Жаль, что мы встретились

Пожалуйста

Они вышли в коридор, и время остановилось. Шарль не знал, сколько прошло секунд с того момента, как они покинули кабинет. Может, минута. Может, целая вечность. Вертолёты гудели прямо над головой, их гул проникал сквозь бетонные перекрытия, сквозь стены, сквозь кожу — тяжёлый, давящий, как сердцебиение умирающего зверя. Прожекторы скользили по окнам, иногда заглядывая внутрь, и тогда коридор на секунду заливался ослепительно-белым светом, в котором тени становились чёткими, злыми, почти осязаемыми — они тянулись к ним длинными пальцами, хотели схватить, утащить, не отпустить. А потом снова наступала темнота. Густая, вязкая, как смола, как та самая пустота, о которой Макс говорил когда-то ночью, сидя в кресле с бокалом виски. «Чувства — это больно. Никому нельзя доверять». Шарль тогда не понял. А теперь начинал понимать. Слишком хорошо. Слишком поздно. Макс шёл впереди, чуть прихрамывая. Рука всё ещё была прижата к боку, и даже в тусклом свете аварийных ламп Шарль видел, как расползается тёмное пятно на его рубашке. С каждым шагом — шире. С каждым вдохом — больше. Кровь капала на пол, оставляя за ними дорожку, и Шарль смотрел на эти капли и не мог отвести взгляд. Как на приговор. Как на обратный отсчёт, который уже начался без них, тикал где-то в темноте, отсчитывал последние минуты, последние секунды, последние удары сердца. — Макс, — сказал Шарль. Голос его звучал глухо, будто стены впитали звук, не пустили дальше. — М? — Макс не обернулся. — Ты истекаешь кровью. — Знаю. — Остановись. Дай перевязать. — Некогда. Макс сделал ещё несколько шагов, потом остановился сам. Не потому, что послушался Шарля. Потому что ноги перестали держать. Он прислонился плечом к стене, тяжело дыша. Лицо его в мигающем свете лампы казалось восковым, почти прозрачным. Губы побелели, под глазами залегли тени — такие глубокие, что, казалось, уходили в самый череп, въедались в кости, оставались там навсегда. — Послушай меня, — сказал он, всё ещё не глядя на Шарля. Голос его был хриплым, будто он не пил несколько дней. — Уходи. Шарль подошёл ближе, остановился напротив. — Нет. — Шарль... — Я сказал нет. Макс поднял голову. В глазах его была такая боль, что Шарль почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. Боль эта была не физической — хотя крови он потерял уже столько, что любой другой давно бы лежал без сознания, в забытьи, из которого не возвращаются. Это была другая боль. Та, которая живёт глубоко внутри, там, где кончается тело и начинается душа. — Пожалуйста, — сказал Макс. Шарль замер. Он никогда не слышал этого слова из уст Макса. Никогда. Макс не просил. Макс требовал, приказывал, брал силой, перешагивал, ломал, но никогда — никогда — не произносил «пожалуйста». Это слово звучало сейчас так чужеродно, так неправильно, так страшно, что у Шарля на секунду закружилась голова, будто земля ушла из-под ног. — Пожалуйста, уходи, — повторил Макс. Голос его дрогнул, превратился в хриплый, умоляющий шёпот. — У тебя есть шанс. Пока они не перекрыли выходы. Пока не поздно. — Я не оставлю тебя. — Ты должен. — Макс шагнул к нему. Пошатнулся, упал бы, если бы Шарль не подхватил его за плечи. — Если ты останешься — они убьют и тебя. Или посадят. Или сделают так, что ты пожалеешь, что не умер. — Мне плевать. — А мне нет. — Макс схватил его за грудки, притянул к себе. Пальцы его дрожали — Шарль чувствовал эту дрожь через ткань куртки, через кожу, через рёбра, до самого сердца. — Слышишь? Мне