Жаль, что мы встретились

Звонок раздался в восемь утра. Шарль не спал. Он вообще перестал спать после той ночи, когда Макс вернулся с атаки, весь в чужой крови, с пустыми глазами и дрожащими руками. Сидел на диване в комнате с постерами, пил остывший кофе, смотрел на свои часы и слушал, как за стеной Макс мечется по кабинету — звонит, отдаёт приказы, готовится к неизбежному. Телефон завибрировал на столике. Шарль взял его, посмотрел на экран. Карлос. — Да, — сказал он. Голос был хриплым — он почти не говорил последние сутки. — Приезжай, — сказал Карлос. В его голосе не было обычной усталой насмешки. Только напряжение. Только предчувствие. — Срочно. Вассёр вызывает. — Что случилось? — Не по телефону. — Карлос помолчал. — Приезжай, Шарль. И... будь готов к любому говну. Связь оборвалась. Шарль сидел, сжимая телефон, и смотрел на стену. На постере «Бешеных псов» мистер Блонд с бритвой в руке улыбался своей безумной улыбкой. Шарль вдруг подумал, что понимает этого ублюдка. Когда всё идёт коту под хвост, когда мир рушится, а ты ничего не можешь с этим сделать — остаётся только улыбаться. Или биться головой о стену. Он встал, прошёл в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел чужой человек — с красными глазами, с синяками под глазами, с жёсткой складкой у губ. Человек, который не спал, который не ел, который жил на адреналине и страхе. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты профессионал. Отражение молчало.

***

Макс стоял в коридоре, когда Шарль вышел из комнаты. Он был уже одет — чёрные джинсы, тёмная футболка, куртка. Русые волосы зачесаны набок, но одна прядь упрямо падала на лоб, закрывая шрам на виске. Глаза — усталые, но внимательные. В руке — чашка кофе. Дым поднимался к потолку, растворялся в утреннем свете. — Куда? — спросил Макс. — В управление. Вассёр вызывает. Макс кивнул. Ни удивления, ни страха — только спокойная, тяжёлая уверенность. Будто он знал, что это случится. Будто ждал. — Я поеду с тобой. — Нет. — Шарль покачал головой. — Слишком опасно. Если увидят... — Если увидят, я скажу, что я твой водитель. — Макс усмехнулся. — Что, блядь, в общем-то, правда. — Макс... — Я не оставлю тебя одного, Шарль. — Голос Макса стал жёстче. — Не сейчас. Не после всего. Они смотрели друг на друга. В коридоре было тихо — только гудели лампы дневного света и где-то далеко работал генератор. Шарль чувствовал, как внутри всё сжимается. Хотел сказать «нет», сказать «оставайся», сказать «не рискуй». Но не мог. Потому что сам не хотел оставаться один. — Хорошо, — сказал он. — Но ты ждёшь в машине. Никаких геройств. — Обещаю. — Макс подошёл, поцеловал его в лоб. Губы были тёплыми, сухими. — Иди. Я заведу мотор.

