Жаль, что мы встретились

Кровь на бетоне

Выстрелы разорвали тишину, и Шарль инстинктивно пригнулся, хватая Макса за рукав. — Быстро! — крикнул он. — Внутрь! Они влетели обратно в прихожую, и Шарль захлопнул дверь, задвинул засов — тяжёлый, железный, который не остановит пули, но даст им несколько секунд. Может, минуту. Может, две. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В голове стучало одно: попались. Попались, блядь, попались. Макс стоял рядом, прижимаясь спиной к стене. В полумраке прихожей его лицо казалось бледным, почти серым. Шарль заметил, как он моргнул — медленно, тяжело, будто каждое движение давалось с трудом. — Кто это? — спросил Шарль. — Не знаю. Может, федералы. Может, люди Мендосы. Сейчас неважно. — Как они нас нашли? — Не знаю! — рявкнул Макс. — Потом разберемся. Сейчас надо уходить. Он рванул вглубь дома, и Шарль — за ним. Они пробежали через тёмную гостиную, через узкий коридор, мимо дверей, за которыми было тихо и темно. Где-то снаружи уже орали в мегафоны — требовали выходить с поднятыми руками, обещали сохранить жизнь. Шарль слышал эти голоса и знал: врут. Никому они не сохранят жизнь. Особенно Максу. Они выскочили через заднюю дверь в маленький внутренний двор — заросший, с поломанной скамейкой и старым мангалом. Воняло мокрой золой и кошачьей мочой. За двором начинался пустырь, а дальше — снова промзона. Вертолёты гудели ближе, прожекторы шарили по земле, выхватывая из темноты то ржавый контейнер, то груду мусора. — Сюда! — крикнул Макс, указывая на проход между двумя покосившимися заборами. Они побежали. Шарль слышал, как сзади, в доме, уже гремят шаги — тяжёлые, уверенные, много шагов. Крики, приказы на испанском. Кто-то выбил дверь. Они прорвались через проход, вылетели на соседнюю улицу. Пустую. Тёмную. Редкие фонари, покосившиеся столбы, старый грузовик без колёс на обочине. Шарль повернул голову — и увидел их. Чёрные фургоны. Четыре штуки. Они стояли поперёк дороги, перекрывая выезд. И от них уже бежали люди — в бронежилетах, в касках, с автоматами. — Блядь! — выдохнул Шарль. Они рванули в другую сторону — туда, где ещё не было оцепления, где темнота обещала укрытие. Но было поздно. Их заметили. Пули засвистели над головой, выбивая крошку из стен. Шарль пригнулся, побежал зигзагами, хватая Макса за рукав и увлекая за собой. Они влетели в какой-то ангар — старый, с проржавевшей крышей, — и замерли в темноте, тяжело дыша. — Дальше не уйти, — сказал Макс. Он прижимался спиной к стене, и в свете, который пробивался сквозь дыры в крыше, Шарль видел его лицо. Оно было спокойным. Слишком спокойным. Будто он знал, что так будет. И глаза. Голубые, ледяные — но Шарль вдруг заметил то, чего не видел раньше. В них не было тепла. Той особенной, едва уловимой искры, которая появлялась каждый раз, когда Макс смотрел на него — даже в самые тёмные моменты, даже когда они умирали. Той нежности, которую Макс прятал от всего мира, но не мог спрятать от него. Сейчас её не было. Шарль моргнул. Всмотрелся. Ему показалось — или взгляд Макса был чужим? Не холодным, нет. Холодным он бывал часто. А именно чужим — будто на Шарля смотрел кто-то другой. Кто-то, кто знал его лицо, но не знал его души. Кто-то, кто не провёл с ним все эти ночи, не спал у него на плече, не говорил «я люблю тебя» дрожащим голосом. — Макс, — сказал он. Голос дрогнул. — М? Шарль не знал, что спросить. Слова застряли в горле. Он смотрел в эти глаза и искал там что-то знакомое. Что-то своё. Что-то, что принадлежало только ему. Не нашёл. Стресс, — сказал он себе. Это просто стресс. Мы оба загнаны. Мы оба на пределе. Это нормально. Нормально, что он закрылся. Нормально, что ему не до нежности. Нормально, что взгляд пустой. Он всегда становится таким, когда опасность рядом. Всегда. — Ничего, — выдохнул Шарль. — Показалось. — Что показалось? — Неважно. Гул вертолётов нарастал. Прожекторы шарили по земле снаружи, и их лучи пробивались сквозь щели в стенах, разрезая темноту на полосы. Шарль слышал, как снаружи, на пустыре, орут команды — перекличка, приказы, доклады по рации. Кольцо сжималось. — Что значит «не уйти»? — Шарль вцепился в плечи Макса, разворачивая его к себе. — Мы всегда уходили. Всегда. Ты и я. В мотеле, на складе, в том подвале — мы всегда уходили! — Шарль... — Нет! — Он тряхнул его. Пальцы впились в ткань куртки так, что костяшки побелели. — Ты обещал! Ты обещал, что мы справимся! Что мы выберемся! Что мы... В этот момент снаружи раздался грохот. Такой силы, что земля дрогнула под ногами, а с крыши ангара посыпалась ржавая пыль и мелкие осколки. Шарль инстинктивно пригнулся, закрывая голову руками. Где-то там, за пустырём, что-то взорвалось — фабрика, склад, он не знал. Взрывная волна прокатилась по промзоне, и на секунду стало светло, как днём. В этой вспышке Шарль