Жаль, что мы встретились

Кабинет Макса находился там, где никто не догадался бы искать. Не в фешенебельном районе вроде Польянко, не в охраняемом особняке с бассейном и пальмами, не в пентхаусе с панорамным видом на город, о котором мечтают все местные наркобароны. Нет. В старом промышленном квартале на окраине, среди заброшенных фабрик и складов, где даже полиция появлялась только по вызову, а вызовов никто не делал, потому что здесь просто некому было звонить. Трехэтажное здание бывшей текстильной фабрики — облупившийся красный кирпич, выбитые окна на верхних этажах, проржавевшая пожарная лестница, которая, казалось, рухнет от первого же прикосновения. Граффити на стенах, мусор у входа, битое стекло под ногами. Снаружи — полная разруха, идеальная маскировка для того, кто не хочет, чтобы его нашли. Внутрь можно было попасть только через подземный паркинг, въезд в который скрывался за грудой строительного мусора. Охрана, камеры, автоматические ворота — все это было спрятано от посторонних глаз. Макс потратил год на обустройство этого места. И оно того стоило. Третий этаж, переоборудованный под жилье и офис, поражал стерильной чистотой. Белые стены, минимум мебели, никаких лишних деталей, никаких украшений. Макс не выносил беспорядка — ни в делах, ни в пространстве. Хаос был для тех, кто не умел контролировать жизнь. Он умел. Он научился этому в шесть лет, когда понял, что единственный способ выжить — держать все под контролем. Каждую мелочь. Каждую секунду. Каждого человека. Сейчас он сидел за массивным деревянным столом — единственным предметом мебели, который имел хоть какую-то ценность. Стол был старый, еще из Роттердама, его отец когда-то привез его с какого-то склада. Макс ненавидел этот стол. Ненавидел все, что напоминало об отце. Но он оставил его — как напоминание. Как памятник тому, кем он стал и почему. На столе, кроме ноутбука и нескольких мониторов, транслирующих картинки с камер наблюдения, стояла чашка давно остывшего кофе, тяжелая хрустальная пепельница — подарок от одного из партнеров, который Макс терпел, потому что она была полезной, — и стопка бумаг. Макс курил редко, только когда думал. Сегодня думал много. Слишком много. Он посмотрел на часы. Половина девятого вечера. В Роттердаме сейчас половина четвертого утра. Мать не спит — она всегда просыпается в это время, ворочается, смотрит в потолок, ждет рассвета. Он знал это, потому что в детстве часто просыпался от ее шагов по коридору. Она ходила босиком, чтобы не разбудить отца, но половицы скрипели, и Макс слышал каждый шаг. Иногда он вставал и шел за ней на кухню, и они сидели в темноте, пили чай и молчали. Это были единственные спокойные моменты в том доме. Макс взял телефон. Поколебался секунду. Потом набрал номер. Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. — Алло? — сонный, встревоженный голос матери. Софи. Ей было уже за шестьдесят, но голос звучал почти так же, как в детстве — мягко, устало, с той же ноткой постоянной тревоги, которая никогда не исчезала. Она всегда отвечала так, будто ждала плохих новостей. И Макс знал почему. Она ждала их всю жизнь, с тех пор как вышла замуж за Йоса. — Мам, это я, — сказал Макс по-голландски. Голос его изменился мгновенно — стал мягче, теплее, почти нежным. Тот голос, которого никто из его людей никогда не слышал. Тот голос, который существовал только для нее и для Виктории. — Разбудил? — Макс? — В голосе матери проступило облегчение, смешанное с радостью. Она всегда так радовалась его звонкам, будто боялась, что однажды он перестанет звонить. — Максик, сыночек... Ты почему так поздно? У тебя же там