***

Управление встретило их привычным гамом, но Шарль сразу почувствовал — что-то изменилось. В воздухе висело напряжение. Сотрудники не переговаривались, не смеялись, не пили кофе у автомата. Они смотрели исподлобья, перешёптывались в углах, провожали его взглядами, в которых читалось что-то новое. Не уважение. Не любопытство. А что-то другое — близкое к жалости. Или к предвкушению. Шарль прошёл через турникет, кивнул охраннику — толстый мужик с сонными глазами даже не поднял головы. Поднялся на третий этаж. Коридор был пуст, только лампы гудели под потолком, отбрасывая бледный, больничный свет. Кабинет Вассёра находился в конце коридора. Дверь была закрыта. Шарль постучал. — Войдите. Вассёр сидел за столом, заваленным бумагами. На этот раз не один. Рядом, в кресле у окна, сидел Гарсия — лысоватый, в дешёвом костюме, с тонкими губами и холодными глазами. Смотрел на Шарля так, будто уже всё знал. Будто приговор был подписан ещё до того, как Шарль переступил порог. — Садись, Леклер, — сказал Вассёр. Шарль сел. Стул был жёстким, пластиковым, с трещиной на сиденье. Он чувствовал, как холодный пластик касается бёдер. В кабинете было душно — кондиционер работал на полную, но воздух всё равно казался спёртым, тяжёлым, как перед грозой. — Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — спросил Вассёр. — Догадываюсь. — Догадывается он. — Гарсия усмехнулся. Усмешка вышла тонкой, мерзкой, как у человека, который получает удовольствие от чужой боли. — А я вот не догадываюсь, Леклер. Объясни мне, тупому следователю внутренних, почему наша операция, блядь, провалилась? Шарль молчал. Смотрел на Гарсию, на его тонкие губы, на его редкие волосы, зачёсанные на лысеющую макушку. Внутри всё кипело, но он держал лицо. — Я не знаю, о чем вы, — сказал он. — Не знает он. — Гарсия встал, подошёл к Шарлю. Остановился в метре, глядя сверху вниз. — А я знаю, Леклер. Я знаю, что ты, блядь, саботировал расследование. Я знаю, что ты сливал нам мелкую рыбу, пока твой дружок Макс готовился к войне. Я знаю, что ты, сука, перевербован. — Это ложь, — сказал Шарль. Голос не дрожал. — Докажи, — бросил Гарсия. — Предоставь информацию, которая поможет нам закрыть дело. Реальную информацию. Не ту хуйню, которую ты нам подсовывал месяцами. Шарль молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы не дрожали. — Операция закрывается, — сказал Вассёр. Голос его был ровным, без эмоций. — Рейд завтра на рассвете. Твоё участие в нём не предусмотрено. Шарль поднял голову. — Что значит «не предусмотрено»? — А то и значит, — сказал Гарсия. — Ты отстранён, Леклер. До выяснения обстоятельств. Ты будешь находиться в гостинице под наблюдением. Никаких звонков. Никаких встреч. Никакой связи с внешним миром. — Вы не имеете права, — сказал Шарль. — Я агент под прикрытием... — Был агентом. — Гарсия усмехнулся. — А теперь ты — подозреваемый. И будешь сидеть тихо, пока мы не разберёмся, что с тобой делать. Шарль смотрел на него. На его тонкие губы, на его холодные глаза, на его дешёвый галстук, завязанный криво. И чувствовал, как внутри поднимается ярость. Горячая, слепая, как огонь, как лава, как что-то, что он сдерживал годами. — Вы не можете меня запереть, — сказал он. — У вас нет доказательств. — У нас есть показания, — сказал Гарсия. — Анонимные. Но достаточные, чтобы отстранить тебя до выяснения. — Кто дал показания? — Не твоё дело. Шарль сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Как сердце колотится где-то в горле. Как всё тело дрожит от желания встать, схватить этого лысого ублюдка за галстук и... — Леклер, — сказал Вассёр. — Не усугубляй. Шарль посмотрел на него. Вассёр сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на Шарля без всякого выражения. Ни злости, ни сочувствия — только усталая констатация факта. Будто он уже всё решил. Будто Шарль для него был не человеком, а проблемой, которую нужно решить. — Вы делаете ошибку, — сказал Шарль. — Возможно. — Вассёр пожал плечами. — Но ошибку буду исправлять я. А ты поедешь в гостиницу и будешь ждать. — Сколько? — Пока мы не проведём рейд. Или пока Гарсия не закончит расследование. — А если Макс меня убьёт? — спросил Шарль. — Если он узнает, что я сдал его? Вы подумали об этом? Гарсия усмехнулся. — Если Макс тебя убьёт — у нас будет одним подозреваемым меньше. И одним делом больше. Нам же легче. Шарль смотрел на него. На это лицо — бледное, с редкой щетиной на подбородке, с мелкими капельками пота на лбу. И понимал, что этот человек не шутит. Что ему действительно плевать. Что он будет спать спокойно, даже если Шарля найдут мёртвым в канаве. — Я понял, — сказал Шарль. — Вот и молодец. — Гарсия повернулся к Вассёру. — Фредерик, я распоряжусь насчёт гостиницы? Вассёр кивнул. Шарля подняли под руки — два здоровенных полицейских в форме, которых он раньше не видел. Они не говорили ни слова. Просто взяли за локти и повели к выходу. Шарль не сопротивлялся. Не видел смысла. В коридоре он встретил Карлоса. Тот стоял у окна, курил, смотрел на улицу. Увидел Шарля — отвернулся. Не попрощался. Не кивнул. Будто не знал его. Будто они никогда не работали вместе. Шарль не обижался. Понимал. В этом мире каждый сам за себя.

