Жаль, что мы встретились

День начался обычно. Шарль проснулся в шесть утра, как всегда. Принял душ, оделся, выпил кофе — черный, крепкий, без сахара. Посмотрел в окно на просыпающийся Мехико. Город дымился в утренней дымке, готовясь к новому дню, полному шума, суеты и опасностей. Телефон зазвонил ровно в половине седьмого. Макс. — Забери меня через час, — сказал он коротко и бросил трубку. Шарль усмехнулся. Макс никогда не говорил «пожалуйста», никогда не объяснял, зачем и куда они едут. Просто приказы. Короткие, четкие, не терпящие возражений. Шарль привык. Он выехал с подземного паркинга своего дома в семь, через полчаса был на фабрике. Макс уже ждал у входа — стоял, опершись плечом о стену, курил. Волосы, зачесанные набок, слегка растрепались на утреннем ветру. Ледяные голубые глаза смотрели куда-то вдаль, на проплывающие облака. — Садись, — сказал Шарль, открывая дверь. Макс кивнул, сел на заднее сиденье. Закурил новую сигарету, не спрашивая разрешения. Шарль уже привык к запаху дорогого табака в салоне. — Куда? — спросил он, выезжая с паркинга. — В Педрегаль. — Макс смотрел в окно. — Там один должник. Шарль кивнул, свернул на нужную трассу. Педрегаль — район на юге города, бедный, опасный, с лабиринтом узких улочек и самостроя. Он уже бывал там пару раз с Юки, когда тот собирал дань с местных торговцев. Район, где полиция появляется только если трупы начинают вонять слишком сильно. — Кто должен? — спросил он, просто чтобы поддержать разговор. За три недели работы водителем он понял, что Макс ценит, когда люди интересуются делом, а не просто тупо выполняют приказы. — Местный торгаш. — Макс выпустил дым в приоткрытое окно. — Хосе его зовут. Неделю назад взял товар в долг — килограмм кокаина. Должен был продать и вернуть деньги через три дня. Продал. И деньги пропитал, сука. Теперь прячется у себя в норе с семьей. — И что с ним сделают? — Заплатит. — Макс пожал плечами. — Или не заплатит. Тогда разберутся. Шарль промолчал. Он знал, что значит «разберутся». Видел уже. Тот парень на складе, которого он убил, — с ним тоже «разобрались». Только инструментом в этот раз был сам Шарль. Он вел машину по утренним пробкам, лавируя между раздолбанными автобусами и таксистами, которым было плевать на правила. Макс молчал, смотрел в окно, иногда отвечал на сообщения в телефоне. Обычная поездка. Обычный день. Но внутри у Шарля росло странное напряжение. Предчувствие. Он научился доверять этим ощущениям еще в академии. Когда внутри все сжимается — жди беды. Они свернули с главной трассы через полчаса. Понеслись узкими улочками, где две машины с трудом разъезжались. Вокруг потянулись лачуги из гофрированного железа, фанеры и старых рекламных щитов. Грязь, мусор, бродячие собаки, полуголые дети, играющие в пыли. Запах нечистот и жареного масла. Обычный пейзаж для этого района. Наконец они подъехали к нужному дому. Обычная лачуга, каких тысячи — стены из ржавого железа, крыша из кусков шифера, придавленного камнями, окна заколочены фанерой. У входа уже стояли двое — те самые парни, что были на складе. Педро — здоровенный, с татуировками на лице и бычьей шеей. И второй, пониже, с золотой фиксой и вечно бегающими глазами. — Он там, — сказал Педро, подходя к машине. Голос у него был низкий, прокуренный. — Заперся с семьей. Говорит, не выйдет. Угрожает, что подожжет дом, если войдем. Макс вздохнул. Вышел из машины, поправил пиджак. Шарль остался за рулем, как обычно, но Макс обернулся. — Идем, — сказал он, глядя на Шарля. — Я? — Ты. — Макс усмехнулся одними губами. — Хватит в машине сидеть. Посмотришь, как работают с должниками. Может, пригодится. Шарль вышел. Сердце забилось чаще. Он знал, что такие выезды редко заканчиваются хорошо. Слишком много непредсказуемых факторов. Слишком много эмоций. Слишком много людей, которым нечего терять. Они подошли к дому. Педро с разбега выбил дверь плечом — та слетела с петель с жалобным треском. Внутри было темно и воняло так, что Шарля чуть не вывернуло. Запах пота, немытых тел, дешевой еды, застарелой мочи и чего-то сладковато-гнилостного. В углу, на куче тряпья, сжалась женщина с двумя маленькими детьми. Дети плакали — тонко, надрывно, захлебываясь. Женщина