Жаль, что мы встретились

Ночь накрыла Мехико тяжёлым, влажным одеялом. Шарль сидел на подоконнике в комнате с постерами, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на огни города. Внизу, в этой бесконечной пропасти из бетона и асфальта, гудели миллионы голосов, миллионов жизней, которые текли мимо, не касаясь его. Он был чужим среди них. Чужим всегда. Но сейчас это чувство одиночества давило особенно сильно, потому что Макса не было рядом. Часы на запястье тикали. Тик-так. Тик-так. Каждое тиканье отдавалось в висках тупой, ноющей болью, как зуб, который сверлят без анестезии. Шарль смотрел на стрелки, и ему казалось, что время движется вспять. Или вообще остановилось. Он не знал. Уже ничего не знал. Макс уехал три часа назад. Сказал — проверить посты. Сказал — вернусь быстро. Сказал — не жди. Сказал — блядь, не смотри на меня так, я в порядке. А сам — сам был бледный, под глазами залегли тени, и правая рука, сломанная, ещё не зажила до конца, и он морщился, когда надевал куртку. Шарль помнил, как они стояли в коридоре перед его уходом. Макс уже взялся за дверь, но остановился. Обернулся. Посмотрел на него тем особенным взглядом, от которого у Шарля внутри всё переворачивалось. — Если что-то пойдёт не так, — сказал Макс, — у тебя есть ключи от машины. Деньги в сейфе. Документы в кабинете. Уезжай. Не оглядывайся. — А ты? — спросил Шарль. — Я справлюсь. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Макс вышел. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Шарль остался один в пустом коридоре, и ему показалось, что этот щелчок — выстрел. Который ещё не прозвучал, но уже неминуем.

***

Сейчас Шарль сидел на подоконнике и ждал. Ждал, как ждут приговора. Как ждут, когда врач выйдет из операционной и скажет: «Мы сделали всё, что могли». Как ждали матери в детстве, когда отец задерживался на работе, а в новостях показывали перестрелки в порту. Телефон лежал на столике — чёрный, безмолвный, как могильная плита. Шарль смотрел на него каждые пять минут, проверяя, не пропустил ли сообщение. Ничего. Тишина. В комнате было тихо. Только часы на стене тикали — тяжело, размеренно, будто отсчитывали последние минуты чего-то важного. И где-то за стеной гудел генератор — надрывно, устало, как больной зверь, который не хочет умирать, но и жить уже не может. Шарль встал, прошёлся по комнате. Остановился у постера «Криминального чтива». Винсент Вега и Джулс Уинфилд в своих чёрных костюмах смотрели на него с постера, и Шарль вдруг подумал: они тоже когда-то ждали. Тоже боялись. Тоже не знали, увидят ли рассвет. Он выругался — грязно, длинно, с матом, которому научился за эти месяцы в Мехико. Выругался на отца, который вбил ему в голову, что можно убить чудовище и не стать чудовищем. На мать, которая ждала его звонков и верила в его ложь. На Вассёра с его лысой башкой и холодными глазами. На Гарсию, который улыбался, как удав, когда понимал, что жертва уже не вырвется. — Блядь, — прошептал Шарль. — Блядь, блядь, блядь. Слова повисли в воздухе, ударились о стены и затихли.

***

В три часа ночи телефон зажужжал. Шарль схватил его так, будто от этого зависела жизнь. Экран горел холодным белым светом, и буквы прыгали перед глазами, пока он не заставил себя сосредоточиться. Сообщение от Макса: «Атака. Северный склад. Сиди на месте. Не высовывайся. Это пиздец, но мы справимся». Шарль выругался снова. Пальцы дрожали, когда он набирал ответ: «Ты где?» Ответ пришёл через минуту: «В гуще. Всё под контролем. Я сказал — сиди». — Иди нахуй, — прошептал Шарль в пустоту. — Иди нахуй со своим «сиди». Он встал, прошёлся по комнате. Подошёл к окну. Внизу, в темноте, ничего не было видно — только редкие фары проезжающих машин, только тени от фонарей, только бесконечная, давящая темнота. Город жил своей жизнью, не зная, что где-то там, на северном складе, люди стреляют друг в друга. Что кровь льётся на бетонный пол. Что кто-то умирает, чтобы защитить то, что ему дорого. Шарль упёрся лбом в стекло. Стекло было холодным, шершавым, с какими-то разводами, которые он не замечал раньше. Пальцы дрожали, сжимая подоконник. Внутри всё кипело, как вода в чайнике на плите, как лава в вулкане, который вот-вот взорвётся. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, только не сегодня. Только не сейчас. Он не знал, кому это говорит. Богу? Судьбе? Пустоте? Ему было всё равно.