ночь? — Вечер, мам. Только вечер. — Он посмотрел в окно на огни Мехико. — Здесь сейчас красиво. Все огни горят. — Ай, огни... — Она вздохнула. — Ты когда приедешь, сам увидишь свои огни. А по телефону не видно. — Скоро приеду. Обещаю. — Ты всегда обещаешь. В ее голосе не было упрека. Только усталая печаль, которая накопилась за годы. Макс сжал телефон так, что костяшки побелели. Он ненавидел этот тон. Ненавидел, что не может быть рядом. Ненавидел, что вынужден врать матери о том, чем занимается. — Ты почему не спишь, мам? — спросил он, чтобы сменить тему. — Я же знаю, ты ворочаешься. У тебя опять бессонница? — Ай, откуда ты знаешь? — Она попыталась говорить бодро, но Макс слышал усталость. — Спится плохо. Погода меняется, кости ломит. Старая уже. — Ты не старая. — Он помолчал. — К врачу сходи. Я тебе говорил. Деньги есть, сходи к хорошему. — Да что врач... Таблетки пить? У меня их целая аптека. — Она усмехнулась. — Ты столько денег шлешь, я уже аптеку могла бы купить. — Купи. Если поможет. — Не поможет, сынок. Старость не лечится. Макс молчал. В трубке было слышно ее дыхание — тихое, ровное, успокаивающее. В детстве он засыпал под это дыхание, когда отец уходил в ночную смену и можно было не бояться. — Как Виктория? — спросил он наконец. — Хорошо. Учится. Говорит, скоро сессия, готовится. — Голос матери потеплел еще больше. — Она у нас умница. Все награды получает. Преподаватели хвалят. — Она всегда была умной, — сказал Макс. — В меня. — В тебя? — Мать усмехнулась. — Ты в школе еле тройки получал, пока я за тобой не следила. Это она в деда пошла, в моего отца. Он у меня тоже умный был. — Я просто не старался, — ответил Макс. — Если бы захотел, мог бы лучше. — Знаю, сынок. Ты всегда мог, если хотел. Только хотел ты редко того, что надо. Она сказала это без осуждения, просто констатируя факт. Но Макс почувствовал знакомый укол совести. Он отогнал его. Совесть была роскошью, которую он не мог себе позволить. — Она спрашивала про тебя, — продолжила мать. — Вчера звонила. «Мам, а когда Макс приедет? Я соскучилась». Я сказала, что скоро. Она обрадовалась. — Передай, что я тоже скучаю. — Сам передашь. Когда приедешь. — Приеду, мам. Обещаю. — Ты всегда обещаешь, — повторила она, и в этот раз в голосе проскользнула горечь. — Макс... я понимаю, у тебя работа. Я понимаю, ты занят. Но Виктория растет. Ей нужен брат. Не деньги, не подарки, а ты. Живой. Рядом. Макс закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картинка из детства — Виктория, маленькая, четыре года, забилась под кровать, когда отец начал кричать. Он тогда заслонил ее собой, принял удар на себя. Ему было шесть. Он помнил боль, помнил кровь, помнил, как мать потом плакала и прижимала его к себе. И помнил, как Виктория смотрела на него из-под кровати — с ужасом и благоговением. Он был ее героем. А теперь он был призраком за океаном, который звонит раз в неделю и шлет деньги. — Я приеду, мам, — сказал он тверже. — Скоро. Обещаю. — Хорошо, сынок. — Она вздохнула. — Я верю. Ты у меня никогда не обманывал. По крайней мере, меня. Макс промолчал. Он обманывал ее каждый день. Каждым своим звонком, каждой фразой о том, что у него «нормальная работа в офисе». Она, наверное, догадывалась. Матери всегда догадываются. Но предпочитала не знать. И он был ей за это благодарен. — Деньги пришли? — спросил он, снова меняя тему. — Пришли, пришли... — Она вздохнула. — Зачем ты столько шлешь, Макс? Нам хватает. Виктория говорит, у нее все есть. Я тоже не нуждаюсь. Ты себя-то не обижай. — Мне хватает. — Он помолчал. — Вы главное. — Сынок... — Голос матери дрогнул. — Ты там осторожно. Я же