смотрела в пол, не поднимая глаз. На ней было рваное платье, руки в синяках. Видимо, муж не церемонился. А в центре комнаты, сжимая в руках какой-то предмет, стоял мужик лет сорока. Опухший, небритый, с трясущимися руками и безумными глазами. От него разило перегаром так, что можно было захмелеть просто стоя рядом. В руках у него был нож — маленький, кухонный, с зазубренным лезвием, но острый. Он размахивал им перед собой, описывая в воздухе пьяные круги. — Не подходите! — заорал он голосом, полным страха и отчаяния. — Я зарежу! Я серьезно! Я резать буду! — Убери нож, Хосе, — спокойно сказал Педро, делая шаг вперед. — Не позорься перед людьми. Отдай бабло и живи дальше. — Не подходи! — Мужик размахивал ножом как безумный. Глаза у него были бешеные, белые, с красными прожилками. Казалось, он вообще не соображает, что делает. — Я сказал — не подходи! Парни переглянулись. Педро шагнул еще раз, мужик ткнул ножом в воздух, целясь ему в лицо. Педро отшатнулся, но не сильно. Видно было, что такие сцены для него привычны. — Слышь, Хосе, — сказал второй, с золотой фиксой. — Ты бабло должен. Бабло отдай — и вали на хуй куда хочешь. Хоть в Мексику, хоть в Америку. Никто тебя не тронет. Нам твоя жизнь нахуй не сдалась. — Нет у меня бабла! — закричал мужик. В голосе его слышались слезы. — Все пропили! Все, до последнего песо! Скажи этому своему... этому... — Он запнулся, глядя на Макса, который стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и молча смотрел. Макс молчал. Просто смотрел своими ледяными голубыми глазами на этого жалкого человека с ножом. И от этого взгляда у Шарля по спине побежали мурашки. В этом взгляде не было ничего — ни злости, ни жалости, ни интереса. Только пустота. Абсолютная, ледяная пустота, которая была страшнее любой угрозы. — Хосе, — сказал Макс тихо. Голос звучал ровно, без эмоций, но в тишине лачуги он прозвучал как гром. — Положи нож. Мужик дернулся всем телом, как от удара током. Нож в его руке задрожал еще сильнее. — Не подходи... — прошептал он. Губы его тряслись, по щекам потекли слезы. Жалкое зрелище. — Я не подхожу. — Макс даже не двинулся с места. — Я просто говорю. Положи нож. Отдай деньги. И живи дальше. У тебя жена, дети. Хочешь, чтобы они смотрели, как тебя убивают? — Нет у меня денег! — Мужик почти рыдал. — Я все пропил! Все, до последнего! — Значит, отдашь дом. — Макс говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Или машину. Или жену продашь. Мне все равно, чем ты отдашь. Но долг надо вернуть. Таковы правила. Мужик смотрел на него с ужасом. Потом перевел взгляд на жену, на детей. Те плакали навзрыд, прижимаясь к матери. Женщина подняла глаза — в них было столько отчаяния, что у Шарля защемило сердце. — Суки, — прошептал мужик. — Суки, суки, суки... И вдруг рванул в угол, к старой тумбочке. Рванул так быстро, как может двигаться только человек, которому нечего терять. Никто не успел среагировать — ни Педро, ни второй, ни сам Макс. Мужик выдвинул ящик, сунул туда руку... Шарль увидел пистолет за секунду до того, как мужик его выхватил. Старый, ржавый, с облупившейся краской на рукоятке. Но настоящий. И ствол смотрел прямо на Педро — на того самого здоровенного парня, который стоял ближе всех. Все замерло на мгновение. Целую вечность. Шарль видел, как палец мужика ложится на спусковой крючок. Как глаза Педро расширяются от ужаса. Как Макс делает шаг вперед, но не успевает. А потом Шарль выстрелил. Он не думал. Не целился. Не принимал решения. Тело сработало быстрее разума — рука метнулась к кобуре под курткой, пальцы нащупали знакомую рукоять «глока», выдернули его, вскинули, нажали на спусковой крючок. Все за долю секунды, за одно дыхание, за один удар сердца. Выстрел грохотом разорвал тишину лачуги. В замкнутом пространстве он прозвучал как пушечный залп. Мужик дернулся всем телом, выронил пистолет, схватился за плечо. Кровь брызнула на стену, на пол, на детей — темная, густая, почти черная в полумраке. Женщина закричала так, что заложило уши. Ее крик смешался с детским плачем, создавая невообразимую какофонию. Мужик упал на колени, потом завалился на бок, скуля и матерясь сквозь зубы. Пытался зажать