Unwell

Всё началась со звука. Это был не привычный ровный ритм мониторов, а его нарушение — более длительная пауза между сигналами. Затем ещё один. Миранда бросила взгляд на экран над кроватью Андреа. Уровень насыщения её крови кислородом снизился — совсем немного, но достаточно, чтобы цифра замигала жёлтым, а не зелёным. Медсестра тоже это заметила. Она бесшумно, но быстро пересекла комнату, поправила носовую канюлю под носом Андреа и снова взглянула на показания. — Всего лишь небольшие колебания, — ровным голосом сказала медсестра, как будто знала, что не стоит тревожить происходящим члена семьи. Миранда не сдвинулась с места. — Почему? Медсестра слегка пожала плечами, не вдаваясь в подробности. — Возможно, дело в положении тела. Возможно, в усталости. Мы будем следить за показателями. Так и случилось. В течение следующего часа Миранда сидела и следила за малейшими изменениями показателей. Пульс Андреа то учащался, то замедлялся, то снова учащался. Насыщение крови кислородом то возвращалось к норме, то снижалось. Этого было недостаточно, чтобы вызвать панику, но достаточно, чтобы персонал был начеку, а Миранда — на взводе. К полуночи непринуждённые заверения в том, что всё в порядке, сошли на нет. Фразы вроде «внимательно следить» и «возможное вмешательство» зазвучали в разговорах, которые Миранда не могла расслышать. Но она поняла, что они балансируют на грани. Она посмотрела на время на экране телефона и позвонила отцу близнецов. Он ответил после второго гудка, явно не в духе. — Они должны быть с вами, — сказала она без предисловий. — До особого распоряжения. Сейчас они с Карой. — Что случилось? — Она нестабильна, — ответила Миранда. — И я не могу сейчас быть их матерью и при этом быть рядом с Андреа, не… — она не договорила, не разваливаясь на части. — Я нужна здесь. Повисла пауза, затем: — Хорошо. Я заберу их утром. — Спасибо. Помехи. Дыхание. Затем: — Миранда, передай её семье мои молитвы. — Передам. Она повесила трубку. Она пока ничего не сказала близнецам. Она не хотела слышать, как их голоса дрожат от страха. Сегодня у неё не было этой запасной части себя. После полуночи в больнице всё изменилось. Свет стал приглушённым, но не погас. Голоса стали тише, но звучали резче. В коридорах стало меньше посетителей; кафетерий закрылся, а потом снова открылся, превратившись в гудящий лабиринт торговых автоматов. Где‑то в коридоре зашуршала бумага в принтере; тележка скрипнула один раз, другой, — а потом эти звуки растворились в ночи. Грудная клетка Андреа вздымалась и опускалась слишком медленно. Уровень кислорода в крови то повышался, то понижался. Вошёл врач — в свежей униформе, с бесцветным лицом, с повадками человека, который триста раз был мягок, но при необходимости мог быть безжалостно эффективен. Он снова представился, хотя они уже встречались. Это было похоже на ритуал. — Уровень кислорода у неё не тот, что нам нужен, — сказал он. — Мы собираемся подключить её к аппарату искусственной вентиляции лёгких. — Как? — спросила Миранда. — Интубация, — ответил он, надевая перчатки. — Так будет безопаснее, пока мы боремся с воспалением. Миранда посмотрела на губы Андреа, на их чистый, нежный изгиб, когда та спала, — на свидетельство жизни, которое годами шептало ей на ухо сарказм, благодарность и упрямство. Она кивнула. — Сделайте это. Они двигались так, как двигаются люди, которые проделывают это тысячу раз. Одна медсестра приподняла кровать, чтобы Андреа было удобнее. Другая проверила аспиратор. Инструменты врача сверкали в свете потолочных ламп. Миранда встала и инстинктивно придвинулась ближе, но одна из медсестёр мягко отодвинула её на шаг назад. — Вам лучше отойти. — Отойти на полшага, не больше, — ответила Миранда. Ларингоскоп вошёл в