Unwell

В таунхаусе было тепло — Андреа и не подозревала, что скучала по этому ощущению. Дело было не только в температуре, но и в том тепле, которое нужно было выбирать и поддерживать. Это было не стерильное гудение больничной вентиляции, бесконечно рециркулирующих воздух, так что даже дыхание казалось чуждым. Здесь всё было по-другому. Тепло исходило от стен, пронизывало дерево и ткань, гудело под ногами, словно тихое сердцебиение. В коридоре горели бра, и слабый запах жизни витал у плинтусов, словно воспоминание. Родители Андреа шли за ней с решительным видом людей, которые считают, что помогать — значит не уходить. Мать Андреа энергично стучала каблуками по полу, сжимая в руке сумочку, как аптечку. Отец шёл медленно и то и дело оглядывался по сторонам, прищурившись, словно в углах особняка могли таиться опасности. Андреа хотела сказать ему, что единственная опасность здесь — это неодобрение Миранды, но у неё не хватило сил. С тех пор, как Андреа в последний раз была в их спальне, там многое изменилось. Не кардинально — Миранда была не из тех, кто терпит перемены ради самих перемен, — но всё было продумано до мельчайших деталей. Простыни выглядели свежевыстиранными, аккуратно заправленными по углам с хирургической точностью. На подносе рядом с бокалом из граненого стекла стоял изящный графин с водой. На прикроватной тумбочке лежала стопка книг, которые Андреа сразу узнала — названия она упоминала лишь вскользь несколько месяцев назад. А плед в изножье кровати был именно таким, какой она любила: мягким, но достаточно тяжелым, чтобы удерживать её на месте, словно якорь. Мать тут же опустилась на кровать и принялась возиться с одеялом. Она натянула его на дюйм, потом снова опустила, бормоча, что пот вреден во время выздоровления. Андреа тихо сидела на матрасе, ощущая его упругость под собой. Это была не больничная койка — слишком жесткая и неудобная — и не продавленный дешевый матрас, на которых она спала в двадцать с небольшим. Это была кровать Миранды, а значит, и её тоже. Это осознание одновременно успокаивало и смущало. Из кухни донёсся грохот шкафов, а затем металлический щелчок. Андреа знала, что отец ищет что‑нибудь, что можно было бы назвать «помощью». Он вернулся с торжествующим видом, держа в руках тарелку с крекерами, словно священный дар. — Тебе нужно съесть что‑нибудь лёгкое, — с гордостью сказал он. Андреа на мгновение прикрыла глаза. — Я только что вернулась домой. — Вот почему тебе нужно что‑то съесть, — возразил он. — Путешествия выматывают. Мать отвернулась от кровати, нахмурив брови, готовая поддержать его. Андреа почувствовала, как в ней поднимается знакомая волна раздражения — изматывающая череда проявлений любви в виде беспокойства. И тут в дверях появилась Миранда. Она не повышала голос. В этом не было необходимости. Её присутствие ощущалось сразу: воздух вокруг неё сгущался, и казалось, что кроме неё в комнате никого нет. — Андреа нужно отдохнуть, — решительно сказала она. — Если вы хотите навестить её завтра, я попрошу машину привезти вас после обеда. Её мать моргнула, застигнутая врасплох. — Мы думали, что останемся… — Вы уже остались, — ответила Миранда не то чтобы недобро, но с категоричностью, не допускающей возражений. Пауза была короткой, исход — неизбежным. Собрали пальто, сумки. Отец быстро пожал Андреа руку. Мать поцеловала её в щёку и прошептала: — Позвони, если что‑то понадобится. Дверь со щелчком закрылась. Дом выдохнул. Это длилось двадцать минут. Кэссиди и Кэролайн шли в ногу, как близнецы, которые больше не договариваются заранее, но научились действовать синхронно. Сумки упали с двумя разными стуками. — Мы вернулись! — крикнул Кэссиди, и его голос звенел, как колокол. — А на химии была