рану, но кровь текла между пальцев, заливая все вокруг. Шарль стоял с пистолетом в руке и смотрел на него. В ушах звенело. Пороховой дым щипал глаза, смешиваясь с запахом крови и страха. Рука не дрожала. Совсем. Пистолет лежал в ладони как влитой. — Ни хера себе, — сказал Педро. Голос у него был хриплый, сдавленный. — Ты чего, бля, совсем? Я бы сам увернулся! — Он бы выстрелил, — сказал Шарль. Голос звучал чужо. Как будто не он говорил, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. — Я видел его палец на спусковом крючке. Он бы выстрелил. — Да по хую, выстрелил бы или нет! — Педро подошел к мужику, пнул его ногой, не сильно, скорее для острастки. Тот застонал, задергался. — Теперь с ним возиться, тащить в больницу, объяснять врачам... Зачем ты, бля, вмешался? — Заткнись, — сказал Макс. Все замолчали. Макс стоял в дверях и смотрел на Шарля. Смотрел долго, внимательно, изучающе. В его ледяных голубых глазах было что-то новое. То, чего Шарль никогда там не видел. Не просто интерес — удивление. Настоящее, искреннее удивление. И может быть что-то еще, что Шарль не мог определить. Уважение? Любопытство? Предвкушение? — Ты спас ему жизнь, — сказал Макс тихо. — Кому? — не понял Шарль. — Педро. — Макс кивнул на здоровенного парня. — Он бы не увернулся. Я видел. С такого расстояния не увернуться. Этот псих бы его завалил. Педро посмотрел на Шарля с новым выражением. Не благодарность, нет. Такие, как Педро, не умеют благодарить. Но что-то другое. Уважение? Страх? Признание? Какая-то смесь, которая делала его взгляд почти человеческим. — Уберите здесь, — сказал Макс, кивая на мужика. — В больницу отвезти. Скажете, что напали, он защищался. Врачи там привычные. Потом поговорим. Он развернулся и вышел. Шарль пошел за ним, машинально пряча пистолет в кобуру. Руки наконец затряслись — мелко, противно, неудержимо. Адреналин отпускал, и тело реагировало единственным доступным способом. На улице было светло, солнечно. Обычный день. Обычное солнце. Обычные дети играли в пыли в двух шагах от дома, где только что стреляли. Они даже не обернулись. Привыкли. В машине Макс сел на заднее сиденье и долго молчал. Шарль сидел за рулем, ждал. Руки все еще дрожали. Он сжал руль, пытаясь унять дрожь. — Ты быстро стреляешь, — сказал Макс наконец. Голос звучал задумчиво. — Тренировался. — Где? — Везде. — Шарль пожал плечами. Говорить было трудно, голос не слушался. — Стрелковые клубы, тиры. В Европе это нормально. Хобби. Макс усмехнулся. Усмешка была нехорошая — кривая, понимающая. — Хобби, — повторил он. — Интересное хобби для парня, который хочет просто заработать легких денег. Очень интересное. — В Европе многие стреляют. Спорт. — Спорт, — согласился Макс. Голос его сочился иронией. — Ладно. Поехали. Они поехали обратно на фабрику. Всю дорогу молчали. Шарль чувствовал на себе взгляд Макса — тот смотрел в зеркало заднего вида, изучал, думал, оценивал. Этот взгляд жег затылок сильнее, чем мексиканское солнце. — Ты заметил? — спросил Макс, когда они уже подъезжали. — Что? — Ты не колебался. Ни секунды. Просто выстрелил. Шарль промолчал. Он сам это понял. И это пугало его больше всего. — В прошлый раз ты колебался, — продолжил Макс. — Тот парень на складе. Ты смотрел на него и не мог решиться. Я видел. А сегодня — раз, и готово. Без раздумий. — Разные ситуации. — Разные, — согласился Макс. — Но дело не в ситуации. Дело в тебе. Ты меняешься. Шарль припарковался у входа на фабрику, заглушил двигатель. Повернулся к Максу. Встретился с ним взглядом впервые за весь день. — Это плохо? Макс посмотрел на него долгим взглядом. В темноте салона его глаза светились холодным светом, как у хищника. — Не знаю, — сказал он. — Посмотрим. Он вышел из машины и ушел в здание, не оборачиваясь. Его шаги затихли в глубине паркинга. Шарль остался один. Сидел, сжимая руль так, что костяшки побелели, и смотрел в одну точку. Руки дрожали. Теперь уже сильно, неудержимо, крупной дрожью. — Твою мать, — прошептал он. — Твою мать, твою мать, твою мать. Он убил человека. Нет, не убил — ранил. Но мог бы убить. Если бы целился чуть выше, в голову, в шею — все, готово. И он не колебался. Ни секунды. Что с ним происходит?

