кружки с отбитой ручкой и говорил свои слова. Слова, которые Шарль помнил наизусть. «Можно убить чудовище. Можно уничтожить всех монстров в этом мире. Но если ты для этого станешь чудовищем сам, то какая разница, кто победил?» Он стал. Только что. На глазах у всех. На глазах у Макса. Он стал чудовищем — холодным, расчетливым, убивающим без жалости. И Макс это видел. Видел его колебание. Видел, как он ломал себя. И теперь это знание было у Макса. С одной стороны — хорошо. Он прошел проверку. Он вошел в доверие. Он теперь свой. С другой стороны — эта трещина. Эта секунда слабости, которую Макс заметил. И которая теперь будет висеть над ним, как дамоклов меч. Шарль вытер руки о штаны — бесполезно, они все равно были в крови, но хоть что-то — подошел к фургону, прислонился спиной к холодному металлу борта. Ноги не держали. Все плыло перед глазами. — Эй, gringo, — окликнул его один из бандитов. — Едем. Хватит тормозить, мать твою. Некогда тут сопли жевать. Он забрался в фургон. Внутри было темно и пахло потом, марихуаной и еще чем-то сладковатым. Кто-то сидел рядом, кто-то курил, несмотря на духоту. Фургон тронулся, и Шарля повело в сторону. Он уперся руками в скамью, пытаясь удержать равновесие. Закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо парня — то, каким оно было до того, как он начал бить. Молодое, испуганное, живое. С мокрыми от слез глазами и трясущимися губами. И то, каким стало после — кровавое месиво, в котором невозможно угадать человеческие черты. — Ты как? — спросил голос из темноты. — Нормально, — ответил Шарль. Голос звучал чужо. Как будто не он говорил, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. — Ну и правильно, — сказал голос. — Первый раз всегда херово. Я свой первый раз вообще блевал потом часа три. А ты держишься молодцом. Потом привыкнешь. — Привыкнешь, — повторил Шарль. — Ага. Здесь или привыкаешь, или сдыхаешь. Третьего не дано. Шарль не ответил. Он смотрел в темноту и думал: привыкнуть? Неужели к этому можно привыкнуть? Неужели можно перестать чувствовать, как умирает под кулаками живой человек? Неужели можно забыть, как хрустят кости, как брызжет кровь, как глаза закатываются? Вспомнился Макс. Его глаза. В них не было ничего, когда он смотрел на убитого. Вообще ничего. Как будто это был не человек, а мусор, который выбросили. Как будто это было нормально. Может, он тоже когда-то привык? Может, у него тоже был первый раз, после которого он блевал три часа? Или он всегда был таким — пустым, холодным, мертвым внутри? Фургон трясло на ухабах. Кто-то включил музыку на телефоне — наркотический реггетон, от которого голова раскалывалась. Кто-то смеялся над шуткой. Жизнь продолжалась. Для них — продолжалась. Для Шарля — только начиналась новая, страшная, в которой он только что убил человека. — Слышь, gringo, — раздался голос рядом. Тот самый парень со сломанной рукой. — Ты это... не парься. Бывает. Макс тебя запомнил. Это хорошо. — Хорошо, — повторил Шарль. — Ага. Теперь ты свой. Будешь с нами работать. Нормально все будет. — Нормально. Парень, кажется, хотел еще что-то сказать, но передумал. Отвернулся, закурил. Шарль сидел и смотрел в одну точку. Мысли путались, натыкались друг на друга, рассыпались. Он пытался вспомнить лицо отца, но вместо него видел только глаза Макса. Ледяные, пустые, смотрящие в душу.

