Жаль, что мы встретились

Только ради тебя

Свет прожекторов резал глаза, заставлял щуриться, отступать, прятаться. Но Шарль не отступал. Он стоял на коленях в луже крови — своей или Макса, уже не важно, — и смотрел в глаза человека, который стал его миром. Вокруг кричали, бежали, щёлкали затворами. Тени метались по стенам, но Шарль не видел их. Не слышал команд. Не чувствовал холода. Только Макса. Только его лицо — бледное, в крови, с глазами, которые уже не были ледяными. Только его пальцы, которые сжимали его руку — слабее, чем минуту назад, но всё ещё держались. Как за соломинку. Как за жизнь. — Шарль, — прошептал Макс. Губы его почти не двигались, голос был едва слышен. — Уходи... пожалуйста... — Нет. — Шарль сжал его ладонь сильнее, будто мог передать ему свои силы, свою кровь, свою жизнь. — Мы вместе. Ты и я. Помнишь? Макс хотел ответить, но не успел. Позади них раздался выстрел. Шарль не понял, что произошло. Просто что-то толкнуло его в плечо, развернуло, бросило на пол. Он упал на спину, ударился затылком о бетон, и в глазах вспыхнули белые искры. В ушах зазвенело — высоко, противно, как комар, как зубная боль, как что-то, от чего хочется закричать. Боль в плече была острой, но чужой — будто не его. Он не успел испугаться. Он успел увидеть только одно. Макс над ним. Макс накрыл его своим телом. Бледный, окровавленный, почти неживой — но он был здесь, над ним, заслонял его от чего-то. От пуль? От выстрелов? От смерти? Шарль не знал. Он только смотрел в глаза Макса — широко открытые, испуганные, живые — и не мог дышать. — Ты как? — спросил Макс. Голос его срывался, превращался в хрип, в кашель, в что-то влажное и страшное. — Я... — Шарль попытался сесть, но Макс прижал его к полу. — Не двигайся, — сказал Макс. — Пожалуйста. Не двигайся. Он опустил голову. Шарль почувствовал, как что-то тёплое и липкое капает ему на лицо. На щёки, на губы, на глаза. Кровь. Много крови. — Макс, — позвал Шарль. Голос его сел. — Макс, смотри на меня. Ты... ты ранен? Макс не ответил. Только тяжело дышал — будто воздух кончался, будто каждое движение лёгких давалось с трудом. Шарль провёл рукой по его спине — и пальцы утонули в чём-то мокром, тёплом, бездонном. Он понял. Пуля, которая должна была попасть в него, попала в Макса. — Нет, — прошептал Шарль. — Нет, нет, нет... Он попытался перевернуть Макса, но тот был тяжёлым — мёртвой тяжестью, которая бывает только у тех, кто уже не может держаться сам. Шарль рванул, вывернулся из-под него, усадил, прижал к себе спиной к груди. Руки его дрожали, пальцы скользили по мокрой одежде, искали рану, пытались зажать её, остановить кровь, но кровь была везде — она заливала руки, заливала грудь, заливала всё. — Держись, — сказал Шарль. — Держись, блядь. Слышишь? Не смей умирать. Не смей. Макс открыл глаза. Медленно, с трудом, будто весили они тонну. Посмотрел на Шарля — и улыбнулся. Улыбка была слабой, кривой, почти невидимой, но она была. Шарль видел её. И запомнил навсегда. — Ты цел? — спросил Макс. — Я цел, — ответил Шарль. Голос его дрожал, слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью Макса. — Я цел, дурак. А ты... зачем ты это сделал? — Только ради тебя, — сказал Макс. — Помнишь? — Помню. — Это всё, что имеет значение. Он закрыл глаза. Шарль встряхнул его, не давая провалиться в темноту. — Не смей, — сказал он. — Не смей закрывать глаза. Смотри на меня. Слышишь? Смотри. Макс открыл глаза — с трудом, будто из последних сил. В них уже не было льда. Только тепло. Только любовь. Только Шарль. — Знаешь, — сказал Макс. Голос его стал тихим, почти детским. — Я никогда не жалел. Ни о чём. Ни об убитых, ни об обманутых, ни о преданных. А теперь жалею. — О чём? — Что мало времени нам дали. — Он поднял руку — дрожащую, слабую — и коснулся лица Шарля. Пальцы были холодными, почти ледяными. — Что не успел... столько всего... — Успеешь. — Шарль перехватил его руку, прижал к своей щеке. — Ты выживешь, слышишь? Мы ещё будем пить кофе по утрам. Я буду ждать твоё «завтрак через час». Мы будем смотреть старые фильмы в комнате с постерами. Ты будешь... — Шарль, — перебил Макс. — Не надо. — Что не надо? — Не надо врать. Я знаю... я чувствую. Всё. Кровь. Холод. Как уходит... как пустота приходит. — Он усмехнулся — слабо, едва заметно. — Я думал, она придёт сразу. А она... она не спешит. Не хочет меня брать. Потому что ты рядом. — Тогда не уходи. — Не могу. — Можешь. Ты всё можешь, Макс. Ты сильный. Ты всегда был сильным. — Нет, — Макс покачал головой. — Сильным был ты. Ты, Шарль. Ты пришёл... ты остался... ты не бросил меня, когда узнал, кто я. Ты... — Он закашлялся, и на губах выступила кровь. Шарль вытер её большим пальцем. — Ты единственный, кто видел во мне человека. Не Призрака. Не убийцу. Не монстра. А просто... человека. Шарль плакал. Он не мог остановить слёзы — они текли сами, заливали лицо, капали на Макса, смешивались с его кровью. — Я люблю тебя, — сказал Шарль. Единственный раз, когда это слово ничего не значило и значило всё. — И я тебя, — ответил Макс. — Прости... что мало... — Не смей извиняться. — Прости... что не смог... дать тебе ту жизнь... которую ты заслужил. — Ты дал мне больше, чем кто-либо. Ты дал мне себя. Макс улыбнулся. Последний раз. — Шарль, — сказал он тихо, почти неслышно. — Да? — Письмо... прочитай... когда... когда будешь готов. — Не надо. Ты сам мне всё расскажешь. Когда мы... — Прочитай, — перебил Макс. Голос его стал твёрже — последнее усилие, последняя вспышка жизни. — Обещай. — Обещаю, — сказал Шарль. Макс выдохнул. Рука его безвольно упала с лица Шарля. Глаза закрылись. — Я люблю тебя, — прошептал Шарль. Но Макс уже не слышал. Только дышит. Тяжело, хрипло, со свистом. Ещё дышит. Пока ещё дышит. Шарль прижал его к себе, уткнулся лицом в его волосы, пахнущие дымом, кровью и чем-то ещё — тем, что было только у Макса. Тем, что теперь уйдёт навсегда. Он сидел на бетонном полу, в луже крови, и держал в руках самое дорогое, что у него было. А вокруг него суетились люди. Кто-то кричал в рацию: «Нужна скорая! Раненый!» Кто-то пытался оторвать его от Макса, оттащить в сторону, увести. Шарль не слышал. Не видел. Не чувствовал. Только Макса. Только его дыхание, которое становилось всё реже. Только его сердце, которое билось всё слабее. И знал — это никогда не кончится. Ни эта минута, ни эта боль. Ни эта любовь, которую он не успел спасти.