Жаль, что мы встретились

День выдался тяжелый. Шарль вел машину уже двенадцать часов. Сначала аэропорт — встречали какого-то важного гостя из Европы, потом ресторан, потом склад на окраине, потом снова ресторан, потом встреча с местными, которые хотели «поговорить», а говорили так, будто решали судьбу мира. Макс был молчалив, но Шарль чувствовал его напряжение. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Сейчас они ехали обратно на фабрику. Город за окном мерцал огнями — миллионы желтых, белых, красных точек в темноте. Шарль вел машину аккуратно, стараясь не отвлекаться, но краем глаза следил за Максом в зеркало заднего вида. Тот сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Волосы, зачесанные набок, слегка растрепались — он сегодня несколько раз проводил по ним рукой, усталым жестом. Лицо в полумраке казалось вырезанным из мрамора — красивое, но обычно мертвое. Только сейчас Шарль заметил в нем что-то новое. Усталость? Тоску? Что-то, чего раньше не видел. Они проехали еще несколько кварталов в тишине. Потом Макс сказал: — Останови здесь. Шарль посмотрел по сторонам. Они были в центре, у какого-то парка. Не самого фешенебельного, но и не опасного. Обычный парк, обычная ночь, обычные фонари. Тихие аллеи, скамейки, фонтан вдалеке. — Здесь? — переспросил он. — Да. — Макс открыл дверь, вышел. Сделал несколько шагов, остановился, обернулся. — Идем. Шарль вышел из машины, запер ее, пошел за ним. Сердце билось чуть быстрее обычного. Что он задумал? Зачем они здесь? Это было не похоже на Макса — просто так бродить по парку посреди ночи. Макс шел по аллее парка, не оглядываясь. Шарль следовал за ним, держась на пару шагов позади. Вокруг было тихо — только шелест листвы и далекий гул города. Редкие прохожие обходили их стороной. Инстинктивно чувствовали: с этими двумя лучше не пересекаться. Они вышли к небольшому озеру. В центре бил фонтан — подсвеченный снизу, он переливался всеми цветами радуги. Вода взмывала вверх и опадала, создавая прохладу даже в душной мексиканской ночи. Макс остановился у парапета, облокотился на него, достал сигарету. Закурил. Шарль встал рядом. Долго молчали. — Ты знаешь, — сказал Макс наконец, глядя на воду, — я здесь уже пять лет. А ни разу не был в парке. Просто не думал об этом. Шарль промолчал. Не знал, что ответить. — Все время дела, встречи, разговоры, — продолжил Макс. — Люди, грузы, деньги. Иногда кажется, что я вообще не живу. Просто существую. Как машина. Которая выполняет функции. Встал, поел, поработал, убил, лег спать. И так по кругу. — Он усмехнулся. — Ты понимаешь, о чем я? — Понимаю, — сказал Шарль. — Правда? — Макс повернул голову, посмотрел на него. В свете фонаря его глаза казались почти прозрачными. — Ты похож на человека, который понимает. Который сам не живет, а делает вид. Притворяется, что все нормально, хотя внутри все горит. Шарль промолчал. Он думал о матери, о Монако, о той жизни, которая осталась где-то там, за океаном. О жизни, в которой он был настоящим, а не притворялся. О той жизни, которая с каждым днем становилась все призрачнее. — Ладно, — сказал Макс, отворачиваясь. — Хватит философии. Пойдем выпьем. — Куда? — Ко мне. — Макс потушил сигарету, бросил в урну. — На фабрику. Там есть бар. Настоящий. С хорошим виски. Шарль кивнул. Внутри все сжалось. К нему. К Максу. В его личное пространство. Это было приглашение. Или проверка. Или и то, и другое. А может, просто человеческий порыв — самое опасное из всего. Они вернулись к машине. Шарль повез его на фабрику. Всю дорогу молчали. Только город гудел за окнами, провожая их огнями.