контрольная! Кэролайн тут же фыркнула. — Ты четыре раза ошиблась. — Из пятидесяти. — Из двадцати. Пауза. Кэссиди сухо: — Кто считает? Они свернули за угол и остановились на пороге. Не от удивления — им сказали, что Андреа дома, — а от того, что нужно было перестроиться, когда факт становится реальностью. Андреа не была сообщением или фотографией от Миранды. Она была здесь: лежала на подушках, волосы были уложены, она была бледной, но живой. Миранда сидела в кресле, словно императрица, спрятавшаяся за обивкой. — Ты выглядишь по‑другому, — прямо заявила Кэролайн. — Живая? — предположила Андреа. Кэссиди внимательно осмотрела её, подмечая каждую деталь. — Лучше, чем я себе представляла. Андреа слегка улыбнулась. Победа. — Ты похудела, — заметила Кэролайн с хирургической точностью. Миранда слегка прищурилась. — Но всё ещё достаточно грозная, чтобы поставить вас обеих на место, если спровоцировать. Выбирайте слова тщательно. Близнецы переглянулись: они были впечатлены и насторожены. Андреа едва не рассмеялась. — Мы принесли макаруны, — объявила Кэссиди, как будто это была её козырная карта. — Ты говорила, что они твои любимые. Две коробки. — Я купила одну, — быстро сказала Кэролайн. — Ты купила фисташковые. На этот раз Андреа улыбнулась без усилий. — Боже, как же я по вам скучала. Они устроились на кровати с самонадеянностью подростков, уверенных в своём месте в этом мире. Кэссиди села в изножье кровати, стараясь не задеть ноги. Кэролайн устроилась сбоку, скрестив ноги и разглаживая юбку с бессознательной точностью, которая напомнила Андреа о Миранде. — Туфли, — сказала Миранда, имея в виду, что их нужно снять. Они беспрекословно подчинились. Кэролайн достала аккуратный бумажный пакет. — Зелёный — это фисташковый. Розовый — это малина. Андреа взяла по одному с каждой стороны, не желая выбирать. Макаруны хрустели, начинка таяла на языке. Она невольно издала звук, похожий на молитву. — Вот видите? — торжествующе спросила Кэролайн. Кэссиди уже приступила к новостям. — Итак, Тину поймали с подсказкой. Она клянется, что только держала её, а не использовала, но, видимо, на учитель биологии не разделяет это мнение. Вчера вечером папа жарил курицу, делая вид, что мы не обсуждаем нового парня Лии. На самом деле получилось вкусно. А свитер мисс Фарли сегодня был просто шедевром. Кстати, как твоя боль? Андреа моргнула, пытаясь следовать хаотичному разговору. — Справлюсь. Иду медленно. — Пешие прогулки переоценены, — сказала Кэролайн. — Мы принесём тебе всё, что нужно. Что тебе нужно? — Она окинула взглядом комнату, заметив графин и книги. — Тебе нужна хорошая зарядка? Наша быстрее. Кэссиди вытащила кабель из сумки, как фокусник, исполняющий последний трюк. — Практически новый. Андреа тихо рассмеялась. — Спасибо. Миранда открыла рот — Андреа знала, что реплика готова: у неё есть три зарядных устройства, — но вместо этого она царственно склонила голову в знак согласия. — Спасибо. Близнецы переглянулись — удивлённые, довольные. — Расскажите нам о больнице, — более мягко попросила Кэссиди. — Только о хорошем. Не говорите слово «трубка». Я уйду, и я не шучу. Андреа не заставила себя ждать. — Кофе был просто ужасен. Ночная медсестра иногда что‑то напевала себе под нос. У пульмонолога была идеальная подводка для глаз. А я переплюнула ординаторов в знании цитат из фильмов. Кэролайн облокотилась на кровать, подперев подбородок ладонью. — Мне нравится, что ты здесь. — Мне тоже, — сказала Кэссиди. Затем, уже веселее: — А ещё у тебя волосы печально завиваются. Мы это исправим. — Не исправим, — вмешалась Миранда. — Исправим, — возразила Кэссиди. Она достала телефон. — О, да. Мам, групповой чат: Андреа + Хаос Гремлинов. Ты в деле? — Нет, — сказала Миранда. — Да, — сразу