знаю, ты не просто так. Не в офисе ты сидишь. Я же вижу новости, про Мексику, про эти картели... Я молюсь за тебя каждую ночь. — Мам, не надо. — Надо. Ты мой сын. Я имею право за тебя молиться. И за Викторию молюсь, и за тебя. Чтобы Господь уберег. Макс усмехнулся про себя. Господь. Если бы он существовал, он бы не допустил того, что случилось с ними в детстве. Но матери нужно было во что-то верить. Пусть верит. — Я люблю тебя, мам, — сказал он тихо. Искренне. Единственная искренняя фраза за весь разговор. — И я тебя, сынок. — Она всхлипнула, но сдержалась. — Береги себя. Позвони, как сможешь. — Позвоню через пару дней. Спи спокойно. — Постараюсь. Он нажал отбой. Положил телефон на стол. Посмотрел на свои руки — пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть. От разговора с матерью всегда так. Она была единственным человеком, который мог пробить его броню. И Виктория. Но Виктория редко звонила — стеснялась, наверное, или боялась отвлекать. Макс потер лицо ладонями, глубоко вздохнул. Секунд десять он сидел так, собираясь с мыслями. Потом открыл глаза. И лицо его изменилось. Исчезла мягкость, исчезла теплота, исчезло все человеческое, что было секунду назад. Осталась только маска. Ледяная, спокойная, пустая. Та самая, которую видели все, кто знал его по делам. Та самая, которая заставляла людей бледнеть и отводить глаза. Та самая, которую он надевал, как бронежилет, перед выходом в мир. Он потянулся к стопке бумаг, лежащей на краю стола. Перебрал несколько листов — отчеты от Юки, списки поставок, запросы от дилеров. Все скучно, все рутина. Но внизу лежало то, ради чего он сегодня задержался в кабинете. Досье. Тонкая папка из плотной бумаги, внутри — несколько страниц, распечатанных на дешевой офисной бумаге. Фотографии, прикрепленные скрепкой. Макс открыл ее, разложил перед собой. Шарль Леклер. Фото — официальное, наверное, из какого-то удостоверения. Молодой человек с правильными чертами лица, темными волосами, зелёными глазами. Взгляд прямой, открытый, почти наивный. Такие глаза бывают у людей, которые еще верят в справедливость. Или у отличных актеров. Макс пока не решил, к какой категории отнести этого парня. Он пролистал страницы. Биография. Монако, отец — полицейский, погиб при исполнении. Мать — медсестра. Образование, тренировки, первые задания. Все чисто, гладко, как стеклышко. Слишком чисто. Слишком правильно. Идеальный агент — если не знать, где искать. Макс знал, где искать. Внизу, отдельным листом, была приколота распечатка с фотографией — той самой, что прислали его люди еще неделю назад. Шарль в аэропорту Мехико, выходит из зоны прилета. Растерянный, озирается по сторонам, как турист, впервые попавший в чужую страну. Сумка через плечо, немного растерянная улыбка. Трогательно. Макс откинулся на спинку кресла, взял сигарету из пачки, прикурил. Затянулся глубоко, глядя на фотографию сквозь дым. Сигарета была хорошая, европейская, не то дерьмо, что курят местные. Он выписывал их через знакомых — маленькая слабость, которую мог себе позволить. — Ну что ж, полицейский, — сказал он вслух. Голос звучал ровно, спокойно, без эмоций. — Давай поиграем. Он говорил по-французски. Чисто, без акцента. Язык матери, на котором они говорили дома, когда отец не слышал. Язык, который он выучил вторым, после голландского, но знал лучше. Язык, на котором он думал, когда планировал сложные операции. Макс выпустил дым, наблюдая, как он поднимается к потолку, завивается в причудливые кольца, растворяется в воздухе. Он знал о Шарле почти все. Знал, что тот прилетел три недели назад. Знал, что работает в посольстве — так написано в