***

Он не помнил, как доехал до дома. Автоматически, на рефлексах. Припарковался, поднялся в лифте, вошел в квартиру. Включил свет везде, где только можно. Боялся темноты. В темноте эти глаза — мужика, Педро, Макса — становились ярче. Прошел в ванную, посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел чужой человек. С темными кругами под глазами, с затравленным взглядом, с чем-то новым в лице. Печать убийцы? Или печать спасенного? Он умылся холодной водой. Долго стоял, держась за раковину, пытаясь унять дрожь. Не помогало. Вышел на кухню, налил виски. Дорогой, из бара Макса. Выпил залпом, обжигая горло. Налил еще. Сел на подоконник, глядя на огни ночного Мехико. Город гудел внизу, жил своей жизнью. Миллионы людей, миллионы судеб. И никто из них не знал, что несколько часов назад он спас человеку жизнь, выстрелив в другого человека. — Это просто работа, — сказал он себе. — Ты делаешь свою работу. Но голос звучал неубедительно. Он вспомнил лицо мужика в тот момент, когда пуля вошла в плечо. Удивление. Боль. Страх. И еще что-то — облегчение? Потому что все кончилось? Потому что он остался жив? И лицо Педро. Здоровенный бандит, который секунду назад смотрел в дуло пистолета и понимал, что сейчас умрет. А потом — жизнь. Подаренная чужим человеком. Он спас человека. Настоящего, живого, со всей его грязью, татуировками и, наверное, кучей грехов. Но человека. — Господи, — прошептал Шарль. — Во что я превращаюсь? Ответа не было. Телефон зазвонил. Карлос. — Новости? — спросил куратор своим обычным деловым тоном. — Я сегодня стрелял в человека, — сказал Шарль. Голос звучал ровно, будто он обсуждал погоду. Это пугало больше всего. Пауза. Длинная, тяжелая. — Убил? — Нет. Ранил. Должник схватил пистолет, целился в одного из людей Макса. Прямо в упор. Я выстрелил первым. — Твою мать, Шарль... — Карлос выдохнул. — Ты как? — Не знаю. — Шарль прошел к окну, уперся лбом в прохладное стекло. — Нормально. Наверное. — Ты колебался? — Нет. — Он сжал телефон так, что костяшки побелели. — В том-то и дело. Не колебался ни секунды. Даже не думал. Просто выстрелил. Тело сработало быстрее мозга. Карлос молчал долго. Очень долго. Шарль слышал его дыхание в трубке — тяжелое, задумчивое. — Это хорошо, — сказал куратор наконец. — Для легенды хорошо. Ты показал, что свой. Что не ссыкун. Что на тебя можно положиться в критической ситуации. Макс это оценит. — Он удивился. — Чему? — Что я так быстро. Что не колебался. — Шарль потер виски. Голова раскалывалась. — Он сказал, что я меняюсь. — Ты и меняешься. — Карлос вздохнул. — Это работа, Шарль. Привыкай. Здесь или ты, или тебя. Другого не дано. — А если я не хочу привыкать? — Хочешь не хочешь — придется. — В голосе Карлоса появились усталые нотки. — Слушай, я понимаю, тяжело. Я сам через это проходил. Первый раз, второй, третий... А потом привыкаешь. И это самое страшное — когда привыкаешь. Но ты там не просто так. Ты делаешь важное дело. Помни об этом. — Помню. — Вот и молодец. Макс что-то говорил после? — Сказал, что я спас его человека. И что я ему интересен. — Интересен? — Карлос хмыкнул. — Это