ответила Андреа. Она подняла бровь, пока рот Миранды не дрогнул. — Добавь меня, — наконец сказала Миранда. — При условии, что после десяти вечера ничего не будет. — Абсолютно, — солгала Кэссиди. Кэролайн честно кивнула. Смайлики каскадом посыпались на экране Андреа. В комнате стоял шум: сплетни, смех, история о стычке в раздевалке, разыгранная с драматизмом Кэролайн и комментариями Кэссиди. Андреа позволила их голосам наполнить воздух. В больнице звуки означали измерения: писки, дыхание, показания мониторов. Здесь звуки означали жизнь. Макарунов осталось совсем немного. Наконец Кэссиди соскользнула с кровати и потянулась. Кэролайн собрала сумку. — Домашнее задание. Андреа кивнула. — Иди, а то я буду виновата в том, что ты завалишь химию. — Мы не завалим химию, — возмутилась Кэссиди. Она осторожно наклонилась и чмокнула Андреа в висок. — С возвращением. Кэролайн встала и схватила пустую сумку, действуя быстро даже на прощание. В дверях она остановилась. — Напиши, если тебе что‑то понадобится. Или если хочешь, чтобы мы накричали на твоих родителей за то, что они так назойливо тебя опекают. Мы отлично умеем кричать на взрослых, — она быстро отдала честь и исчезла. Когда дверь закрылась, тишина стала другой — тёплой, манящей, как тепло, которое остаётся в кресле после того, как кто‑то встаёт. Андреа откинулась на спину, опустив плечи. Миранда ещё раз разгладила одеяло и задержалась у кровати. Её взгляд был пронзительным, но голос звучал задумчиво: — Мои дочери не склонны проявлять нежность. Но они любили тебя — так яростно, так безоговорочно, — как не любили ни одного взрослого. Возможно, даже меня. Андреа моргнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она склонила голову набок и натянуто улыбнулась. — Что я могу сказать? Я так действую на женщин из семьи Пристли. Миранда замерла. Затем уголки её губ дрогнули. Андреа коснулась её запястья, пригласила. Миранда медленно наклонилась, и Андреа встретила её на полпути. Поцелуй был не страстным, а уверенным — с привкусом возвращения домой и облегчением от того, что всё обошлось. Когда Миранда отстранилась, её взгляд стал мягче, чем когда-либо, и выдал её. Андреа потянула её за рукав. — Ты ведь поможешь мне, да? — Я собираюсь сохранить тебе жизнь, — поправила Миранда. — И да, ты можешь чувствовать, что тобой управляют. — Она задержалась, не желая покидать кровать. — Завтра мы поговорим. О том, что изменится. И о том, что останется прежним. — Ложись ко мне в постель, — тихо сказала Андреа. — Пожалуйста. Миранда замешкалась, будто приближаясь к Андреа, могла подняться тревога. Затем она выдохнула и скользнула под простыню, грациозная даже в своей капитуляции. Легла на бок, лицом к Андреа, достаточно близко, чтобы та могла почувствовать запах её кожи. Они молчали некоторое время. Андреа медленно водила большим пальцем по тыльной стороне ладони Миранды, рисуя круги — простой ритм, который сначала сбивал, а потом уравновешивал дыхание Миранды. — Миранда, — прошептала Андреа. Сопротивление сначала дрогнуло — старый рефлекс — а затем треснуло, как стекло, по которому ударили осколком. Глаза Миранды заблестели. Из них выкатилась слеза, а за ней с унизительной неизбежностью последовали и другие. Андреа тут же притянула её к себе, одной рукою обхватив за плечи, а другой запустила пальцы в волосы. Миранда цеплялась за неё с яростью, которая удивила бы женщину, привыкшую встречать силу с достоинством. Она цеплялась за неё, словно утопающие цепляются за лестницу: не изящно, не красиво, а изо всех сил. — Ты жива, — выдохнула Миранда, её голос звучал облегчённо, гранича с гневом. — Ты здесь, в этой постели, ты... — голос сорвался, и она всхлипнула. — Я думала... — Я знаю, — прошептала