легенде. Знал, что связался с Юки, прошел проверку, даже убил человека на перехвате груза. Хорошо убил, профессионально. Но та секунда — эта чертова секунда колебания, когда Шарль смотрел на свою жертву и не мог решиться, — Макс ее заметил. И понял все. Полицейский. Чистый, наивный, с понятиями о добре и зле, которые ему привил папа-герой. Приехал ловить призраков. Думает, что он умнее всех. Думает, что его не раскусят. Думает, что сможет играть по своим правилам. Макс усмехнулся. Холодно, одними губами. Такие, как Шарль, были ему знакомы. Идеалисты, которые мечтают изменить мир. Они приходят, горят, ломаются. Кто-то быстро — после первого убийства. Кто-то медленно — после второго, третьего, десятого. Но ломаются все. Вопрос времени. Вопрос количества грязи, которую придется переварить. Он перевел взгляд на фотографию. Зеленые глаза смотрели с нее прямо, открыто, без страха. Красивый. Макс отметил это как факт, без эмоций. Правильные черты, чистые линии, каштановые волосы. Такие лица бывают у людей, которые не знают, что такое настоящая грязь. Которые не видели, как отец убивает щенка у тебя на глазах. Которые не держали в руках прут, еще теплый от крови. — Посмотрим, как долго ты продержишься, — сказал Макс. — Посмотрим, как быстро твои красивые глазки перестанут быть такими чистыми. Затянулся еще раз. Потушил сигарету в пепельнице, тщательно, до конца. На мониторе камеры наблюдения кто-то прошел — один из охранников сменялся. Макс проводил его взглядом, отметил время, потом снова посмотрел на досье. Шарль Леклер. Агент под прикрытием. Монегаск. Сын погибшего полицейского. Интересно, что бы сказал папа, если бы увидел, как его сынок убивает человека голыми руками? Похвалил бы? Сказал бы «молодец, сын, ты защищаешь родину»? Или ужаснулся бы, увидев, во что превратился его мальчик? Макс представил эту картину и чуть заметно покачал головой. Такие, как папа Шарля, всегда учат детей добру и справедливости. А потом умирают, оставляя детей один на один с миром, где нет ни добра, ни справедливости. Только игра. Только ставки. Только выживание. Он знал это лучше, чем кто-либо. Макс открыл ящик стола, достал еще одну папку. Там были фотографии людей, которых Шарль встретит в ближайшее время. Юки. Парни с рынка. Бандиты из подвала. Несколько новых лиц, которые появятся в ближайшие дни. Макс просмотрел их, сверяясь с мысленным планом. Шарль думает, что он внедряется. Что он охотник. Что он контролирует ситуацию. Что он — тот, кто дергает за ниточки. Пусть думает. Макс позволит ему подняться на ступеньку выше. Даст информацию, которая кажется ценной, но на самом деле ведет в никуда. Познакомит с нужными людьми, которые будут кормить его правильной информацией. Будет наблюдать, как агент пьет отраву его мира, не замечая, что становится зависимым. Как его глаза теряют этот наивный блеск. Как руки перестают дрожать после убийств. А потом, когда Шарль окончательно запутается, когда перестанет понимать, где правда, а где ложь, когда внутри не останется ничего, кроме той самой пустой холодной пустоты, — тогда Макс нанесет удар. Или не нанесет. Он еще не решил. Что-то в этом полицейском его зацепило. Не жалость — жалости Макс не чувствовал никогда. Не интерес — интересных людей он видел много. Что-то другое. Может быть, это сходство. Может быть, то, как Шарль смотрел на убитого — с ужасом и виной. Так когда-то смотрел он сам, в девять лет, на щенка, которого убил своими руками. Макс отогнал эту мысль. Слабость. Сентиментальность. То, что погубило многих. Он закрыл досье, отложил в сторону. Посмотрел на телефон. Там, в Роттердаме, мать, наверное, уже