горло. Трубка скользнула по языку и горлу. Тело Андреа дёрнулось от инстинктивного отвращения, она подавилась, как будто тонула. Руки Миранды сжались в кулаки. Она быстро отвернулась, прижав ладонь ко рту. Второй приступ рвоты был ещё тяжелее. Всё её существо хотело вытащить трубку, чтобы Андреа могла дышать прерывисто и с трудом, лишь бы она больше не издавала этих звуков. Мать Андреа внезапно оказалась рядом с ней и с непринуждённой лёгкостью обняла Миранду за плечи. — Садись, — пробормотала она. Это был не приказ и даже не предложение, а просто настоятельная просьба, естественная, как дыхание. Миранда подчинилась и опустилась на ближайший стул, пока ей продолжали помогать. Рука на её спине оставалась неподвижной и тёплой, пока команда работала. Миранда не помнила, чтобы в её собственном детстве кто‑то так прикасался к ней. Родители прикасались к ней не для того, чтобы утешить, а для того, чтобы поправить, направить. Такая теплота — безусловная, бескорыстная — была ей чужда. И в этот момент она поняла кое‑что об Андреа, что всегда ускользало от её понимания: почему та так легко тянется к людям, почему проявляет мягкость без оглядки. Это было заложено в ней не как исключение, а как норма. Рвотные позывы прекратились. Трубка была закреплена. Респиратор заработал с тихим механическим шипением, наполнившим комнату. Они снова встали по обе стороны кровати, как родители на детском концерте: один глаз смотрит на ребёнка, другой — на сцену, готовые одновременно и видеть, и защищать. Врач проверил показатели, что‑то записал, тихо сказал что‑то медсестре и, уходя, кивнул им обоим. — Я принесу кофе, — сказала мать Андреа. — Настоящий кофе, а не эту коричневую жижу, которую они… Ты что‑нибудь в него добавляешь? — Нет, — голос Миранды снова стал холодным. — Спасибо. Она не стала смотреть, как уходит мать Андреа. Она вернулась к стулу, придвинула его ближе и села рядом с кроватью, на то место, где лежала рука Андреа. Скотч, капельница, пластик, вынужденная тишина. Она ненавидела всё это, но продолжала смотреть на Андреа, словно неподвижность сама по себе была лекарством. Когда она наконец снова проверила телефон, там было больше десятка сообщений от Найджела и Эмили. Найджел: Не смотри новости. Мы все уладим. Эмили: Ее падение повсюду. Как и твое лицо. Как и ваши отношения. Папарацци у Подиума. Миранда пролистала дальше. Ссылки. Заголовки. Фотографии с выступления. Предположение, выделенное жирным шрифтом: «Редактор Подиума бросает Париж ради молодой любовницы». «Роман Пристли раскрыт в шокирующем интервью». Ее пальцы крепче сжали телефон. Она отправила один ответ и Найджелу, и Эмили: Не мешайте мне. Разберитесь с прессой. Найджел: Уже сделано. Эмили: И Подиум без тебя не сгорит. Останься с ней. Миранда навела палец на ссылку для просмотра видео. Она не стала его открывать. Она уже видела: Андреа на полуслове, голова наклонена, рука сжимает трибуну, колени согнуты; микрофон дребезжит; Миранда несётся к ней со скоростью, за которую теперь расплачиваются её колени. Она положила телефон экраном вниз. После этого время потеряло свою форму. Минуты тянулись, цеплялись друг за друга, рвались. Приходили медсестры, измеряли давление, проверяли дыхательную трубку. Ночной дежурный задавал вопросы, на которые не нужно было отвечать, и снова уходил. Больничное время — обманщик: каждый час кажется одновременно бесконечным и уже прошедшим. В какой‑то момент мать Андреа вернулась с двумя бумажными стаканчиками и протянула один из них Миранде более уверенной рукой, чем та, которой она себя ощущала. Миранда взяла его. Она не стала пить. Она просто держала его в руках. — Ей было девять, когда она решила, что станет репортёром, — ни с того ни с сего сказала мать Андреа. А может, и не