Андреа, поцеловав её в висок, а затем в мокрые дорожки под глазами. — Прости, что напугала тебя. — Она прижала Миранду к себе. — Я никуда не уйду. Ты спасла меня. Миранда покачала головой, тяжело дыша. Андреа нежно приподняла её лицо. — Посмотри на меня. — Она удерживала взгляд Миранды до тех пор, пока та не успокаивалась. — Я здесь. В течение долгих мгновений Миранда искала в глазах Андреа признаки того, что она не сдержит обещание. Но не нашла ничего, кроме согласия. Андреа поцеловала её — достаточно медленно, чтобы это было её выбором, и достаточно уверенно, чтобы это было правдой. Руки Миранды, не знавшие, куда деться, нашли талию Андреа и остались там, не притягивая, а лишь подтверждая: моя, моя, моя. Когда они отстранились, Миранда приблизилась к её губам. — Скажи, что тебе нужно. — Подушки под спину, — мягко сказала Андреа. — Стакан воды под рукой. — Она улыбнулась. — И ты. Миранда тут же принялась за дело, с хирургической точностью уложив Андреа поудобнее: подсунула подушку под плечи, чтобы приподнять их и избежать сгибания, поставила стакан с водой так, чтобы было легко достать, а затем вернулась к Андреа, словно стрела к колчану. Ее рука слегка дрожащая, зависла над щекой Андреа. — Хорошо, — сказала Андреа, взяла её за руку и поцеловала костяшки пальцев. — А теперь ложись на спину. Миранда вздрогнула от неожиданности. — Андреа... — Я знаю, что говорили врачи. Никакого напряжения, никакого учащенного пульса. Поверь, я выучила все правила наизусть. Но любовь к тебе не должна их нарушать. — Андреа прижалась лбом к лбу Миранды. — Я могу отдавать, ничего не требуя взамен. Я хочу этого. Миранда прерывисто вздохнула. — Не уверена, что это разумно. — Если что-то пойдет не так, мы остановимся. Если у меня изменится дыхание, — мы остановимся, — прошептала Андреа. Глаза Миранды вспыхнули, разрываясь между голодом и страхом. Андреа приложила руку к груди. — Чувствуешь это? Спокойно. Успокойся. Я знаю свои пределы. Позволь мне позаботиться о тебе. Некоторое время Миранда вглядывалась в лицо Андреа. Затем, с неохотой, выдохнула и легла на спину на прохладную простыню. Свет лампы создал мягкий ореол вокруг её ключиц. Андреа осторожно пошевелилась, стараясь не напрягаться: полулежа на боку, подтянув одну ногу для опоры, она действовала экономно, но мягко. Она слушала свой пульс, считая удары в тишине. — Скажи, если это слишком, — сказала Андреа и медленно, аккуратно расстегнула блузку Миранды. Шелк разошелся, словно от легкого дуновения. В свете лампы кожа Миранды казалась невероятно бледной, в уголке глаз всё ещё блестели слезы. Андреа наклонилась и поцеловала её, почувствовав соленый вкус, а потом прильнула губами к нежной коже у основания шеи Миранды. Миранда издала звук, от которого у Андреа напряглись мышцы спины — нечто среднее между облегчением и молитвой. Она потянулась к Андреа, но вовремя остановилась, мягко положив ладони на простыню, не хватаясь за нее. Андреа почувствовала, что Миранда вот-вот сдастся, и в ответ замедлила темп ещё больше. Ее губы мягко прокладывали путь по телу Миранды: по впадинке на ключице, по теплому изгибу между ребрами, по мягкой, податливой плоти внизу. Ее руки двигались размеренно, без спешки: одна придерживала Миранду за бедро, другая скользила по талии. Она делала паузы, не нарочито, чтобы тихо спросить: — Все в порядке? — и дождаться ответа. — Ты дрожишь, — тихо сказала Миранда. Ее голос звучал сдавленно. — Только потому, что я хочу тебя, — спокойно ответила Андреа. — А не потому, что давлю на себя. Она взяла руку Миранды и нежно приложила её к собственной груди. — Считай вместе со мной: вдох на четыре, выдох на шесть. Они дышали так три цикла, и Андреа чувствовала, как пульс Миранды под её