Unwell

Миранда Пристли была не из тех женщин, которым нужна психотерапия. Психотерапия — для тех, кто срывается на публике. Для тех, кто не может себя контролировать. Для тех, кто теряет контроль. Миранда никогда не теряла контроль. Она строила свою жизнь с точностью до мелочей. Воспитывала двух дочерей в строгости и заботе. Пережила три неудачных брака. Она держалась молодцом, переживая каждую потерю, каждое предательство, каждый жестокий подъём к вершине, и ни разу не попросила кого‑то разделить с ней это бремя. Ей не нужно было, чтобы кто‑то сидел напротив и указывал, что ей чувствовать. И всё же… вот она. Сидит, выпрямив спину, на невыносимо бежевом диване в кабинете, который, казалось, излучал спокойную нейтральность. Она не сняла пальто. И не собиралась этого делать. Женщина напротив — доктор Эвелин Маркс — сидела, свободно сложив руки на коленях, с невозмутимым выражением лица. Ничто её не впечатляло. Ничто не угрожало. Она просто… ждала. Миранде она сразу не понравилась. Ей не нравились её спокойствие, терпение, молчание, которое было не пассивным, а натренированным. Не вызывало сомнений, что эта женщина уже сталкивалась с подобными ей. Как будто Миранду можно было классифицировать. И всё же… она пришла. И Миранда не отказывалась от того, что выбрала для себя сама, какими бы нелепыми ни казались её решения. Она выдохнула и поправила манжету рукава. — Я здесь, — сказала она наконец, — потому что разучилась делать то, что раньше давалось мне без труда. Пауза. Доктор Маркс наклонила голову, движение было едва заметным. — И что же это? Миранда замешкалась, слова застряли у неё в горле. — Дистанция. Доктор Маркс не дрогнула. — Вы считаете это умением? — Это необходимо. — Для чего? Миранда подняла глаза — острые, жёсткие. — Всё. Но женщина не смягчилась. Она только мягко кивнула. — И всё же вы здесь. Это… Это было то, что Миранда ненавидела. Потому что это было невозможно отрицать. Никаких манёвров. Никакой защиты. Она пришла. И не потому, что её заставили. Не потому, что кто‑то настаивал. Потому что что‑то в ней надломилось — тихо, незаметно — и она больше не была уверена, что, если её не трогают, она остаётся цельной. Андреа это заметила. Конечно, заметила. Это произошло за завтраком, когда воздух между ними был наполнен мягким утренним светом. Андреа смотрела на неё так, как смотрела иногда, словно ждала, что Миранда признается в чём‑то, о чём она не собиралась говорить. Она отпила кофе. Поставила чашку на стол. Посмотрела на неё. Начала напевать. Миранда делала вид, что листает планшет. Андреа снова запела. Пальцы Миранды дёрнулись. — Ты что, нарочно шумишь? Андреа улыбнулась. — Ты ходила. Миранда не поднимала глаз. Андреа наклонилась к ней, подперев подбородок рукой. — Ты ходила к психотерапевту. Миранда резко выдохнула. — Разве не этого ты хотела? — Тебе это не нравилось. Миранда наконец взглянула на неё. — Очевидно. Андреа ухмыльнулась. — Но ты осталась. Голос Миранды прозвучал резко. — Я не сдаюсь. Андреа ничего не ответила. Она просто смотрела на неё — спокойно, тепло, и от этого взгляда у Миранды мурашки побежали по коже. — Не смотри на меня так. — Как так? — Как будто я сделала что‑то… милое. Андреа рассмеялась. Громко, неприятно. И Миранде не понравилось, что от этого смеха внутри неё что‑то смягчилось. Она встала из‑за стола. Резко. Контролируя себя. Андреа схватила её за запястье. Миранда замерла. Голос Андреа стал тише. — Хочешь поговорить об этом? Миранда не ответила. Но Андреа спросила. И Миранда — медленно и с болью — поняла, что Андреа не ждёт от неё совершенства. Ей нужна была только честность. Поэтому Миранда села обратно. Андреа улыбнулась. Миранда прищурилась. — Если ты ещё раз так мне улыбнёшься, я уйду. Андреа протянула ей руку. Миранда не отстранилась. Она ненавидела психотерапию. Она ненавидела эти вопросы: — Что вы чувствуете, когда испытываете разочарование? — Почему вы приравниваете уязвимость к неудаче? — Когда любовь стала опасной? Она ненавидела, что ответы не давались ей легко. Она ненавидела, что они вообще приходили ей в голову. И больше всего она ненавидела то, что они не давали ей покоя. Они преследовали её везде. В офисе. В таунхаусе. Они преследовали её в промежутке между смехом Андреа и её молчанием. В тишине перед сном. В звуке дыхания Андреа рядом с ней — в том, что когда‑то не давало ей уснуть, а теперь помогает сохранять рассудок. Миранда никогда не предавалась размышлениям. Она действовала. Она принимала решения. Она строила. Но теперь, в час ночи, она лежала без сна в своей постели и гадала, что значит быть мягкой. И что ещё хуже — что значит хотеть быть мягкой.