Unwell

Когда дверь открылась, в палате стало шумно — больше людей, больше суеты. Миранда оторвала взгляд от лица Андреа и увидела, что в палату вошла терапевт с тележкой, за ней — медсестра с подносом, а за ними — ночная дежурная. — Мисс Пристли? — тихо спросила дежурная, уже проверяя мониторы. — Показатели в норме. Мы собираемся отключить аппарат ИВЛ. Миранда встала, разгладила одной ладонью переднюю часть свитера, словно это были доспехи, и сделала полшага назад, чтобы освободить место, но при этом не отходить от Андреа. Врач поправила кровать, чтобы Андреа могла принять более вертикальное положение. — Она уже может выполнять большую часть работы самостоятельно, — сказала она низким профессиональным голосом. — Лёгкие прослушиваются достаточно чисто для пробного вмешательства. Сначала мы проведём аспирацию, а потом уберем трубку. Она может кашлять и давиться — это нормально. После процедуры у неё может появиться охриплость, ей может казаться, что она не может отдышаться — это тоже нормально. Мы дадим ей кислород через маску и проведём повторный осмотр. Миранда коротко кивнула. Ресницы Андреа затрепетали, как крылья птицы, пробующей воздух на вкус. Терапевт вставила в трубку аспирационный катетер, и тот издал скрежещущий звук. Андреа нахмурилась — это был примитивный протест, вызванный мышечной памятью. Миранда крепче сжала поручень. — Хорошо, Андреа, — мягко, как колыбельная, сказала терапевт. — На следующем выдохе я вытащу трубку. Ты можешь закашляться — не останавливай меня. Рука врача придерживала челюсть Андреа, медсестра слегка придерживала её за плечо. Аппарат ИВЛ сделал один размеренный вдох, затем другой. — Теперь можно, — сказал врач и убрал руку. Андреа сильно закашлялась. Всё её тело содрогнулось от приступа удушья; звук разнёсся по комнате и достиг Миранды в тот же момент. Прибежала медсестра с марлей; терапевт натянула маску на нос и рот Андреа, и влажный воздух уже запотевал на пластике. — Дыши через маску, — скомандовала терапевт, не сводя глаз с Андреа, которая испуганно распахнула глаза и поискала взглядом Миранду. — Вдох. Выдох. На секунду тебе покажется, что что‑то не так. Это твоё горло, а не лёгкие. Всё в порядке. Андреа кашляла снова и снова, её руки метались по одеялу, не нащупывая ничего, глаза снова закрылись. Медсестра следила за показателями, как бухгалтер, который понимает, что в этой книге учёта отражаются реальные результаты. Показатели падали, потом поднимались, потом стабилизировались. Маска шипела. Горло Андреа работало, словно вспоминая свою функцию. — Хорошо, — сказала терапевт. — Очень хорошо. Пока оставим маску, а сегодня сделаем небольшой перерыв. — Она посмотрела на Миранду. — Далее: кислород через маску, физиотерапия грудной клетки, стимулирующий спирометр, когда она придёт в себя и сможет его использовать. У неё будет охриплость и боль в груди. Будем действовать осторожно, она сильно вымоталась. — А боль? — спросила Миранда. — Ввели анальгетики, — сказала медсестра, проверяя капельницу. — Мы будем вводить их постепенно, чтобы не вырубить её совсем. — Что касается неврологии, — добавил ординатор, — мы проведём повторное обследование, когда она придёт в себя. Возможны спутанность сознания, яркие сновидения, некоторое возбуждение. Это пройдёт. Мы будем рядом. Они двигались, словно отступающий прилив: вытирали, убирали, документировали, и благодаря их компетентности хаос снова превратился в тишину. Терапевт легонько сжала предплечье Миранды — словно поставила точку — и ушла. Андреа, по‑прежнему почти не открывала глаз. Она снова закашлялась, на этот раз не так сильно, и откинулась на подушку. Миранда придвинулась ближе, положила руку на плечо Андреа и осторожно сжала его. Кожа была тёплой. Андреа с трудом сглотнула. — Лучше, — тихо сказала Миранда, и в этом слове было и наблюдение, и вердикт. Дверь