ладонью постепенно успокаивался — эмпирическое доказательство, что всё идет по плану. Рука Миранды оставалась на груди даже после подсчета, — она держала метроном, создавая тихий ритм. Андреа улыбнулась, и взгляд её смягчился. Осторожно опустилась ниже, опираясь на предплечье, чтобы не парить в воздухе и не требовать от своего тела больше, чем оно может дать. Она вдохнула теплый аромат кожи Миранды и впервые поцеловала это место — поцелуем, который одновременно спрашивал разрешения и давал его. Первый медленный взмах её языка был не робким, а уверенным. Миранда вздрогнула всем телом, а затем выгнулась — не отпрянула, а подалась вперед, — и из её рта вырвалось тихое «о». — О, Миранда, — прошептала Андреа, уткнувшись в неё, — и начала двигаться в мягком, размеренном ритме, который не имел ничего общего с демонстрацией, но всей душой был сосредоточен на том, чтобы слушать. Она действовала терпеливо, даже настойчиво, не подгоняя, а подбадривая, чутко реагируя на малейшие изменения — на то, как напрягается бедро Миранды, как её рука сжимает и разжимает волосы Андреа, словно пытаясь не дать ей сделать больше. Время от времени она останавливалась и нежно целовала её, шепча голосом, который вибрировал там, где это было важно: — Идеально… Ты — само совершенство. Андреа добавила свои пальцы только тогда, когда дыхание Миранды начало сбиваться — что она уже воспринимала как неизбежность. Но даже тогда она действовала осторожно: без резких движений, не торопясь. — Оставайся со мной, — снова прошептала она. И Миранда подчинилась, её тело, дыхание и звуки совпали с темпом Андреа, словно два танцора, изучившие центр тяжести друг друга. Андреа едва заметно повела запястьем — и бёдра взмыли в воздух. Рот Миранды приоткрылся, и она издала негромкий, но ясный звук — принадлежащий только ей. Она потеряла контроль над собой, глаза заблестели, движения стали беспомощно грациозными. Андреа поддерживала её — ни больше, ни меньше — и успокаивала, словно сажая самолет: — Да. Вот так. Я держу тебя. Дыши. Хорошо. Миранда жадно и благодарно дышала, дрожь постепенно утихала. Андреа не стала отстраняться сразу; она смягчила свои движения, её губы стали нежными, рука — ласковой, ощущениях сменились с невыносимых — на изысканные и мягкие. Только когда пальцы Миранды разжались и она просто обняла её, Андреа поцеловала в последний раз и осторожно отстранилась, тщательно контролируя каждое движение, чтобы не возбудиться самой. Миранда схватила её за подбородок и поцеловала. Это был поцелуй, полный соли и любви. — Я хочу… — начала она, замолчав, потому что то, чего она хотела, было ей не по карману. — Я бы хотела… — Не сегодня, — провёл большой палец Андреа по влажному изгибу под глазом Миранды, словно благословляя. — Предписания врача. — Я ненавижу твоего доктора, — сказала Миранда, переполненная любовью. — Я тоже, — ответила Андреа, тихо смеясь. Она наклонилась и заговорила прямо в губы Миранды: — Я заботилась о тебе. Это всё, что я хотела. Миранда тихо ответила: — Да, — а затем, потому что раньше ей не доводилось испытывать ничего подобного, добавила: — Спасибо. Андреа тихо выдохнула, и этот звук был похож на смесь облегчения и желания. — Всегда пожалуйста — прошептала она. Потянулась за водой и сделала небольшой глоток. — Не могла бы ты немного подвинуть ногу — вот так — сказала она, поменяв позу, чтобы могло быть лениво поцеловать Миранду, не напрягаясь. Миранда, казалось, поняла — она повернула голову навстречу губам Андреа и расслабилась, позволив ей прижаться, не напрягая мышцы. Они целовались так несколько долгих минут — неторопливо, как во время отлива, как течение, которому не нужно спешить, чтобы доказать, что оно движется. — Поговори со мной — прошептала