хорошо. Очень хорошо. Доверие Макса — это ключ ко всему. Если он тебе доверится, мы получим все. — А если он мне не доверяет? — Тогда ты уже был бы трупом. — Карлос сказал это буднично, как факт. — Если Макс подозревает, он не церемонится. Ты еще жив — значит, он тебе верит. Или делает вид, что верит. В любом случае, ты в игре. Шарль промолчал. — Ладно, — сказал Карлос. — Завтра свяжемся. И, Шарль... постарайся поспать. Завтра новый день. Связь оборвалась. Шарль отложил телефон. Смотрел на огни города и думал. Отец говорил: «Можно убить чудовище. Можно уничтожить всех монстров в этом мире. Но если ты для этого станешь чудовищем сам, то какая разница, кто победил?» Он становится. С каждым днем все больше. И Макс это видит. И удивляется. Чему? Тому, что Шарль так быстро учится? Тому, что в нем просыпается хищник? Или тому, что в нем еще остается человеческое? Шарль допил виски, поставил стакан на подоконник. Посмотрел на свои руки. В свете уличных фонарей они казались чужими. Руки убийцы. Или спасителя? — Сука, — сказал он в пустоту. Голос разнесся по пустой квартире, ударился о стены и затих.

***

Ночью ему снился отец. Они сидели на террасе в Монако. Внизу мерцало море, яхты в порту, огни Монте-Карло. Отец пил чай из своей любимой кружки с отбитой ручкой и смотрел на горизонт. — Рассказывай, — сказал он, не поворачиваясь. — Нечего рассказывать, папа. Работа. — Работа, — повторил отец. — А почему тогда у тебя руки дрожат? Шарль посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали. — Это адреналин. Пройдет. — Адреналин, — снова повторил отец. — Знаешь, я тоже так говорил. А потом понял, что это не адреналин. Это совесть. Она еще есть, поэтому дрожит. Когда перестанет дрожать — значит, все. Ты стал. — Стал кем? — Тем, от чего я тебя предупреждал. Шарль молчал. Отец допил чай, поставил кружку на столик. — Ты помнишь, что я тебе говорил? — Помню. «Можно убить чудовище, но если ты для этого станешь чудовищем сам...» — ...то кто выиграл, — закончил отец. — Правильно. А теперь скажи: ты сегодня кого спас? — Человека. Одного из бандитов. — А в кого стрелял? — В должника. Он хотел убить. — И поэтому ты чувствуешь себя лучше? Шарль промолчал. — Ты спас жизнь, — сказал отец. — Это хорошо. Но ты убил бы, если бы пришлось. И не колебался бы. Ты это понял сегодня. — Я не убил. — Сегодня не убил. А завтра? Послезавтра? — Отец повернулся к нему, и Шарль увидел его глаза — усталые, грустные, с темными кругами. — Я не осуждаю, сын. Я просто хочу, чтобы ты понимал: каждый раз, когда ты применяешь силу, ты теряешь что-то внутри. Частичку себя. Сначала это незаметно. Потом становится легче. Потом — привычка. А потом ты просыпаешься и понимаешь, что тебе все равно. Что чужая боль для тебя — просто цифры в отчете. — Я не такой. — Пока нет. — Отец вздохнул. — Но дорога, по которой ты идешь, ведет именно туда. Вопрос только, успеешь ли ты свернуть. Шарль проснулся. Сердце колотилось. За окном светало. Мехико готовился к новому дню. А он сидел на кровати и смотрел на свои руки — те самые, которыми вчера стрелял в человека. Руки не дрожали. Совсем.