***

На фабрике было тихо. Охранники на входе кивнули, пропуская. Лифт поднял их на третий этаж. Макс прошел в глубь коридора, открыл дверь, которую Шарль раньше не замечал. Она была неприметной, под цвет стен, без таблички. За ней оказалась комната. Небольшая, уютная, совсем не похожая на стерильный кабинет Макса. Мягкий диван темно-синей кожи, два глубоких кресла, низкий столишко из темного дерева. Барная стойка в углу, уставленная бутылками — виски, текила, коньяк, все дорогое, все лучшее. На стенах — постеры старых фильмов. «Бешеные псы», «Криминальное чтиво», «Лицо со шрамом». В углу — большой плазменный телевизор, выключенный. И ни одного окна. — Мой личный уголок, — сказал Макс, проходя к бару. — Здесь я отдыхаю от всего дерьма. Никто сюда не заходит. Только я. Шарль огляделся. В комнате было тепло, уютно. Пахло деревом, дорогим табаком и еще чем-то неуловимым — может, самим Максом. Тем запахом, который Шарль уже научился узнавать. Смесь одеколона, табака и чего-то неуловимо горького. — Садись. — Макс кивнул на диван. — Что будешь? — Виски. Если есть. — Есть. — Макс достал бутылку, налил в два стакана — тяжелых, хрустальных, явно дорогих. Один протянул Шарлю. — Дорогой. Двенадцатилетний. Из Шотландии. Такой пьют только те, кто понимает. Шарль взял стакан. Сделал глоток. Хороший виски. Очень хороший. Мягкий, с дымным послевкусием, обволакивающий. Макс сел в кресло напротив, откинулся на спинку, вытянул ноги. Смотрел на Шарля поверх стакана. Взгляд был тяжелый, изучающий, но не враждебный. Скорее — любопытный. Как у ученого, который нашел интересный экземпляр. — Ты когда-нибудь думал о смерти? — спросил он вдруг. Шарль чуть не поперхнулся. — О смерти? — переспросил он. — О ней самой. Не о том, как убивают, и не о том, как умирают. А о том, что будет потом. Или не будет. — Макс сделал глоток. — Я думаю. Часто. — И к чему приходишь? — Ни к чему. — Макс усмехнулся. — Ничего нет. Просто темнота. Как будто выключили свет. И все. Ни боли, ни страха, ни радости. Просто... ничего. — Мрачно. — Реалистично. — Макс посмотрел на него. — А ты? Веришь во что-то? Шарль помолчал. Он не знал, что ответить. В детстве мать водила его в церковь, он даже причащался. Но после смерти отца вера как-то выветрилась. Осталась только пустота. И вопросы, на которые никто не ответил. — Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, нет. Слишком много видел, чтобы верить в справедливость. Если бы Бог был, он бы не допустил... Он не договорил. Макс кивнул — понимающе. — Хорошо, — сказал он. — Честно. Я это ценю. Вранья вокруг и так хватает. Они помолчали. Виски приятно согревал изнутри. В комнате было тихо — только тикали где-то часы, невидимые, но настойчивые. Потом Макс спросил: — У тебя есть страхи? Вопрос повис в воздухе. Шарль смотрел в свой стакан, крутил его в руках. Виски плескался на стенках, переливаясь янтарем в мягком свете торшера. — Страхи? — повторил он. — Ну да. Все чего-то боятся. Я — например, боюсь собак. — Макс усмехнулся. — Глупо, да? Здоровый мужик, глава картеля, а боится собак. Представляешь? — Почему? — спросил Шарль. Макс помолчал. В глазах его мелькнуло что-то — тень, воспоминание, боль. Он смотрел куда-то в стену, сквозь постеры, сквозь время. — Долгая история. — Он сделал большой глоток. — Не сейчас. — Помолчал. — А ты? Шарль думал. Он никогда не говорил об этом. Ни с кем. Даже с матерью, которая утешала его после кошмаров. Даже с Карлосом, который знал о нем почти все. Но сейчас, в этой комнате, с этим человеком, почему-то захотелось сказать правду. — Маленьких и замкнутых пространств, — сказал он тихо. — Боюсь. Макс поднял бровь. В его глазах мелькнуло удивление. — Серьезно? — Да. С детства. — Шарль сделал глоток, виски обжег горло, но это было приятно. — Когда мне было лет пять, мы с друзьями играли