снова увидел лицо Макса. И понял: он прощается. Он уже всё решил. Он знал, что так будет. Он знал с того самого момента, когда сказал «идём» — там, в кабинете, когда протягивал письмо. — Нет, — прошептал Шарль. — Нет, нет, нет. — Послушай меня, — сказал Макс. Голос его был ровным, почти ласковым, но Шарль слышал в нём что-то механическое. Будто слова были правильными, но интонация чуть-чуть не попадала. — Ты выйдешь к ним. Скажешь, что ты агент. Что ты был под прикрытием. Они проверят, увидят, что ты свой, и отпустят. Ты будешь жить. — А ты? Макс не ответил. И это молчание было страшнее любого выстрела. Шарль смотрел на него. На эти губы, которые ещё вчера шептали его имя. На эти руки, которые держали его. На эти глаза, в которых больше не было ничего — ни любви, ни страха, ни сожаления. Только пустота. Ровная, холодная пустота. Это не он, — пронеслось в голове. — Это не может быть он. Но он отогнал эту мысль. Потому что если это не он — то где настоящий? Где тот Макс, который говорил «я тебя не отпущу»? Где тот, что спал на его плече? Где тот, что сказал «только ради тебя»? Это стресс. Это просто стресс. А потом всё случилось очень быстро. Из темноты вынырнули фигуры — трое, может, четверо в полной экипировке. Крики, приказы на испанском, лучи фонарей, бьющие в глаза. Шарль рванулся вперёд, закрывая Макса собой, и одновременно с этим Макс толкнул его в сторону — сильно, грубо, так что Шарль отлетел к стене, ударившись плечом о ржавый металл. Вспышка. Грохот. Крики. Шарль не видел, кто стрелял. Не видел, кто упал первым. Он только видел, как Макс — его Макс — пошатнулся, как на его груди расцвело тёмное пятно, как он опустился на колени, а потом — на землю. Медленно. Слишком медленно. Как в замедленной съёмке. Как в самом страшном сне, из которого нельзя проснуться. — Нет! — заорал Шарль. — Нет! Не-е-ет! Он пополз к нему, не помня себя, не слыша выстрелов, которые всё ещё гремели вокруг. Кто-то схватил его сзади, потащил назад — он вырывался, бил локтями, кусался, орал. Но их было больше. Их было слишком много. Последнее, что он видел, — это тело Макса, лежащее на грязном бетонном полу. С открытыми глазами — голубыми, ледяными, теперь уже навсегда пустыми. Кровь под ним растекалась тёмной лужей — медленно, неотвратимо. Шарль кричал. Он кричал, пока его тащили через ангар, через пустырь, через кольцо оцепления. Кричал, пока на него надевали наручники. Кричал, пока заталкивали в фургон и захлопывали дверь. Он кричал, пока не сорвал голос. А потом просто выл — глухо, утробно, как смертельно раненый зверь. Потому что Макса больше не было. Потому что он обещал. Обещал, что они справятся. Обещал, что будут жить. А теперь лежал там, на грязном полу, и глаза его смотрели в потолок невидящим взглядом. И в этих глазах — даже сейчас, даже в смерти — не было того тепла, которое Шарль так отчаянно искал. Шарль сидел в тёмном фургоне, прижимаясь лицом к холодному металлу стенки, и чувствовал, как внутри всё умерло. Не осталось ничего. Только пустота — холодная, бесконечная, как та, о которой говорил Макс. Та, которая приходит, когда теряешь всё. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы — какая разница. Времени больше не было. Был только холодный металл под щекой, только дрожь в руках, которую он не мог унять, только пустота внутри — огромная, чёрная, засасывающая, как воронка в океане, которая утягивает на дно, и ты даже не сопротивляешься. Фургон трясся на ухабах. Где-то снаружи выли сирены, но уже тише — они удалялись от эпицентра. Шарль не двигался. Лежал на полу, прижавшись спиной к холодной стенке, и смотрел в одну точку. На потолке фургона была трещина. Длинная, извилистая, похожая на молнию. Как та, в комнате Макса. Как та, в его кабинете. Как те, что преследовали его повсюду. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Макса — не то, которое он видел в ангаре, с пустыми глазами и кровью на губах, а другое. Живое. Улыбающееся — той редкой, тёплой улыбкой, которую он прятал от всех. Русые волосы, зачёсанные набок, одна прядь падает на лоб. Голубые глаза смотрят прямо в душу и говорят: «Ты для меня всё». Шарль зажмурился сильнее, по щекам потекли слёзы — горячие, солёные, бесконечные, и он не вытирал их. Он обещал себе, что не даст ему умереть. Обещал там, в мотеле, когда Макс впервые уснул у него на плече. Обещал в библиотеке, когда они готовили документы для его семьи. Обещал на террасе, когда смотрели на рассвет и держались за руки. Обещал в машине, когда Макс положил его руку себе на грудь и сказал: «Только ради тебя». И не сдержал. — Прости, — прошептал он в темноту. Голос был чужим — хриплым, сломанным, едва слышным. — Прости, прости, прости... Ответа не было. Только гул мотора, только сирены вдалеке, только пустота внутри — чёрная, бескрайняя, вечная.