***

Утром он снова был за рулем. Макс сел в машину, кивнул, и они поехали. Долго молчали. Шарль вел машину по привычному маршруту, стараясь не думать о вчерашнем. Но мысли лезли в голову, как тараканы. Потом Макс сказал: — Педро просил передать спасибо. — Не за что. — Он думает иначе. — Макс помолчал. — Ты спас ему жизнь. Здесь это не забывают. Теперь он твой должник. — Мне не нужно. — Не тебе решать. — Макс усмехнулся. — Здесь так работает. Ты спас — он должен. Когда-нибудь попросишь — отдаст. Если не попросишь — сам предложит. Таковы правила. Шарль кивнул. Смотрел на дорогу. — Ты быстро стреляешь, — повторил Макс. — Быстрее, чем многие мои люди. Быстрее, чем я ожидал. Где научился? — Спорт. Я же говорил. — Спорт, — повторил Макс. — Врешь ведь. Шарль промолчал. Сердце билось где-то в горле. — Ладно, — сказал Макс. — Тайны — это твое право. Пока ты работаешь хорошо — мне плевать. Можешь хоть из космоса прилететь. Они проехали еще несколько кварталов. Потом Макс сказал: — Сегодня поедешь со мной на важную встречу. Не как водитель. Как... как человек, которому я доверяю. Шарль внутренне напрягся. Руки на руле чуть дрогнули. — Почему? — Потому что ты спас моего человека. — Макс смотрел в окно, на проплывающие мимо дома. — Потому что ты не ссыкун. Потому что у тебя есть реакция и есть мозги. Потому что мне нужны такие, как ты. — Он помолчал. — И потому что я хочу посмотреть, как ты поведешь себя дальше. — Посмотреть? — Да. — Макс усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у Шарля холодело внутри. — Ты мне интересен, Шарль. Очень интересен. С каждым днем все больше. Шарль промолчал. Внутри все сжалось в тугой узел. — Не бойся, — сказал Макс. — Я не кусаюсь. Пока. Он засмеялся — впервые за все время знакомства. Смех был холодный, как и все в нем, но в нем слышалось что-то... человеческое? Или Шарлю показалось? Они ехали дальше. Солнце поднималось над Мехико, заливая город золотым светом. Тысячи людей спешили по делам, не подозревая, что где-то в машине едут призраки. Шарль вел машину и думал: во что он ввязался? И где та грань, за которой уже не вернуться? Он не знал ответа. Знал только, что эта грань становится все ближе.

***

Вечером, вернувшись в квартиру, он долго стоял под душем. Смывал с себя пот, грязь, кровь — хотя крови на нем не было. Но она чудилась. Въелась под кожу, в память, в душу. Потом, уже в полотенце, сел на подоконник и набрал номер матери. — Алло? — Ее голос, теплый, родной, пробил брешь в ледяной стене, которую он выстроил вокруг себя. — Шарль? Ты? — Привет, maman. — Шарль! Как ты? Я так ждала твоего звонка! Уже начала волноваться. — Нормально, maman. Все хорошо. Работа, бумаги, отчеты. — Он врал, и голос звучал ровно, убедительно. Слишком убедительно для себя самого. — Голос у тебя какой-то... уставший. Ты спишь хоть? — Сплю, maman. Нормально. — Врешь ведь. Я же чувствую. — Она вздохнула. — Ты хоть ешь нормально? Не тако этой острой дрянью? — Ем, maman. Сегодня ел нормальный ужин. Мясо с овощами. — Ну смотри. — Она помолчала. — А погода там как? Я смотрела прогноз — у вас там все тепло. — Да, тепло. Солнце. — Хорошо. А то у нас тут дожди, ветер, совсем зима. — Она вздохнула. — Скучаю по тебе, сынок. — Я тоже скучаю, maman. — Ты когда приедешь? На Рождество получится? Шарль закрыл глаза. Рождество. Через три недели. В Монако сейчас, наверное, уже ставят елку на площади, украшают улицы огнями. Мать, наверное, уже купила подарки, спрятала их в шкафу. — Не знаю, maman. Работа. Может, не получится. — Опять работа. — В ее голосе появилась грусть. — Ты как отец. Все работа, работа, а семья подождет. — Прости, maman. — Не извиняйся. — Она вздохнула. — Я понимаю. Ты делаешь важное дело. Просто... береги себя, ладно? — Буду. Обещаю. — Я люблю тебя, сынок. — И я тебя, maman. Очень. — Звони. — Позвоню. Он нажал отбой. Посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях спокойно, неподвижно. Не дрожали. И это было самое страшное.