ни с того ни с сего. Когда тело не может делать ничего другого, разум тянется к истории. — Она написала редактору городской газеты о выбоине на дороге, в которую она упала. Потребовала ответа. Они напечатали письмо и заделали яму. Она вставила страницу в рамку. — Она тихо рассмеялась. — Она так и не оправилась от того, что её восприняли всерьёз. Миранда посмотрела на Андреа. Из‑за аппарата искусственной вентиляции лёгких голос матери Андреа звучал как шелест переворачиваемых страниц — слабый и монотонный. — Мы старались, — сказала мать Андреа. — Иногда даже слишком. Она всегда… бережно относилась к нашим чувствам. — Она осторожна с чужими чувствами, — сказала Миранда. Она вспомнила, как Андреа подставлялась под острые предметы, чтобы другие не поранились. Она вспомнила, как Андреа возвращалась домой и пыталась превратить в шутку день, который её измотал. Она вспомнила, как Андреа пыталась защитить Миранду от самой себя — как она всегда отступала, когда Миранда тянулась к ней. — Ты когда‑нибудь задумывалась, — медленно проговорила мать Андреа, — что всему этому мы её научили? Пригибаться. Таиться. Прятаться. Потому что мы так гордились её храбростью. — Да, — ответила Миранда. — И нет. — Её голос звучал ровно. — Кое‑что она унаследовала. Остальное дал ей мир. Дверь открылась бесшумно. В проёме стоял отец Андреа, держа в руках шляпу, как человек, который не знает, куда девать руки. Он был похож на отцов, которые приходят в больницы, — на тех, кто старается не занимать много места там, где его не ждут. Он подошёл к кровати. Он ничего не сказал. Прижался губами ко лбу Андреа, но больше никак не пошевелился. Затем его взгляд скользнул по капельнице и снова устремился вдаль. Он сел в кресло у изножья кровати и смотрел на дочь до тех пор, пока взгляд не стал более спокойным. В четыре тридцать показатели снова упали, но затем снова пошли вверх, пока медсестра регулировала настройки аппарата ИВЛ, а врач бормотал что‑то, заканчивавшееся словами «пока что». Миранда смотрела на лицо Андреа, словно пытаясь заставить кровь остаться там, где ей место. Её телефон зазвонил. Снова Эмили. Эмили: Они у дверей с камерами. Я велела охране проводить персонал до машин. Миранда напечатала ответ одной рукой, потому что не хотела опускать руку Андреа. Миранда: Никаких заявлений. Если они кого-то прижмут к стенке, единственный ответ: «За Андреа отлично ухаживают». Найджел: Уже напечатано на карточках для тех, кто не может запомнить фразу. Ты бы очень гордилась. Миранда позволила себе слегка приподнять уголок рта. Затем она отложила телефон и снова стала смотреть на то место, где ресницы Андреа отбрасывали маленькие тени на ее щеку. В шесть часов утра отец близнецов написал, что забрал их, что они вели себя тихо и с ними всё в порядке, что он отвезет их в школу, а потом не подпустит к экранам. Миранда: Спасибо. Передай им, что я позвоню, как только смогу. Ночь сменилась утром скорее по привычке, чем из‑за света. В палате было так же темно, аппарат ИВЛ работал по‑прежнему, но шагов в коридоре стало больше, а голоса зазвучали отчётливее. Другая медсестра представилась с другой интонацией. Кофе из автомата по вкусу больше напоминал жжёный сахар, чем напиток из кофейных зёрен. Мать Андреа вернулась с маленьким бумажным пакетом. — У них были маффины, — сказала она так, словно совершила чудо. — Они выглядели съедобными. Миранда взяла один, потому что было бы разумно взять что‑нибудь у человека, который так заботливо её согрел. Она не стала его есть. В семь часов в дверях появился молодой мужчина — копна волос, такой же нос, как у Андреа, лет тридцати с небольшим, одетый так, будто вышел из дома, не зная, куда идёт, и вспомнил об этом, только когда увидел больницу. Увидев капельницу, он