***

Ждать оказалось труднее, чем стрелять. Труднее, чем убивать. Труднее, чем смотреть в глаза человеку, которого ты должен предать, и врать ему, врать себе, врать всему миру. Потому что когда ждёшь — ты ничего не контролируешь. Ты просто сидишь и смотришь на телефон, и каждая секунда растягивается в вечность, и сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, и мысли путаются, сталкиваются, разбегаются, как тараканы, когда включают свет. Шарль вспоминал их разговор перед его уходом. Как Макс смотрел на него — не как на водителя, не как на подчинённого, а как на равного. Как на единственного, кому он доверял. — Ты знаешь, — сказал Макс, — если я не вернусь... — Вернёшься. — Если не вернусь, — повторил он, и голос его стал жёстче, — у тебя есть всё, чтобы исчезнуть. Деньги, документы, связи. Не будь идиотом, Шарль. Не геройствуй. — А ты? — спросил Шарль. — Ты будешь геройствовать? Макс усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Я всегда геройствую. Это моя работа. — Тогда и я буду. — Ты упрямый, как осёл. — Твой осёл. Макс тогда рассмеялся — впервые за долгое время. Смех был хриплым, коротким, но настоящим. — Идиот, — сказал он. — Знаю, — ответил Шарль. А потом Макс ушёл. И сейчас, сидя на подоконнике и глядя на телефон, Шарль готов был отдать всё, чтобы услышать этот смех снова.

***

В четыре двадцать телефон снова зажужжал. Шарль схватил его, едва не выронив. Пальцы скользили по экрану, покрытому потом. Сообщение от Макса: «Отбились. Потери есть. Я жив. Скоро буду. Не ссы». Шарль выдохнул так, что зазвенело в ушах. Прислонился спиной к стене, сполз по ней, сел на пол. Руки всё ещё дрожали, но теперь это была дрожь облегчения. Такая сильная, что зубы стучали. Он не помнил, сколько просидел на полу. Минуту? Час? Время снова остановилось. Он смотрел на одну точку на стене — туда, где висел постер «Бешеных псов», — и пытался унять дрожь. Не получалось. — Живой, — прошептал он. — Живой, сука. Живой. Слова звучали как молитва. Как заклинание. Как единственная правда, в которой он был уверен.

***

Макс вернулся под утро. Шарль услышал его шаги ещё в коридоре — тяжёлые, усталые, не такие, как всегда. Обычно Макс ходил бесшумно, как хищник, как призрак, как тот, кто привык, что каждый шорох может стать последним. А сейчас — будто тащил на себе весь мир. Будто каждая косточка ныла, каждое сухожилие растянулось до предела. Дверь открылась. Макс вошёл, и Шарль увидел его — и сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Лицо бледное, под глазами — тёмные круги, каких он никогда раньше не замечал. На левой скуле — свежая царапина, из которой ещё сочилась кровь, смешанная с потом и копотью. Рубашка в пятнах — тёмных, влажных, пахнущих железом. Кровь. Чужая, своя — Шарль не знал. Да и какая разница. Рукав правой руки, той, что была сломана, порван и тоже в крови. Макс держал её чуть на весу, бережно, будто боялся лишний раз пошевелить. На поясе — пустая кобура. Пистолета не было. Потерял в перестрелке или просто выбросил — Шарль не знал. Макс прошёл к дивану, сел. Не разделся. Не снял куртку. Просто сел и закрыл глаза. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание было хриплым, с присвистом — будто он бежал марафон, а потом ещё и в гору. Шарль подошёл, опустился рядом. Не касался. Просто сидел рядом, чувствуя тепло его тела через ткань одежды, и ждал. Ждал, когда Макс заговорит первым. — Четверо, — сказал Макс, не открывая глаз. Голос его звучал глухо, будто из подземелья. — Четверо своих. Педро ранен, но жить будет. Рамон... Рамона мы не нашли. Или он сбежал, или его забрали. — А конкуренты? — Больше. — Макс открыл глаза, посмотрел в потолок. На потолке была трещина, похожая на молнию — точно такая же, как в его кабинете. — Мы их положили человек десять. Но это не победа. Это разведка боем. Они прощупывали нас. Узнавали, где слабые места. — И узнали? — Узнали, блядь. — Макс повернул голову, посмотрел на Шарля. В его взгляде была такая усталость, что у Шарля перехватило дыхание. — Теперь будут бить наверняка. И рейд через несколько дней. Твои начальники тоже не дремлют. — Твой человек? Двойник? Он готов? Макс кивнул. Помолчал. Провёл рукой по лицу, потёр глаза — жест был такой усталый, будто он не спал неделю. — Готов. — Он помолчал. — Но это не значит, что я не боюсь. Я, блядь, обосрался там. Серьёзно. Когда они зашли с двух сторон, а у нас кончились патроны... я думал, всё. — Ты боишься? — Шарль не поверил своим ушам. Макс — и боится? Макс, который смотрел на смерть как на работу? — Боюсь. — Макс посмотрел на него. В его глазах не было льда. Только правда. Голая, неприкрытая, страшная. — Не за себя. За тебя. Если меня убьют — тебя тоже убьют. Или посадят. Или сделают так, что ты пожалеешь, что не умер. Шарль молчал. Смотрел в эти глаза, которые видели столько смерти, что, казалось, должны были ослепнуть. Но они видели его. Только его. — Не бойся, — сказал Шарль. — Мы справимся. — Откуда, блядь, такая уверенность? — Голос Макса стал злым, рваным. — Ты видел, что там творилось? Ты видел, как люди умирают? Как кишки вываливаются, а они всё равно ползут, потому что не хотят умирать? Ты видел это, Шарль? — Видел, — ответил Шарль. Голос его не дрожал. — И всё равно уверен. Потому что мы вместе. Макс усмехнулся — криво, невесело. Усмешка вышла такой, что Шарль почувствовал, как что-то оборвалось внутри. — Ты наивный, — сказал Макс. — Как ребёнок. — Может быть. — Это может тебя убить. — Тогда я умру счастливым. Макс смотрел на него долго. Очень долго. В комнате было тихо — только часы тикали и где-то далеко гудел генератор. И кровь на рубашке Макса медленно сохла, темнея, превращаясь в коричневые пятна. — Идиот, — сказал Макс. — Знаю. — И я идиот, что связался с тобой. — Тоже знаю. Макс покачал головой. Потом, неожиданно, притянул Шарля к себе и поцеловал. Грубо, жадно, почти зло. В поцелуе была кровь — его или Макса, неважно. Был вкус пороха, страха, облегчения. Всё вместе. Шарль ответил. Не думал — просто ответил. Потому что не мог иначе.