в прятки. В старом доме, где жила бабушка. Я залез в старый платяной шкаф — огромный, из темного дерева, с резными дверцами. Думал, что никто меня там не найдет. А дверца захлопнулась. И заклинила. Он замолчал, вспоминая. Запах нафталина и старой древесины. Темнота. Тишина. — Я просидел там часа три, — продолжил он. — Может, больше. Пока родители не хватились и не начали искать. Я кричал, звал на помощь, но никто не слышал. Шкаф был старый, с толстыми стенками. А дом — большой, все были во дворе. Я слышал, как они играют, смеются, а я здесь, в темноте, и никто не знает. — И что ты чувствовал? — тихо спросил Макс. — Страх. — Шарль посмотрел на него. В глазах Макса было что-то... понимание? — Самый настоящий, животный страх. Когда сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет. Когда не можешь дышать, потому что воздуха не хватает. Когда хочется просто исчезнуть, лишь бы это кончилось. Но оно не кончалось. — И как выбрался? — Отец взломал дверцу. — Шарль усмехнулся. — Он просто выбил ее плечом. Представляешь? Здоровый мужик, полицейский, выбивает дверцу шкафа, чтобы спасти сына. Я потом долго не мог на него смотреть без... без обожания, наверное. Он был моим героем. — Был? — переспросил Макс. — Погиб. Когда мне было двенадцать. — Шарль сделал еще глоток. — Тоже на работе. Тоже из-за дурацкого стечения обстоятельств. Макс кивнул. В его глазах было что-то... сочувствие? Или узнавание? — Я знаю это чувство, — сказал он тихо. — Потери. — Ты? — Шарль удивился. — Ты терял кого-то? Макс долго молчал. Смотрел в свой стакан, крутил его в руках, наблюдая, как виски плещется о стенки. Шарль уже думал, что он не ответит. Но потом Макс заговорил. — Когда мне было девять, — начал он медленно, почти неслышно, — отец заставил меня убить щенка. Шарль замер. — Что? — Щенок был бездомный. Забежал в сарай. Маленький, рыжий, с белым пятном на лбу, как носок. Я нашел его там, в углу, среди старого тряпья. Он дрожал от холода и скулил. Я прижал его к себе, думал спасти. Спрятать, выходить, оставить себе. — Голос Макса звучал ровно, без эмоций, но в глазах плескалась такая боль, что Шарлю стало физически холодно. — А отец пришел. Увидел. И сказал: «Убей его сам. Или я сделаю это медленно, и ты будешь смотреть». Шарль молчал. Слова застряли в горле. Он смотрел на Макса и видел перед собой не главу картеля, не безжалостного убийцу, а маленького мальчика в холодном сарае. — Я убил, — сказал Макс. — Ударил прутом по голове. Он даже пискнуть не успел. Просто обмяк и упал. И глаза... глаза у него были такие доверчивые. До самого конца. — Он сжал стакан так, что костяшки побелели. — А отец сказал: «Запомни этот день. Никому нельзя доверять. Чувства — это больно. Ты понял?» Я сказал «да». И с тех пор... с тех пор это во мне. В комнате повисла тишина. Тяжелая, густая, как сироп. Шарль смотрел на Макса и видел его по-новому. Не босса картеля. Не призрака. А мальчишку, которого заставили убить то, что он любил. Который выжил, но потерял себя. — Прости, — сказал он. Глупо, но что еще можно было сказать? Макс усмехнулся. Криво, горько. — За что? Ты не виноват. Это просто жизнь. — Он сделал большой глоток, почти допил виски. — С тех пор я ничего не чувствую. Пустота внутри. Как будто там, где должны быть эмоции, — черная дыра. Иногда кажется, что я вообще не человек, а машина. Которая убивает, считает деньги, отдает приказы и притворяется живой. — Это не так, — сказал Шарль. — Откуда ты знаешь? — Ты рассказываешь это мне. — Шарль посмотрел ему прямо в глаза. — Машины не рассказывают о щенках. Машины не говорят о боли. Машины просто работают. Макс замер. Взгляд его изменился — стал острее, внимательнее. Он изучал Шарля так, будто видел впервые. — Ты странный, — сказал он наконец. — Я не могу тебя просчитать. Ты не такой, как все. Ты... другой. — Это