застыл. Он не плакал. На его лице было встревоженное сосредоточенное выражение, как у собаки, пытающейся понять, как играть на пианино. — Эван, — сказала мать Андреа, быстро пересекая комнату и кладя руки ему на плечи, — ты не должен был приходить так рано. Он мотнул головой. — Я не мог… — начал он снова. — Мне нужно было… — Он посмотрел на Андреа и замолчал, стиснув зубы, словно готовясь перегрызть весь мир. — Это её брат, — сказала Миранде мать Андреа. — Я догадалась. Привет, — сказала Миранда. Она никогда не встречалась с ним, но знала. Он был зеркалом, перенесённым в другое десятилетие. — Привет, — сказал Эван, подходя к изножью кровати и хватаясь за бортик, словно собираясь поднять всю кровать. — Привет, Дре, — сказал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Я принёс твою счастливую монетку. Он порылся в кармане и достал потёртую латунную монетку, сплющенную за годы, что она побывала в руках и прилавках магазинов. — Ты сказала, что если я снова её потеряю, то ты меня побьёшь. Мать Андреа прикрыла лицо рукой — то ли всхлипывая, то ли смеясь. Миранда наблюдала за ним. Она поняла — нелепое запоздалое откровение — что Андреа выросла на почве искренней преданности. Не той культивируемой, навязанной преданности, которой торговала Миранда, а той, что вырастает из любви и ответной любви, прежде чем кто‑то научится назначать за неё цену. — Ей… ей больно? — наконец спросил Эван, переводя взгляд на Миранду, как будто она была единственным человеком в комнате, кто мог ответить на его вопрос. — Она под действием успокоительного, — сказала Миранда. — Она ничего не чувствует. Он закивал так энергично, словно от этого зависела скорость течения времени. — Хорошо. Отец Андреа встал и уступил свой стул Эвану с той же молчаливой деликатностью, с какой мужчины его поколения уступали места в метро беременным незнакомкам. Эван сел и положил монету на простыню рядом с Андреа. Он не касался её руки — его взгляд то и дело падал на скотч, — но потом всё же неловко положил кончики пальцев на ладонь, словно боялся, что она взорвётся, если он надавит сильнее. — Не делай этого, — сказал он почти шёпотом. — Ладно? Не надо. Респиратор сделал за неё выдох. Эван сглотнул и сунул руки в карманы, потом снова достал их, не зная, что делать. — Иди подыши свежим воздухом, — сказала мать Андреа, коснувшись его затылка, как делала, когда он был маленьким. — Кофе? Он кивнул и вышел из комнаты. Отец Андреа последовал за ним, снова держа в руке шляпу. Без мужчин в комнате стало тише. Но не совсем. Машина гудела, монитор издавал звуковые сигналы. Мать Андреа воспользовалась возможностью, чтобы привести в порядок то, что не поддавалось никакому контролю: уголок простыни, волосок на подушке, угол прикроватной тумбочки. Она делала это маленькими, практичными движениями, которые не требовали комментариев. Миранда узнала в ней себя: то же самое стремление, только в другом обличье — заставить подчиняться те сантиметры, которые можно контролировать. — Ты когда‑нибудь об этом жалела? — спросила мать Андреа, не поднимая глаз. Миранда изобразила улыбку, но это была не настоящая улыбка. — Нет. Миранда всё равно обдумала этот вопрос. Сожаления не приносили ей никакой пользы. Но она чувствовала, как эта мысль пронизывает её всю эту ночь: глупая эфемерность славы по сравнению с одним‑единственным облегчением; впустую потраченные часы, которые они провели, упрямо стоя на противоположных берегах одной реки; самозащита, которой она окружила себя, словно бронёй, в то время как простое предложение могло бы согреть их обоих. Она не ответила. За неё ответила машина: шипение, пауза, шипение. Эмили: Я сказала юристам, что мы не будем использовать болезнь Андреа в качестве инструмента для привлечения