заснула. Виктория видит десятый сон, ей завтра в универ. Они не знают, чем он занимается. И никогда не узнают. Для них он — хороший сын и заботливый брат, который шлет деньги и редко звонит. Который всегда занят, но обещает приехать. Который любит их так сильно, что готов на все, лишь бы они никогда не узнали правды. Даже на то, чтобы стать чудовищем. Макс встал, подошел к окну. Сквозь тонированное стекло был виден ночной Мехико — огни, фары, бесконечное движение. Миллионы людей, миллионы жизней, миллионы историй. Где-то там, в этом городе, ходит полицейский, который думает, что он охотник. Бедный мальчик. Он даже не представляет, во что ввязался. Макс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у его людей холодело внутри. Той самой, которую никто не видел, но все чувствовали. — Добро пожаловать в игру, Шарль, — сказал он тихо, почти неслышно. — Посмотрим, кто кого. За спиной пискнул телефон — сообщение от одного из людей. Макс вернулся к столу, бегло просмотрел. Все по плану. Шарль сегодня встретится с Юки, получит новую партию, будет чувствовать себя своим. Завтра они увидятся снова. Хорошо. Пусть чувствует. Пусть расслабляется. Пусть думает, что входит в доверие. Макс сел в кресло, откинулся на спинку, закрыл глаза. В голове прокручивались варианты. Он думал о Шарле, о его глазах, о той секунде колебания на складе. Интересно, что там было? Жалость? Страх? Совесть? Неважно. Теперь это его слабость. А слабости нужно использовать. Отец учил его этому. Правда, отец учил многому, но этот урок Макс усвоил лучше всего. Никому нельзя доверять. Чувства — это больно. Эту истину Макс усвоил в девять лет, в холодном сарае, с прутом в руке и мертвым щенком у ног. С тех пор она вела его по жизни. И никогда не подводила. Он открыл глаза, посмотрел на досье. Фотография Шарля смотрела на него с папки. Серые глаза, чистые, наивные. — Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, — сказал Макс почти неслышно. — В другой жизни мы могли бы... — Он не закончил. Усмехнулся собственным мыслям. — Кого я обманываю. В другой жизни не бывает. Есть только эта. В другой жизни не бывает. Есть только эта. И в этой жизни он — призрак, а Шарль — полицейский, который пришел за ним. Игра начинается. И в этой игре может быть только один победитель. Макс взял телефон, набрал сообщение Юки: «Завтра приведи его на склад. Лично. Хочу посмотреть, как он работает. И подготовь новых людей. Пусть проверят его еще раз». Отправил. Положил телефон. За окном гудел город. Там, внизу, кипела жизнь, о которой Макс давно забыл. Там были обычные люди с обычными заботами. Там были матери, которые ждали сыновей, и сестры, которые скучали по братьям. Там были те, кто еще верил в добро и справедливость. У него были только призраки. И один полицейский, который пока не знает, что уже проиграл. Макс закурил еще одну сигарету и долго смотрел в темноту, думая о чем-то своем. О том, о чем никогда никому не рассказывал. О Роттердаме. О матери. О Виктории. О щенке в сарае. О том, как холодно было всегда. И о том, что этот холод — единственное, что помогает выжить. Докурив, он встал, подошел к окну еще раз. Город мерцал огнями, жил своей ночной жизнью. Где-то там, в этом море, плыл Шарль Леклер, не подозревая, что его уже заметили. Что его уже изучили. Что его уже ждут. — Увидимся завтра, полицейский, — сказал Макс в темноту. — Сладких снов. Он погасил свет и вышел из кабинета, оставив досье на столе. Фотография Шарля осталась лежать в лужице света от уличного фонаря. Зеленые глаза смотрели в пустоту, не видя ничего. Завтра они встретятся снова. Игра продолжалась.