снова щёлкнула. Мать Андреа вошла в палату вместе с мужем и Эваном, который шёл на шаг позади. На их лицах застыло выражение людей, которые уговорили себя уйти и теперь пытаются не корить себя за это. Миранда не отходила от кровати. — Она ненадолго пришла в себя. Аппарат ИВЛ отключили, — сказала она как ни в чём не бывало. — Она это пережила. Пока в маске. Потом посмотрим. Облегчение накрыло их троих, как небольшой ураган. Мать схватилась за горло, отец расслабил челюсти, а Эван выдохнул через нос, как делают мальчики, когда не хотят признаваться в чем-то. Эван подошёл к изножью кровати. Мать Андреа наклонилась, чтобы прошептать что‑то похожее на молитву, но без богословия. Отец провёл двумя пальцами по лодыжке Андреа, прикрытой одеялом, словно напоминая себе, что тело может быть одновременно хрупким и прочным. Они подождали, пока медсестра вернётся с чашкой воды и крошечной губкой на палочке. — Мы сделаем мазок, — сказала она. — Пока нельзя глотать. Если она очнётся, попробуем дать ей леденец. Мать Андреа кивнула и отошла в сторону, позволив медсестре с невозмутимым видом навести порядок. — Что ж. Я знаю, что мы только что вернулись, но… Вы не против? Мы пойдём в наш номер, чтобы привести себя в порядок, — сказала она Миранде скорее по привычке, чем по необходимости. — Вам что‑нибудь нужно? — Нет, — ответила Миранда. — Спасибо. Они ушли. Кислородная маска шипела; Андреа закашлялась; Миранда мысленно считала вдохи и выдохи и обнаружила, что дышит вместе с ними. Наступила тишина, и ощущение, что мир вокруг замер, ослабло. Миранда проверила телефон. Пролистала обновления Подиума — сдержанный юмор Найджела, подчёркнутый компетентностью, колкая привязанность Эмили, выраженная в расписаниях и заявлениях, которые ничего не говорили, но говорили обо всём. Она написала в ответ то, что нужно было написать, — ничего лишнего. Когда дверь снова открылась, в комнату вошёл только Эван. Он осторожно закрыл дверь, словно боясь разбудить спящих. Он не присоединился к ней у кровати. Он занял нейтральную позицию у изножья кровати и стал изучать маску на лице сестры, словно это была загадка, которую он мог бы разгадать, если бы подольше на неё смотрел. Затем он перевёл взгляд на Миранду. — Она выглядит не так, как… — начал он. — Трубка исчезла, — ответила Миранда. — Это помогает. Он провёл рукой по волосам, поколебался, а потом спросил: — Можно я кое‑что скажу без родителей? — Похоже, ты всё равно это сделаешь. Он фыркнул, но не стал отрицать. — Это… — он беспомощно взмахнул рукой, — это многое. Я всё пытаюсь уложить это в голове, но она… Ей двадцать восемь. — Почти двадцать девять, — ровным голосом ответила Миранда. — А ты… — он подбирал слова, чтобы его не выгнали, — Ну, вроде… очаровательного загадочного существа. Очень элегантная старшая леди. Затем, потому что он был из тех, кто давит на синяк, чтобы проверить, не болит ли ещё, он добавил: — У меня в голове крутится одна картина, от которой я не могу избавиться. Моя сестра спит с пожилой женщиной —Мы делаем больше, чем просто спим, — сказала Миранда. У него отвисла челюсть, но тут же захлопнулась. Краска прилила к его ушам. На секунду он стал похож на мальчишку, который из принципа собирается наябедничать воспитателю на детской площадке. А потом — да поможет ему Бог — он рассмеялся. Короткий, непроизвольный, взрывной смешок — точно такой же, какой издавала Андреа, когда чья-то дерзость приводила её в восторг против воли. Он потер лицо обеими руками. — Она бы так же сказала, — обреченно пробормотал он. — Ещё бы как сказала. — Она плохо справляется с импульсивным стремлением говорить правду, — сказала Миранда. — Я считаю это заразным. Он опустил руки и снова взглянул на неё, на этот раз более внимательно. — Я не… полностью смирился с этим. Мои родители стараются, и я тоже буду стараться… но ты