***

Гостиница оказалась дешёвой забегаловкой на окраине. Трёхэтажное здание с облупившейся краской, с вывеской, где не горели несколько букв, с грязными окнами и запахом дешёвого табака из вентиляции. Комната на втором этаже — маленькая, душная, с одной кроватью, продавленным креслом и окном, выходящим во внутренний двор, где стояли мусорные баки. Шарль сел на кровать. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Дверь закрылась, щёлкнул замок. Снаружи остались двое — те самые полицейские, которые привезли его. Охрана. — Есть будут приносить, — сказал один из них. — В туалет — под конвоем. Без глупостей. Шарль кивнул. Не ответил. Он остался один. Тишина давила на уши. Только гудел кондиционер — старый, дребезжащий, как больной зуб, — и где-то за стеной работал телевизор. Кто-то смотрел мыльную оперу, и оттуда доносились приглушённые голоса, смех, музыка. Шарль смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, спокойные, неподвижные. Не дрожали. Вообще. Он подумал о Максе. О том, что тот, наверное, сейчас сидит в машине на паркинге управления, ждёт его. Смотрит на часы. Курит. Ругается сквозь зубы. А Шарль не может ему сказать. Не может предупредить. Не может даже набрать номер, потому что телефон отобрали ещё в управлении — положили в конверт, подписали, убрали в сейф. — Сука, — прошептал Шарль. — Сука, сука, сука. Он встал, прошёлся по комнате. Четыре шага от кровати до двери, три — обратно. Четыре шага, три. Четыре, три. Как в тюрьме. Как в шкафу, в котором он застрял в детстве, когда играл в прятки с друзьями. Вспомнил тот день. Ему пять лет. Старый платяной шкаф из тёмного дерева, запах нафталина и пыли. Дверца захлопнулась, заклинила. Он сидел в темноте, сжимая в руках деревянную лошадку, и ждал. Ждал, когда его найдут. Ждал, когда отец взломает дверцу плечом. Тогда было страшно. Но сейчас — хуже. Потому что тогда он знал, что его ищут. А сейчас — никто не знает, где он. Никто не придёт. Никто не выбьет дверь. Шарль подошёл к окну. Двор был пустым — только мусорные баки, только бродячая кошка, которая рылась в пакетах, только редкие капли дождя, падающие с крыши. Он упёрся лбом в стекло. Стекло было холодным, грязным, с какими-то разводами. — Макс, — прошептал он. — Пожалуйста. Не умирай. Ответа не было.

***

Время тянулось бесконечно. Шарль сидел на кровати, смотрел в стену, и думал. Думал о том, что будет завтра. Рейд на рассвете. Полиция пойдёт на штурм. Макс будет там. С двойником. С планом, который они готовили неделями. А Шарль будет здесь. В этой вонючей гостинице. Под охраной. Без телефона. Без связи. Без возможности что-то изменить. Он вспомнил лицо Макса перед своим уходом. Спокойное, уверенное, но в глазах — тревога. Такая глубокая, что Шарль почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. — Если что-то пойдёт не так, — сказал Макс, — у тебя есть ключи от машины. Деньги в сейфе. Документы в кабинете. Уезжай. Не оглядывайся. — А ты? — спросил Шарль. — Я справлюсь. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Шарль сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была острой, отрезвляющей. Но не помогала. — Ты не должен был идти, — прошептал он. — Ты не должен был, сука. Он встал, подошёл к двери. Постучал. — Эй! Есть кто? Тишина. — Я сказал, есть кто, блядь? Шаги. Лязг засова. Дверь приоткрылась — в щели показался глаз охранника. — Чего тебе? — Мне нужно позвонить. Это важно. — Не положено. — Начальник разрешит. Это вопрос жизни и смерти. — Сказано — не положено. — Глаз исчез. Засов лязгнул снова. Шарль выругался. Длинно, грязно, с матом, которого нахватался за эти месяцы в Мехико. Ударил кулаком по двери — дерево жалобно скрипнуло, но не поддалось. Только костяшки заболели. Он отошёл, сел на кровать. — Блядь, — прошептал он. — Блядь, блядь, блядь.