***

Они сидели на диване, прижавшись друг к другу. Макс тяжело дышал, иногда вздрагивал — то ли от боли в руке, то ли от того, что адреналин всё ещё не отпускал. Шарль чувствовал, как бьётся его сердце — часто, неровно, как у загнанного зверя. — Расскажи, — сказал Шарль. Макс молчал. Потом начал говорить. Он рассказывал о бое — скупо, сухо, без деталей. Но Шарль видел, как напрягаются его пальцы, когда он говорит о том, как Педро прикрыл его собой и получил пулю в плечо. Как кровь хлестала фонтаном, а Педро даже не вскрикнул — только выругался и продолжал стрелять. Как Рамон тащил раненых под обстрелом, и пули свистели над головой, выбивая щепки из ящиков. Как Хесус, которого Макс подозревал в предательстве, вытащил их из окружения, рискуя своей шкурой. — Может, он не крот, — сказал Шарль. — Может. — Макс покачал головой. — А может, хороший актёр. Как ты. — Я не актёр. — Ты самый лучший актёр, которого я знаю. — Макс посмотрел на него. — Ты врал мне в глаза. Месяцами. И я ни хера не замечал. Пока сам не раскрылся. — Это другое. — Это то же самое. — Макс усмехнулся. — Мы оба актёры, Шарль. Только я уже устал играть. — Тогда перестань. — Не могу. Слишком глубоко. — Можешь. — Шарль взял его за руку. — Мы можем всё. Вместе. Макс смотрел на него. Долго. Потом кивнул.