здесь. — Он кивнул в сторону стула, раскладушки, пиджака и руки Миранды, которая нависла над Андреа, словно сама близость к ней могла стать лекарством. — Ты не ушла. Это важно. Он неохотно кивнул. — Она всегда говорила, что хочет быть с тем, кто не будет её сдерживать. — Он взглянул на Андреа. — Что бы это ни было, надеюсь, ты так не поступаешь? — По конституции я не могу делать этого, — сказала Миранда. Раздался лёгкий и быстрый стук, и в комнату вошла Эмили с пакетом одежды, плоской белой коробкой и сумкой. — Одежда, — объявила она, положив пакет на ручку шкафа. — Еда. Кофе... — Она перевела взгляд на Эвана. — Привет, брат Андреа. — Привет, — сказал он настороженно, словно представлялся дрессированному ястребу. Эмили повернулась к Миранде. — Я попросила их поставить раскладушку у окна. Там есть свитер, тапочки и зубная паста. Миранда открыла сумку. Сложенный кашемировый свитер. Мягкая футболка. Пара балеток, не бросающихся в глаза. Всё в дорожном формате. Записка: «Ешь. Дыши. Командуй нами с помощью сообщений. — Э. и Н.». Она молча убрала записку и посмотрела на Эмили с опасной нежностью. — Спасибо. Эмили смягчилась, но тут же снова взяла себя в руки. — Напиши, если пресса из разъярённой превратится в обезумевшую. Охрана заблокировала северные лифты. С пиаром в больнице всё в порядке. — Она помолчала и понизила голос. — Ей уже лучше? — Да, — согласилась Миранда. Эван наблюдал за происходящим, как зритель за видом спорта, о существовании которого он даже не подозревал. Он откашлялся. — Я собираюсь вернуться в отель, — сказал он, выпрямившись, как на параде. — Я вернусь завтра. Миранда кивнула. — Мы будем здесь. Он помедлил ещё мгновение, а затем превратил свою неловкость в искренность. — Не… позволяй ей делать ничего такого, пока меня нет, — сказал он, стараясь говорить непринуждённо, но вышло скорее как мольба. — Я попытаюсь её утихомирить, — сказала Миранда. Он криво ухмыльнулся и вышел. Эмили последовала за ним, на прощание приказав ему выспаться и пригрозив пить много воды. В комнате снова воцарилась тишина. От тихого шума увлажнителя по краю маски стекали дрожащие капли конденсата. Веки Андреа дрогнули, её рот, освобождённый от скотча и трубки, приоткрылся. Приходила и уходила медсестра, проверяла маску, делала записи в карте, уходила. Заглядывал дежурный врач, сверялся с записями, уходил. Когда вернулись родители Андреа, она ничего не сказала. Мать села в кресло, а отец встал за её спиной, словно часовой. Они просидели так час, может, два. Они строили планы, не называя их планами: они займутся утром, Миранда — ночью, а Эван заполнит собой пустоты, которых никто не ожидал. Ближе к ночи в палате стало темнее. Мягкое гудение аппарата стало едва различимым. Миранда умылась у маленькой раковины, переоделась в свитер, который принесла Эмили, и легла на кушетку у окна, укрывшись одеялом до пояса. Она придвинула стул к кровати, оставив на подушке отпечаток руки, словно заявляя свои права. Она закрыла глаза, подстраиваясь под ритм работы маски, и очнулась от того, что кто‑то звал её по имени. — Миранда… Есть звуки, на которые тело реагирует раньше, чем разум. Она в три шага оказалась у кровати, сердце бешено колотилось, руки уже тянулись к ней. Глаза Андреа были открыты и безумны, затуманены от страха, на висках блестели слёзы. Маска скрывала её рот. — Миранда… пожалуйста… Миранда отбросила маску в сторону, одной рукой обхватила щёку Андреа, а другой взяла её за руку. — Я здесь, — сказала она низким ровным голосом. — Я рядом. Что болит? — Не… не уходи… — Слова были отрывистыми, дыхание прерывистым. — Я не ухожу, — Миранда наклонилась так, что Андреа не могла видеть ничего, кроме её лица. — Я не уйду, Андреа. На мониторах замигали лампочки, дверь открылась, и в палату вошли две медсестры, уже готовые к работе. — Всё в порядке, — пробормотала