плохо? — Не знаю. — Макс покачал головой. — Это... непривычно. Я привык, что люди как открытые книги. Я вижу их насквозь: кто хочет денег, кто власти, кто просто выжить. А ты... ты закрыт. И это бесит. — Прости. — Не извиняйся. — Макс налил себе еще виски. — Это интересно. Ты мне интересен, Шарль. Шарль почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха — от чего-то другого. От этого взгляда, от этих слов, от близости этого человека. От того, что происходило между ними — что-то невысказанное, но ощутимое. Они молчали. Долго. Пили виски, смотрели друг на друга, отводили глаза, снова смотрели. В комнате было тепло, уютно, пахло деревом и табаком. Где-то за стенами гудел город, но здесь, внутри, был свой мир. Их мир. Временный, хрупкий, но реальный. — Знаешь, — сказал Макс, нарушая тишину, — я много кого убил. Сотни людей. Может, тысячи. Я не считал. И никогда не чувствовал ничего. Ни боли, ни сожаления. Просто работа. Как будто я косил траву. Шарль молчал, ждал. — Но сегодня, когда ты выстрелил в того мужика... — Макс запнулся, подбирая слова. — Когда я увидел, как ты это сделал, без колебаний, я... я почувствовал гордость. Глупо, да? Гордость за то, что ты становишься таким, как я. Что ты не испугался. Что ты можешь. — Я не такой, как ты, — сказал Шарль. — Пока нет. — Макс усмехнулся. — Но становишься. С каждым днем. Я вижу это. И не знаю, радоваться мне или бояться. — Чего бояться? — Что ты станешь мной. — Макс посмотрел ему в глаза. — Что пустота внутри тебя заполнит все. Что ты перестанешь чувствовать. Что потеряешь себя. Шарль промолчал. Он думал о том, что сказал Макс. О щенке. Об отце. О пустоте внутри. И понимал, что в этой пустоте есть что-то общее. Что-то, что связывало их помимо работы, помимо крови, помимо всего. И это пугало. — Ты не пустой, — сказал он тихо. — Что? — Ты не пустой. — Шарль посмотрел ему в глаза. — Пустой человек не стал бы рассказывать о щенке. Не стал бы говорить о гордости. Не стал бы сидеть здесь и пить виски с тем, кого едва знает, и раскрывать душу. Пустые люди так не делают. Макс смотрел на него долго. Очень долго. В его глазах было что-то... уязвимость? Или только показалось? Шарль не мог понять. — Ты опасен, — сказал он наконец. — Почему? — Потому что заставляешь меня чувствовать. — Макс отвернулся, посмотрел на постер «Криминального чтива». На Винсента Вегу и Джулса Уинфилда в их черных костюмах. — А чувства — это больно. Меня так учили. И я в это верю. Шарль вспомнил его слова. «Чувства — это больно». Этому его научил отец в девять лет, в сарае, с мертвым щенком у ног. Этому он следовал всю жизнь. — Не всегда, — сказал он. — Всегда. — Макс повернулся к нему. В глазах его плескалась такая тоска, что у Шарля сжалось сердце. — Все, кого я любил, умерли или предали. Мать, сестра... они далеко, я редко их вижу. А остальные... остальные хотят только денег, власти, моей крови. Им плевать на меня. Я для них — функция. — Мне не плевать. Слова вырвались сами. Шарль не думал, что говорит. Просто сказал — и замер. Макс замер тоже. Смотрел на него, не моргая. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене. И как бьется сердце — то ли его, то ли Шарля. — Что ты сказал? — спросил Макс шепотом. — Я сказал, что мне не плевать. — Шарль уже не мог остановиться. Слова лились сами, помимо воли. — Я не знаю, почему. Не знаю, зачем. Не знаю, к чему это приведет. Но ты мне... небезразличен. Ты мне важен. Макс молчал. Долго. Очень долго. Потом медленно поставил стакан на столик. Встал. Подошел к Шарлю. Остановился в полушаге. Сверху вниз посмотрел на него. Глаза его горели холодным огнем, но в этом огне было что-то еще. Что-то, чего Шарль никогда там не видел. Что-то живое, настоящее, почти человеческое. — Ты играешь с огнем, — сказал Макс тихо. — Может быть. — Я могу тебя убить. Одним движением. — Можешь. — Шарль смотрел на него не отрываясь. — Но не убьешь. — Почему ты так уверен? — Потому что ты тоже чувствуешь. — Шарль встал, оказавшись с ним лицом к лицу. — Я вижу. В твоих глазах. Ты не пустой. Ты просто очень хорошо притворяешься. Макс смотрел на него. Близко. Слишком близко. Шарль чувствовал его дыхание, запах табака и виски, тепло, исходящее от тела. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате стало невыносимо жарко. Они стояли так, глядя друг другу в глаза. Секунда. Две. Три. Вечность. Потом Макс протянул руку — медленно, словно давая шанс отстраниться — и коснулся его лица. Легко, почти невесомо. Провел пальцем по щеке, по скуле, остановился на подбородке. Кожа его была горячей, чуть шершавой. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, — прошептал он. — Представляю. — Нет. — Макс покачал головой. — Не представляешь. Со мной нельзя просто так. Со мной — это навсегда. Или никак. Шарль молчал. Смотрел в его глаза, голубые, как лед, но сейчас в них горел огонь. Настоящий, живой огонь. — Я не боюсь, — сказал он. — Зря. — Может быть. — Шарль чуть улыбнулся. — Но я здесь. Макс усмехнулся — не холодно, как обычно, а почти тепло. Почти по-человечески. — Сумасшедший, — сказал он. — Возможно. Рука Макса все еще лежала на его лице. Теплая, живая, настоящая. Шарль чувствовал, как под его пальцами бьется пульс — или ему казалось? В комнате было тихо, только часы тикали, отсчитывая секунды этой странной, невозможной близости. — Я не знаю, что это, — сказал Макс тихо. — Не знаю, что со мной происходит. Но когда ты рядом... я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Впервые за много лет. — Это плохо? — Не знаю. — Макс убрал руку, отступил на шаг. — Впервые не знаю. Он вернулся в кресло, налил себе еще виски. Выпил залпом. Шарль сел на диван, чувствуя, как дрожат руки. Внутри все гудело, как после удара током. Долго молчали. Каждый переваривал то, что произошло. То, что было сказано. То, что осталось недосказанным. Потом Макс сказал: — Расскажи еще о себе. О Монако. О матери. О жизни до всего этого. Шарль рассказывал. О море, которое с детства шумело за окном. О яхтах в порту Геркулес, которые казались игрушечными. О матери, которая до сих пор хранит отцовскую кружку с отбитой ручкой и ставит ее на самое видное место. О школе, о друзьях, о том, как впервые влюбился — в девочку из параллельного класса, которая даже не смотрела на него. О том, как умер отец, и как мир раскололся на до и после. Макс слушал. Не перебивал, не комментировал. Просто сидел и слушал, глядя на него поверх стакана. Иногда кивал, иногда задавал вопросы — короткие, но точные. А когда Шарль замолчал, сказал: — Ты счастливый. — Почему? — У тебя была нормальная жизнь. Семья, любовь, детство. — Макс усмехнулся. — У меня этого не было. Совсем. — Но у тебя есть сейчас. — Что? — Возможность. — Шарль посмотрел на него. — Начать заново. Почувствовать что-то. Перестать быть пустым. Макс долго молчал. Потом встал, подошел к окну — здесь, на фабрике, окна были, но выходили во внутренний двор, и видно было только темноту. — Поздно, — сказал он. — Слишком поздно. — Никогда не поздно. Макс обернулся. В свете торшера его лицо казалось вырезанным изо льда. Но глаза... в глазах было что-то живое. Наконец-то живое. — Ты веришь в это? — Верю. — Тогда... — Макс запнулся. Подошел ближе. Снова остановился в полушаге. — Тогда просто побудь со мной сегодня. Я не хочу быть один. Шарль смотрел на него. На этого человека, который убивал сотни, который был призраком, который только что признался в самом страшном. И понимал, что не может уйти. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Макс кивнул. Подошел к бару, достал еще одну бутылку. — Тогда выпьем еще. Они пили до утра. Говорили о всякой ерунде, о фильмах, о музыке, о том, какой бар в Мехико лучший, какая текила самая правильная, где самые красивые закаты. Макс рассказал, как однажды чуть не сгорел в машине, и они хохотали над этим, как подростки. Шарль рассказал, как в детстве упал с велосипеда и сломал руку, и Макс сказал, что в его детстве велосипедов не было. А когда за окном начало светать, Шарль вдруг понял, что сидит на диване, а голова Макса лежит у него на плече. И что это нормально. Правильно. Единственно возможное. — Ты не спишь? — прошептал Макс. — Нет. — Я тоже. — Он помолчал. — Знаешь, я впервые за долгое время не думаю о делах. Не думаю о смерти. Не думаю ни о чем. Просто... чувствую. — Что чувствуешь? Макс поднял голову, посмотрел на него. В свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, его глаза были не ледяными, а теплыми. Почти человеческими. — Покой, — сказал он. — Впервые в жизни — покой. Шарль смотрел в эти глаза и понимал, что пропал. Что случилось то, чего не должно было случиться. То, что нельзя контролировать. То, что изменит все. — Ты чего? — спросил Макс, заметив его взгляд. — Ничего. — Шарль улыбнулся. — Просто... я рад, что ты здесь. — Я тоже. Они сидели так, глядя, как за окном разгорается рассвет. Город просыпался, наполнялся шумом, голосами, жизнью. А здесь, в этой маленькой комнате с постерами на стенах, было тихо и спокойно. И Шарль знал: этот момент он запомнит навсегда. Что бы ни случилось дальше. К чему бы это ни привело. Голова Макса снова лежала у него на плече. Теплая, тяжелая, доверчивая. И это было правильно.

***

Утром Шарль проснулся на диване. Голова гудела после виски, но в целом чувствовал себя нормально. Макса рядом не было. Шарль сел, огляделся. В комнате было пусто, только на столике стояла записка. «Уехал по делам. Вернусь вечером. Отдыхай. Еда в холодильнике. М.» Шарль усмехнулся. Макс оставил записку. Как нормальный человек. Кто бы мог подумать. Он встал, прошел на кухню — здесь тоже была маленькая кухня, примыкающая к комнате. Нашел кофе, сварил. Сел за стол, глядя в окно на просыпающийся город. Вчерашний вечер казался сном. Слишком странным, чтобы быть правдой. Слишком интимным, чтобы существовать в реальности. Но он был. И Шарль помнил каждую секунду. Каждый взгляд. Каждое слово. И то, как голова Макса лежала у него на плече. И его слова: «Впервые в жизни — покой». — Что со мной происходит? — спросил он вслух. Ответа не было. Только город гудел за окном, равнодушный к его смятению. Шарль допил кофе, убрал чашку. Посмотрел на телефон. Карлос, наверное, уже ждет новостей. Нужно будет отчитаться. Рассказать о том, что произошло. Но как рассказать? «Я провел ночь с главарем картеля, мы говорили о щенках и страхах, и я чувствую что-то, чего не должен чувствовать»? Он усмехнулся. Карлос бы не понял. Или понял бы слишком хорошо. Шарль решил, что пока ничего не скажет. Потом. Когда сам разберется. Если вообще когда-нибудь разберется.

***

Вечером Макс вернулся. Усталый, злой — видимо, дела не задались. Но когда увидел Шарля, лицо его смягчилось. — Ты еще здесь? — спросил он. — Ты написал «отдыхай». Я отдыхал. Макс усмехнулся. Подошел, сел рядом на диван. Помолчал. — У меня был херовый день, — сказал он. — Бывает. — А у тебя? — Нормально. Поспал, поел, посмотрел твои фильмы. — Шарль кивнул на постеры. — «Криминальное чтиво» пересмотрел. Хорошее кино. — Лучшее, — согласился Макс. Они помолчали. Потом Макс спросил: — Ты о чем думаешь? — О вчерашнем. — И что? — Не знаю. — Шарль посмотрел на него. — Я не знаю, что это было. Но я рад, что это было. Макс кивнул. В глазах его плескалась та же неуверенность, что и у Шарля. — Я тоже, — сказал он тихо. — Я тоже рад. Они сидели рядом, почти касаясь друг друга. Между ними было что-то — невысказанное, хрупкое, но уже существующее. И это было только начало.