внимания или пиара бренда. Если кому‑то нужна цитата, пусть вызовет меня на дуэль. Миранда посмотрела на маффин так, словно он был экспонатом музея — свидетельством существования цивилизации, которая изобрела аппараты для поддержания работы лёгких, но не смогла сделать так, чтобы хлеб был хоть сколько‑нибудь вкусным. Она отломила кусочек и положила в рот. На вкус он был как салфетка. Но она всё равно съела его, потому что мать Андреа наблюдала за ней через зеркальную поверхность стойки для капельницы. У неё был такой взгляд, что она могла заметить, если кто‑то оставил на тарелке хоть крошку, и спросить, почему. Часы сменяли друг друга. Вернулся врач и что‑то подкрутил; пульмонолог провёл маленькой аккуратной рукой по трубкам; медсестра взяла анализ крови и ушла, держа пробирки в ладони. Миранда держала руку на запястье Андреа, над повязкой, там, где кожа была достаточно тёплой, чтобы намекать на жизнь. Она изучила работу аппарата и то, как вздымалась грудь Андреа. Она изучила каждую тень на её лице. Она изучила, как изгибается её собственное тело, когда оно слишком устало, чтобы действовать эффективно, и по привычке отказывается опираться на что‑либо. В какой‑то момент мать Андреа прижала к ладони Миранды прохладную ткань. — Ты бледная, — сказала она. Это было не столько беспокойство, сколько констатация факта. Миранда приложила ткань к горлу. — Я в порядке. На мгновение в её глазах промелькнула благодарность — неожиданная, непривычная, — которую Миранда тут же скрыла за дежурной улыбкой. — Спасибо, — сказала она. Показатели держались. Падали. Восстанавливались. Врач назвал эту ночь «нестабильной», и по его тону можно было понять, что это слово имеет отношение и к науке, и к погоде. Респиратор шипел, как прибой, то включаясь, то выключаясь, и наполнял комнату шумом. Телефон Миранды зазвонил ещё раз. Она взглянула на экран и увидела сообщение с неизвестного номера. Затем ещё одно, с того же номера, но с другим текстом. Она почти не обратила на него внимания. Неизвестный: Я отвечаю за связи с общественностью в больнице. Мы перенаправили журналистов с этого этажа и закрыли северные лифты — только для родственников. На случай необходимости у нас есть заявление для прессы, но пока мы ничего не говорим. Кроме того, в качестве меры предосторожности мы заблокировали доступ к её порталу для пациентов. Миранда уставилась на экран. Его компетентность. Готовность. Именно такое сообщение она написала бы сама, окажись по другую сторону этого стекла. Миранда: Спасибо. Освободите помещение. Никаких заявлений. Любой, кто попытается продать фотографию, будет привлечён к ответственности. Руководитель отдела по связям с общественностью: Понял. Она отложила телефон экраном вниз на подлокотник кресла и снова положила ладонь на запястье Андреа. Она не замечала, что задерживала дыхание, пока аппарат не выдохнул — и она не сделала то же самое. Около девяти вечера мать Андреа достала из сумки вязаное крючком одеяло — из тех, что хранятся в чуланах и достаются, когда того требуют погода или горе. Она встряхнула его и аккуратно накинула на нижнюю часть тела Андреа, стараясь не задеть провода и мониторы. Она умела создавать уют там, где его не было. Миранда смотрела на свои руки. — Она похожа на тебя, — сказала она. Это был не комплимент. Это было уточнение. — Не только лицом. Движениями, когда она не думает. Эван вернулся с кофе, который не стал пить, и новостями, которых у него не было. Он неловко топтался в углу, потом подошёл к дальнему окну и сделал вид, что смотрит на парковку. Отец Андреа снова сидел, сложив руки на груди и положив шляпу на колено. Он не жаловался, потому что это была его позиция, и он её занял. Десять часов приближались так, как это всегда бывает в больницах, — медленно, словно скользя в сторону. Ночь наконец признала, что уступила место дню, но в палате это не имело значения. Медсестра принесла новые перчатки и пакет с физраствором. Врач провёл неврологический осмотр, который имел значение позже, а сейчас был лишь ритуалом — доказательством того, что кто‑то следит за тем, чтобы человек не потерялся и не заблудился. Миранда прижалась губами к тыльной стороне ладони Андреа. Это не было церемонией. Это не было показухой. Теперь это было механическое действие, похожее на глотание.   