не плевать. Я не для того... я не для того прошёл через всё это дерьмо, чтобы ты умер здесь. Рядом со мной. — Тогда идём вместе. — Не могу. — Макс покачал головой. Глаза его блестели — не от слёз, от того влажного блеска, который Шарль уже видел однажды. У отца. В последний раз. — У меня не осталось сил, Шарль. Я кровью истекаю. — Я вытащу тебя. — Не вытащишь. — Макс усмехнулся — криво, невесело, с такой горечью, что Шарль почувствовал её вкус на языке. — И сам погибнешь. Он отпустил Шарля, отступил на шаг. Прислонился спиной к стене и медленно, очень медленно сполз по ней вниз. Сел на пол. Поджал колени к груди, обхватил их руками. В этом жесте было столько отчаяния, столько детской беззащитности, столько того, чего Шарль никогда не видел и надеялся никогда не увидеть, что у него внутри всё оборвалось. — Макс... — Уходи, — повторил Макс. — Пожалуйста. Последний раз прошу. В последний раз в жизни. Слышишь? Я никогда больше никого ни о чём не попрошу. Только тебя. Только сейчас. Только уйди. Шарль смотрел на него. На этого человека, который был для него всем. Который никогда не просил, никогда не плакал, никогда не вставал на колени. И который сейчас сидел на холодном бетонном полу, в луже собственной крови, обхватив колени руками, и умолял его спастись. — Как ты не понимаешь? — сказал Шарль. Голос его был тихим, но твёрдым, как сталь. — Если ты умрёшь — я не захочу жить. — Шарль... — Нет. — Шарль опустился на колени перед ним. Оказался с ним на одном уровне. Глаза в глаза. Душа в душу. — Ты слышишь? Я не уйду. Даже если ты будешь просить. Даже если встанешь на колени. Даже если проклянёшь меня. Я останусь. Потому что без тебя мне не нужна никакая жизнь. Макс закрыл глаза. По щекам его текли слёзы — тихо, беззвучно, без всхлипов. Просто текли, как вода, которую невозможно остановить. — Идиот, — прошептал он. — Знаю. — Ты пожалеешь. — Нет. — Шарль убрал руки от его лица, сжал его ладонь. Пальцы Макса были холодными, почти ледяными. — Не пожалею. Никогда. Макс открыл глаза. Посмотрел на Шарля долгим, очень долгим взглядом. В этом взгляде было всё — любовь, боль, прощание, надежда — всё переплелось в один тугой, невыносимый узел. — Тогда... — начал он и не договорил. Шарль наклонился и поцеловал его. Поцелуй был терпким. Горьким. Солёным от слёз и крови. В нём был вкус пороха, вкус дыма, вкус смерти, которая стояла где-то совсем рядом, дышала в затылок, ждала. Но в этом поцелуе был и другой вкус. Жизни. Той самой, ради которой они прошли через ад. Той, которую нельзя убить никакой пулей. Шарль целовал его и чувствовал, как дрожат губы Макса. Как он отвечает — слабо, неуверенно, будто в последний раз. Будто прощается. — Я люблю тебя, — прошептал Шарль в его губы. — И я тебя, — ответил Макс. А потом раздался грохот. Двери в конце коридора слетели с петель. Свет прожекторов залил всё вокруг — ослепительно-белый, режущий глаза, безжалостный. Тени заметались по стенам, как испуганные звери. — Полиция! Всем стоять! — Руки за голову! — Бросить оружие! Голоса. Много голосов. Тяжёлые шаги. Лязг снаряжения. Шарль не обернулся. Он остался стоять на коленях, глядя в глаза Макса, держа его за руку. А свет всё заливал коридор, и тени плясали на стенах, и кто-то уже бежал к ним, тяжёлый, быстрый, неумолимый. Но Шарль не отпускал его руки. И не оборачивался. Потому что знал — что бы ни случилось дальше, этот момент уже никогда не отнять. Терпкий поцелуй. Слёзы на щеках. И грохот врывающейся полиции. Всё.