***

Ночью он не спал. Лежал на кровати, смотрел в потолок. На потолке была трещина — длинная, извилистая, похожая на молнию. Шарль смотрел на неё и вспоминал другую трещину. В комнате Макса. Ту самую, которую он разглядывал, когда не мог уснуть. Интересно, смотрит ли сейчас Макс на свою трещину? Тоже не спит? Тоже думает о нём? Шарль закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Макса. Бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами. С русой прядью, падающей на лоб. С голубыми глазами, в которых иногда появлялось тепло. — Ты не умрёшь, — прошептал Шарль. — Я не позволю. Но он ничего не мог сделать. Он был здесь. Запертый. Беспомощный. Как в том шкафу, только теперь дверцу никто не выбьет. Он вспомнил, как отец говорил: «Можно убить чудовище. Но если ты для этого станешь чудовищем сам, то какая разница, кто победил?» Шарль не стал чудовищем. Он стал другим. Тем, кто готов пожертвовать всем ради одного человека. — Прости, папа, — прошептал он. — Прости. Ответа не было.

***

В три часа ночи он услышал шум. Сначала далёкий, приглушённый — будто где-то на улице сигналили машины. Потом ближе. Потом — шаги в коридоре. Голоса. Команды. Шарль вскочил, подбежал к двери. Прижался ухом к холодному дереву. — ...готовность через час, — говорил кто-то. Голос был знакомым. Кажется, один из охранников. — Выезжаем в четыре. Сбор у южного выезда. — А этот? — спросил другой. — Этот пусть сидит. Приказ — никуда не выпускать. — А если он попытается? — Тогда стреляй. Приказ есть приказ. Шарль отшатнулся от двери. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Рейд. Через час. Макс будет там. А он — здесь. Он отошёл к окну, посмотрел на улицу. Внизу стояли две полицейские машины. С мигалками, с двигателями на холостых. Вокруг суетились люди — проверяли оружие, переговаривались, курили. Кто-то нервно смеялся. Кто-то молился, шевеля губами. Шарль смотрел на них и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Они едут убивать Макса. А он не может ничего сделать. Он перевёл взгляд на дверь. Тяжёлая, деревянная, с железным засовом снаружи. За ней — двое охранников. С пистолетами. С приказом стрелять. Шарль посмотрел на окно. Второй этаж. Внизу — асфальт. Но чуть левее, под окном соседней комнаты, росло старое дерево — раскидистое, с толстыми ветвями. Если открыть окно, можно попробовать спуститься. Он подошёл к окну, потрогал раму. Деревянная, старая, краска облупилась. Шарль дёрнул — рама не поддалась. Заперта. Ключа не было. Он выругался снова. Грязно, от души. Посмотрел на дверь. Потом на окно. Потом снова на дверь. Внутри что-то щёлкнуло. Не палец на спусковом крючке — что-то другое. Там, где кончался страх и начиналась решимость. Он не останется здесь. Не будет сидеть и ждать, пока Макса убьют. Он найдёт способ выбраться. Даже если придётся вышибить дверь. Даже если придётся прыгать с балкона. Даже если придётся убить. Шарль подошёл к балконной двери — маленькой, занавешенной грязной шторкой, которую он не заметил сразу. Дёрнул. Заперто. Но засов был старым, ржавым. Он посмотрел на свои руки. Пальцы не дрожали. Он знал, что делать.