Комната принадлежала ей уже почти час. Мать Андреа отвела мужа и Эвана в кафетерий под предлогом того, что им нужна «настоящая еда». Миранда не вставала со стула, разве что размяла ноги. Тишина в комнате давила на неё, как тяжёлое одеяло. Единственными звуками были равномерное гудение аппарата ИВЛ и тихое прерывистое попискивание мониторов. Она просматривала карту, которую медсестра оставила на прикроватном столике, — не столько читала, сколько скользила взглядом по строчкам, — когда пальцы Андреа дрогнули. Движение было таким маленьким, что она решила, будто ей показалось. Но потом оно появилось снова. Миранда не сводила глаз с лица Андреа. Ресницы дрогнули, раз, другой, и глаза Андреа приоткрылись, щурясь от тусклого света. Сначала на её лице отразилось недоумение, а затем она осознала, что у неё в горле трубка. Её тело дёрнулось на кровати. Она резко и громко вскрикнула — звук был грубый и влажный. Андреа слабо потянулась к лицу, её глаза расширились от ужаса. — Ш‑ш‑ш, Андреа, дорогая, не сопротивляйся, — быстро сказала Миранда, наклонившись к ней и обхватив её запястье, прежде чем та успела потянуть за трубку. — Ты в безопасности. Это помогает тебе дышать. Просто оставайся со мной. Андреа попыталась заговорить, но из‑за пластиковой трубки, вместо слов раздался сдавленный кашель. Её взгляд метался между Мирандой, потолком и дверью, словно она пыталась понять, где находится. — Посмотри на меня, — сказала Миранда уже более мягким, успокаивающим голосом. Она провела рукой по волосам Андреа, приложив тёплую ладонь к её виску. — Всё в порядке. Ты в больнице. Ты потеряла сознание, и тебе установили кардиостимулятор. Ты на аппарате ИВЛ, чтобы отдохнуть. Горло Андреа снова сжалось вокруг трубки, а глаза наполнились слезами отчаяния. Миранда провела большим пальцем по её скуле, нащупав одну из слёз. — Я знаю, любовь моя. Я знаю, что тебе неприятно. Но ты прекрасно справляешься. Просто доверься мне. Андреа медленно моргнула, по её щекам потекли слёзы. Её рука в руке Миранды дёрнулась, но не вырвалась, а слабо сжала пальцы Миранды. — Вот так, — прошептала Миранда. — Держись за меня. Она наклонилась ближе, и её голос зазвучал ещё тише. — Останься со мной. — Слова прозвучали резко, но в них чувствовалась теплота, а интонация смягчилась так, как могла смягчить только Андреа. Взгляд Андреа по‑прежнему был затуманенным, но её дыхание стало соответствовать ритму аппарата ИВЛ. Рвотные позывы сменились слабым кашлем, и она сжала руку Миранды — слабый, нервный жест. — Хорошая девочка, — прошептала Миранда, прижимаясь губами к волосам Андреа. — Ты в безопасности. Я здесь. Я была здесь всё это время. Вошла медсестра, увидела открытые глаза и то, как Миранда склонилась над пациенткой, но не стала вмешиваться — просто поправила монитор, проверила положение трубки и снова вышла. Миранда оставалась рядом, пока взгляд Андреа не стал более спокойным, а страх не сменился глубоким изнеможением. — Отдохни, — тихо сказала Миранда. — Я присмотрю за тобой. Веки Андреа дрогнули, и она ещё раз слабо сжала руку Миранды, прежде чем снова погрузиться в сон. Шипение аппарата ИВЛ было единственным признаком того, что она не забрала с собой сердце Миранды.