***

Фургон остановился через вечность. Шарль вышел, щурясь от яркого света — они были где-то в центре, на знакомой улице. Огни, люди, машины. Обычная ночная жизнь обычного города. Кто-то хлопнул его по плечу, сказал, что он молодец, что завтра встретятся, что теперь они братья. Шарль кивал, не слыша слов. Он смотрел на свои руки. Они перестали дрожать. Высохли. Но кровь все еще чудилась на них. Он пошел пешком. Не ловил такси, не звонил никому — просто шел, куда глаза глядят. Мимо ночных клубов, откуда доносилась громкая музыка. Мимо пьяных компаний, горланивших песни. Мимо влюбленных парочек, целующихся в подворотнях. Мимо полицейских, которые равнодушно курили, прислонившись к патрульной машине. Обычная ночь. Обычный город. Обычные люди, которые понятия не имели, что несколько часов назад он убил человека. Шарль зашел в первый попавшийся бар — дешевое заведение с неоновой вывеской и липким полом. Заказал виски. Выпил залпом, обжигая горло. Заказал еще. Потом еще. — Тяжелый день? — спросила барменша — молодая, симпатичная, с сочувствующими глазами и ярко накрашенными губами. — Что-то вроде, — ответил Шарль. — Хочешь поговорить? Я умею слушать. — Не хочу. Она пожала плечами и отошла. Шарль снова заказал. Виски лилось в стакан, лилось в горло, лилось в душу, но не могло залить то, что там горело. Перед глазами стоял парень. Его глаза перед смертью. Его слова: «У меня мама... сестра маленькая...» Он даже имени его не спросил. Не узнал, как зовут. Просто убил — и все. — Еще, — сказал Шарль, протягивая пустой стакан. Барменша посмотрела на него с беспокойством. — Может, хватит? — Еще, — повторил он. Она налила. Шарль выпил. В голове шумело, но мысли не уходили. Они становились только четче, только яснее, только страшнее. «Можно убить чудовище...» Отец, ты был прав. Только ты не сказал главного. Ты не сказал, что чудовище может быть внутри. И что его не убить, потому что оно — это ты сам.

***

Домой он вернулся под утро. Пьяный в хлам, еле держась на ногах. Ввалился в квартиру, чуть не упав, включил свет везде, где только можно. Боялся темноты. В темноте эти глаза — парня, Макса — становились ярче. Прошел в ванную, посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел чужой человек. С темными кругами под глазами, с затравленным взглядом, с чем-то новым в лице — чем-то, чего раньше не было. Печать смерти? Печать убийцы? — Ты убил человека, — сказал он своему отражению. Голос пьяный, хриплый, чужой. — Ты убил человека, который мог бы быть твоим братом. Который, блядь, вчера еще завтракал, наверное. Которого кто-то ждал дома. Отражение молчало. Только смотрело пустыми глазами. — Это просто работа, — сказал он. — Ты делаешь свою работу. Ты должен был. Если бы не ты, убили бы тебя. Слова звучали пусто. Как эхо в мертвом городе. Как ветер в пустыне. Как ничего. Шарль умылся холодной водой, но кровь все чудилась на руках. Он тер их с мылом, с щеткой, с чем попало — бесполезно. Она была внутри. Под кожей. В памяти. В душе. Вышел из ванной, упал на кровать и провалился в черный, без снов, провал. Как в могилу.

***

Утром зазвонил телефон. Шарль не сразу понял, где он и что происходит. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне. Телефон звонил и звонил, настойчиво, требовательно. Он нащупал его на тумбочке, поднес к уху. — Новости? — спросил Карлос. Шарль долго молчал. Смотрел в потолок, где трещина, похожая на молнию, напоминала о прологе, о Максе, о том, что он никогда не расскажет. — Алло? Шарль? Ты меня слышишь? — Слышу, — сказал он. Голос был хриплый, чужой. — Что случилось? Ты как? — Я в деле. Прошел проверку. — Отлично! — обрадовался Карлос. — Я знал, что ты справишься. Рассказывай, что было? — Нечего рассказывать. Просто работа. Карлос помолчал. Потом спросил осторожно: — Ты как? Голос странный. Что-то случилось? — Все нормально. Ночь была тяжелая. Устал. — Ладно, отдыхай. Завтра свяжемся. И, Шарль... ты там это... береги себя. — Хорошо. Шарль отключил телефон, отложил его в сторону. Посмотрел на свои руки. Они лежали на одеяле, спокойные, неподвижные. Ни кровинки. Ни дрожи. Уже не дрожали. И это было самое страшное. Потому что если не дрожат руки после убийства — значит, ты привык. Значит, ты стал. Значит, отец был прав — чудовище внутри победило. Шарль закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникли глаза Макса. Ледяные, пустые, спокойные. Такие же, как у него теперь. — Прости, папа, — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. За окном просыпался Мехико. Город гудел, жил, дышал. А Шарль лежал в своей стерильной квартире и чувствовал, как внутри разрастается холод. Тот самый холод, о котором он читал в досье на Макса. Тот самый, который делает человека призраком. Теперь он тоже стал призраком. Только вопрос — чьим?