одна из них, регулируя подачу кислорода. — Пробуждение после нескольких дней под седацией дезориентирует. Паника — обычное дело. — Мы знаем, — мягко сказала другая медсестра. — Пусть она держится за вас. Говорите спокойно. Показатели у неё хорошие. Миранда провела большим пальцем по скуле Андреа, словно по маленькой знакомой карте. — Дыши вместе со мной, — скомандовала она, замедляя собственное дыхание. — Вдохни. Выдохни. Вот так. Андреа пыталась, но у неё ничего не получалось, и она снова пыталась. Её всхлип перешёл в кашель, в икоту, в прерывистый вдох. — Мне страшно, — выдавила она, извиняясь и умоляя одним и тем же слогом. — Да, — сказала Миранда. — Я тоже. Но мы здесь. И это не самое худшее, что мы сделали вместе. Что‑то похожее на смех вырвалось из груди Андреа и превратилось в всхлип. Она схватила Миранду за запястье, а потом стала искать её руку, пока Миранда не переплела их пальцы так нежно, что это выглядело почти как ритуал. Медсестра смочила марлю и протянула его Андреа. — Просто смочи рот, — сказала она. — Пока нельзя глотать. Андреа приняла прохладную ткань как знак милосердия. — Больно, — прошептала она, с трудом выговаривая согласные. — Твое горло? — перевела Миранда. — У тебя там была трубка. Сейчас станет легче. — Она поправила маску и слегка надавила на неё, так что шипение совпало со словами. — Ты в безопасности. Андреа моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь пелену. — Ты… — Я люблю тебя. — Люб… ю… — произнесла она. Губы Миранды дрогнули, но она взяла себя в руки. — Тогда соберись и повтори это вслух. Андреа фыркнула — то ли от смеха, то ли от боли — и вздрогнула. Миранда погладила её по волосам — жест был настолько естественным, что в любой другой ситуации Андреа бы смутилась. — Закрой глаза, — сказала она. — Совсем ненадолго. Я всё ещё буду здесь. — Нет, — машинально выдохнула Андреа, словно ребёнок. — Пожалуйста… — Я дала тебе слово, — сказала Миранда и поцеловала её в макушку, словно скрепляя обещание. Она пододвинула стул ещё ближе, другой рукой натянула одеяло на сиденье и села так, чтобы стул прижался к ножке кровати. — Посмотри на меня. Андреа наблюдала за нелепой хореографией — одеяло, стул, колено — и постепенно расслаблялась. — Не… уходи, — прохрипела она. — Я тебя не брошу, — снова поправила её Миранда. Медсёстры ушли, оставив их наедине, под звуки аппарата, который давал дышать. Цифры на экране выровнялись. Андреа закрыла глаза — на этот раз не от страха, а от усталости, которая навалилась на неё. Она не отпускала руку Миранды. Миранда не пыталась вернуть свою. Время разделилось на более мелкие отрезки: минута, время одного вдоха, секунда, за которую рот расслабляется перед тем, как человек уснёт. Где‑то около трёх часов ночи пришла медсестра, чтобы приглушить свет, и прошептала: — Постарайтесь отдохнуть, — в её голосе слышалось напряжение, с которым она давала это указание. — Нет, — прошептала Миранда в ответ, не с вызовом, а просто констатируя факт. Она села, позволив стулу принять форму её позвоночника, и положила руки туда, где лежали руки Андреа. Раскладушка так и осталась невостребованной. Она не думала о Подиуме. Она не думала о камерах, заголовках и о том, что весь город целый день спорил о том, чудовище она или человек, несовершенный или пугающий, хотя ответ был один и тот же: она была человеком, чья способность к безжалостности была направлена исключительно на то, чтобы сохранить что‑то живое. Когда Андреа снова пошевелилась — на этот раз не в панике, а в беспокойном полусне, означающем, что тело перестраивается, — Миранда уже заговорила, тихо, как порыв ветра: — Я знаю. Я знаю. — Она поправила маску, убрала спутавшиеся волосы, слегка сдвинула одеяло — все эти мелкие домашние движения, которые она всю жизнь перекладывала на других, теперь выполняла с особой тщательностью.