***

Они вышли на паркинг через час. Солнце ещё не встало, но небо на востоке уже серело, приобретая болезненно-желтый оттенок. Город понемногу просыпался — первые машины, первые голоса, первые звуки. Кто-то уже открыл лоток с тако на углу, запах жареного мяса смешивался с запахом бензина и утренней сырости. Воздух был влажным, тяжёлым, как перед грозой. Шарль глубоко вдохнул, и лёгкие наполнились этим запахом — запахом города, который стал его домом. Или тюрьмой. Он уже не понимал. Макс сел на заднее сиденье, как всегда. Шарль — за руль. — Куда? — спросил он. — Поехали. — Макс назвал адрес. Шарль не узнал его. Новый склад? Встреча с кем-то? Неважно. Они выехали с паркинга. Город встретил их пустыми улицами, редкими фонарями и тишиной, которая бывает только перед рассветом. Тишина была звенящей, хрупкой, как лёд на луже. Шарль вёл машину, глядя на дорогу, но ничего не видел. В голове крутились обрывки разговоров, лица, выстрелы, кровь. — Останови, — сказал Макс. Шарль посмотрел в зеркало заднего вида. Макс сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. В свете фонарей его лицо казалось вырезанным из мрамора — бледное, неподвижное, с запёкшейся кровью на скуле. Шарль припарковался у обочины. Заглушил двигатель. Тишина. Только где-то далеко лаяла собака — надрывно, тоскливо, как по покойнику. И ветер шуршал сухой травой на обочине. Макс не выходил. Сидел на заднем сиденье, смотрел на Шарля в зеркало заднего вида. — Перелезь ко мне, — сказал он. Шарль перелез. Сесть рядом. Колено коснулось колена Макса. Тепло. В салоне было темно, только свет фонарей с улицы падал полосами на сиденья, на лица, на руки. Шарль видел каждую морщинку на лице Макса, каждую царапину, каждый синяк. Видел, как бьётся жилка на его шее. — Дай руку, — сказал Макс. Шарль протянул руку. Макс взял её — осторожно, будто боялся сделать больно. Пальцы у него были горячими, чуть шершавыми. Он повернул руку Шарля ладонью вверх, посмотрел на неё. Потом положил себе на грудь. Туда, где билось сердце. Шарль чувствовал тепло через ткань рубашки. Чувствовал, как поднимается и опускается грудная клетка — тяжело, устало. Чувствовал ритмичные удары — бам-бам, бам-бам. Ровные, спокойные. Не как у него — у Шарля сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Чувствуешь? — спросил Макс. — Чувствую, — ответил Шарль. Голос его дрожал. — Только ради тебя, — сказал Макс. — Всё это. Только ради тебя. Не ради картеля. Не ради денег. Не ради власти. А ради того, чтобы мы могли быть вместе. Чтобы я мог проснуться и увидеть тебя. Чтобы ты был рядом. Чтобы я знал, что есть ради кого вставать по утрам. Он смотрел на Шарля в упор. В его глазах не было пустоты. Только он. Только этот момент. Только эта невозможная, невероятная близость. — Макс... — начал Шарль. — Дай договорить, блядь. — Макс сжал его руку — сильнее, почти до боли. — Я не знаю, что будет завтра. Рейд, полиция, конкуренты — всё может пойти не так. Могут убить меня. Могут убить тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — единственное, ради чего я хочу жить. Единственное, ради чего я готов бороться. Единственное, ради чего я не спустил курок, когда узнал, кто ты. Шарль смотрел на него. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, живые. Он не вытирал их. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Я не позволю. — Ты не можешь это контролировать. — Могу. — Шарль сжал его руку в ответ. — Потому что я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности. Всё. Даже если придётся пожертвовать собой. Даже если придётся убить. Даже если придётся умереть. Макс замер. Смотрел на него долгим взглядом. В машине было тихо — только дыхание и далёкий лай собаки. И ветер, который с каждым мгновением становился всё сильнее. — Не смей, — сказал он. Голос его стал жёстким, как сталь. — Не смей даже думать об этом, сука. Я не для того тащил тебя через всё это дерьмо, чтобы ты решил поиграть в героя. — Тогда не умирай, — ответил Шарль. Они смотрели друг на друга. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Шарль чувствовал, как под его ладонью бьётся сердце Макса — сильно, ровно, уверенно. И своё сердце, которое колотилось в унисон. — Обещай, — сказал Макс. — Обещай, что не сделаешь глупостей. — Обещаю, — ответил Шарль. — Если ты обещаешь то же самое. Макс усмехнулся. — Идиот. — Знаю. Они сидели так долго. Рука Шарля всё ещё лежала на груди Макса. Тепло разливалось по телу, согревая изнутри. Страх отступал, оставляя место чему-то другому. Спокойствию. Уверенности. И любви — такой огромной, что, казалось, в машине не хватает места. Шарль не знал, сколько прошло времени. Минута. Пять. Час. Время перестало существовать. Был только этот момент. Только это прикосновение. Только эти глаза. — Нам пора, — сказал Макс. Шарль кивнул. Убрал руку. Перелез на переднее сиденье. Завёл двигатель. — Поехали, — сказал он.

***

Они ехали в тишине. Город просыпался — внизу сигналили машины, кричали продавцы, лаяли собаки. Обычное утро обычного дня. Но для них этот день был особенным. Шарль смотрел на дорогу и думал о том, что сказал Макс. «Только ради тебя». Простые слова. Но они значили больше, чем все отчёты, все задания, вся его прошлая жизнь. Они значили, что он не один. Что есть кто-то, ради кого стоит жить. И умирать, если придётся. Он посмотрел на часы на запястье — новые, такие же, как у Макса. Тикали, отсчитывая время. Времени оставалось мало. Всего несколько дней до рейда. Всего несколько дней до того момента, когда всё может рухнуть. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. И это было главное.