***

Ближе к рассвету Андреа с трудом пришла в себя. Было больно. Болело всё: грудь, рёбра, горло, даже глаза — от напряжения, с которым она пыталась их открыть. Ей казалось, что её тело позаимствовал кто‑то безрассудный и вернул его лишь наполовину. Писк монитора был ровным, но раздражающим, воздух — слишком холодным, а простыня — слишком тонкой. Но в руке было тепло. Она потянулась к этому теплу, словно к спасательному кругу, с трудом разлепила веки и заморгала, пока комната не стала чёткой. Миранда. Она сидела в том же кресле, спина неестественно прямая, одетая не так, как Андреа смутно помнила, — в чём‑то другом. Её рука лежала на руке Андреа, большой палец медленно, неосознанно поглаживал костяшки. Под глазами виднелись едва заметные тени, губы были расслаблены. В груди у Андреа заныло, и причина была не в операции. — Ты всё ещё здесь, — прохрипела она, и её голос звучал так, будто его протащили по гравию. Миранда тут же подняла голову. — Конечно. Андреа попыталась придвинуться к ней и поморщилась. В груди вспыхнула такая острая боль, что она едва смогла вдохнуть. Рука Миранды почти незаметно сжалась вокруг её руки. — Не двигайся, — тихо скомандовала Миранда. Андреа сглотнула, чувствуя боль в горле. — Сколько прошло? — Большую часть вчерашнего дня ты была без сознания, — ответила Миранда ровным голосом, но Андреа уловила в нём нотки усталости. — Операция прошла как по маслу. Ночью были осложнения, но… — Она окинула Андреа долгим взглядом, словно проверяя её состояние. — Ты здесь. Андреа ненадолго закрыла глаза. — Что случилось? — Пришлось подключить тебя к аппарату ИВЛ, — голос Миранды звучал ровно, но Андреа мысленно представляла себе эту сцену — чувствовала её отголоски в своём саднящем горле. — Это… было неприятно. Андреа почувствовала, как сжалось её сердце от этих слов. — Для тебя? — Для тебя, — поправила Миранда. Андреа долго смотрела на неё, даже сквозь пелену боли и успокоительных. — Ты выглядишь ужасно. Миранда слегка приподняла брови, словно обидевшись. Андреа дёрнула губами. — В своей… прекрасной и пугающей манере, — добавила она, потому что это была правда. Миранда издала нечто среднее между вздохом и смехом. — Отдохни, Андреа. Но Андреа покачала головой, давая понять, что не согласна. — Нет. Ещё рано. — Она сглотнула и облизнула губы. — Иди сюда. Миранда моргнула. — Что, прости? — В кровать, — сказала Андреа уже более спокойным голосом, хотя её тело было напряжено. — Я хочу, чтобы ты была здесь. — Это не... — Это так, — перебила Андреа, хотя её тон был мягким. — Ты моя женщина. Мой человек. Я хочу, чтобы ты была там, где я могу тебя чувствовать. Миранда замешкалась, в её глазах мелькнуло что-то уязвимое. — Тебе больно. — Мне больно, где бы ты ни была — в том кресле или здесь, — сказала Андреа, сжимая руку Миранды изо всех сил. — Но если ты здесь, то и я… в порядке. Ты ведь понимаешь, да? Наступила тишина, но не напряженная. Миранда смотрела на нее так, словно запоминала каждую черточку её лица, взвешивая просьбу на весах всех своих инстинктов, связанных с контролем, правилами и приличиями. Наконец Миранда слегка кивнула и встала. — Хорошо. Андреа смотрела, как она снимает туфли на каблуках и вешает пиджак на стул. Миранда двигалась так, словно пробиралась в тыл врага, просчитывая каждый шаг, каждую складку на тонком матрасе, пока не легла рядом с Андреа, не задев капельницу. Тепло её тела тут же передалось Андреа, и она впервые за несколько дней выдохнула с облегчением. — Лучше. — пробормотала Андреа. Миранда тихо и недоверчиво спросила: — Для кого? — Мы обе, — прошептала Андреа. Она положила руку на бок Миранды, так, чтобы почувствовать её дыхание. — Что я пропустила, пока была без сознания? Миранда замешкалась, но Андреа не сводила с неё глаз. Медленно она начала рассказывать: о том, как у Андреа остановилось сердце, о суматохе с медсестрами, о том, как они ждали, о ночи, полной неопределенности. О том, как она общалась с семьёй. Она говорила ровным голосом, но Андреа слышала, как он дрожит в тех местах, где воспоминания всё ещё не отпускают её. Андреа снова потянулась к её руке, не обращая внимания на лёгкое жжение в капельнице. — Ты в порядке? Миранда на мгновение поджала губы, а затем тихо выдохнула: — Теперь да. — Она провела большим пальцем по костяшкам пальцев Андреа, как делала уже несколько часов, сама того не замечая. — Ты забываешь, Андреа... ты не просто мой партнёр. Ты моя лучшая подруга, помнишь? А это значит, что я могу сидеть здесь, изводить себя до полусмерти, а потом сказать тебе, что во всем виновата ты. Андреа усмехнулась, но тут же поморщилась от боли. — Ай… боже… не заставляй меня смеяться. Миранда тут же нежно, но уверенно прижала руку к боку Андреа, словно могла физически удержать швы на месте. — Тогда перестань смеяться. Ты что-нибудь порвешь, а я не собираюсь объяснять это твоему хирургу. — Что ж, пусть ваши юристы свяжутся с моими, — пробормотала Андреа, все еще не в силах сдержать улыбку. Она слегка поерзала, стараясь не задеть больное ребро, и посмотрела на Миранду. — Как девочки? — Они с отцом, — честно ответила Миранда. — Беспокоятся за тебя. Я не могла… быть в двух местах одновременно. Не сейчас. Андреа сжала её руку, слегка проведя большим пальцем по коже Миранды. — Ты была лучшим партнером, о котором я только могла мечтать. Я серьезно. Она вглядывалась в лицо Миранды, словно хотела убедиться, что её слова дошли до адресата. Миранда спокойно встретила её взгляд. — Естественно. Меня никогда не обвиняли в том, что я делаю свою работу спустя рукава — с чего бы начать с тебя? Андреа фыркнула, а потом зашипела от боли, схватившись за бок. — Боже, я же говорила, не смей меня сейчас смешить! Взгляд Миранды мгновенно стал пронзительным, а рука потянулась к ребрам Андреа. — Тогда перестань говорить возмутительные вещи вроде «лучший партнер», — резко сказала она, — как будто этот статус можно оспорить, и не смейся так, будто тебя не сшили заново. Андреа попыталась закатить глаза, но Миранда уже подоткнула одеяло повыше. — Миранда, — сказала Андреа, то ли раздраженно, то ли с улыбкой, — ты слишком суетишься. — Я слежу за тем, чтобы ты ничего себе не порвала, потому что не можешь контролировать свое чувство юмора. — Взгляд Миранды смягчился, но руки она не опустила. — И если для этого нужно суетиться, то да, я суечусь. Можешь пожаловаться, когда поправишься. Андреа откинулась на подушку и слабо улыбнулась. — Быть твоим партнёром — лучшая работа, которая у меня когда-либо была… не считая той, когда я была ассистенткой у этой сексуальной, горячей модницы… Я как-нибудь расскажу тебе об этом... Андреа замолчала и зевнула, чувствуя, что глаза снова слипаются. Миранда тихо усмехнулась, соглашаясь с ней, и провела пальцами по виску Андреа. Андреа позволила ритму ее прикосновений проникнуть в себя, а аромату — едва уловимому запаху духов на фоне бессонницы — наполнить её голову. Все тело болело, но в тот момент, когда Миранда дышала ей в ухо, Андреа было всё равно. Она не просто была в безопасности — она была дома.