Андреа между поцелуями — и это было не требование болтать, а приглашение сказать правду. Миранда сделала это единственным известным ей способом — просто сказала правду. Её голос дрогнул, но затем выровнялся: — Ты очень неудобная — сказала она. Андреа улыбнулась, собираясь поддразнить её, но Миранда продолжила — и в её голосе зазвучали не столько жалобы, сколько признание: — Ты доставляешь мне неудобства потому, что просишь меня говорить, когда я предпочитаю молчать — говоришь в середине моих фраз, и я теряю нить. Ты приходишь домой в неурочное время с едой на вынос — и у меня появляется аппетит. Ты плачешь над фильмами, которые я бы не стала смотреть — и я начинаю плакать вместе с тобой. Из-за тебя я годами переживала, Андреа — и всё же без тебя эти годы были бы пустыми, бессмысленными. Она резко выдохнула, словно это признание стоило ей чего-то: — Из-за тебя я… — остановилась, — из-за тебя я опаздываю, Андреа, — на встречи, к дедлайнам, к той женщине, которой я была раньше. Её взгляд смягчился, хотя губы оставались сжаты: — Из-за тебя я хочу того, в чём, как я уже говорила себе, не нуждаюсь — спать, чувствовать тепло, кого-то ждать. Ты настаиваешь на том, чтобы быть со мной доброй, хотя я этого не заслуживаю — и тут же добавила — и тогда я ловлю себя на том, что хочу отплатить тебе тем же, а это — самое большое неудобство из всех. Андреа широко и радостно улыбнулась: — Ты так это описываешь, будто это что-то ужасное — прошептала она. Миранда ответила, с нежностью и мягкостью: — Так и есть… — затем тихо добавила — и этого всего я хочу. Она провела большим пальцем по щеке Андреа — и это было самое легкое, самое благоговейное прикосновение. — Это ужасно. И это все, чего я хочу. Рука Миранды осторожно скользнула под рубашку Андреа и снова легла ей на сердце. Ритм биения оставался ровным, но замедлился — как будто поцелуи сами по себе были скорее успокоительным, чем возбуждающим средством. Она не смогла сдержаться и тихо рассмеялась — дрожащий, непроизвольный звук. — Ты невыносимо хороша — сказала она. — Профессиональный риск — улыбнулась Андреа. — А теперь перевернись на бок. Я хочу тебя обнять. Миранда так и сделала, прижавшись к груди Андреа. Андреа осторожно обняла её, просунув одну руку под подушку Миранды, чтобы не задеть её плечо, а другой крепко обхватила её за талию. В таком положении Андреа почти не напрягала мышцы — её легкие были свободны, пульс не сбивался, а Миранда была в полной безопасности. Она уткнулась лицом в затылок Миранды и дышала медленно и ровно, вдыхая четыре раза и выдыхая шесть. — Я всё ещё чувствую твой вкус на себе — тихо сказала Миранда. — И в других обстоятельствах это прозвучало бы непристойно, но здесь — это похоже на признание в любви. — Хорошо — прошептала Андреа ей на ухо. — Помни, как сильно тебя любят. Так они и лежали, пока Андреа не почувствовала, как напряжение в животе Миранды спадает — на этот раз не от паники, а от желания, которое вновь обрело себя без чувства вины. Миранда медленно придвинулась к Андреа, словно спрашивая разрешения. Андреа улыбнулась и опустила ладонь ниже, на нижнюю часть живота Миранды, а затем еще ниже, прижав тыльную сторону ладони к её животу. — Да — выдохнула Миранда, и это «да» отзвучало в её позвоночнике, в том, как она прижалась к груди Андреа. Андреа терпеливо ласкала её, едва касаясь пальцами — с изяществом, а не силой. Она следила за дыханием Миранды, чувствовала, как оно согревает её, и позволяла ему задавать ритм — с которым никакие часы не сравнятся. Колено Миранды слегка приподнялось, и Андреа тут же отреагировала, изменив положение руки. Миранда прерывисто выдохнула. Она уткнулась лицом в подушку и не стала сдерживать стон. — Дыши вместе со мной — прошептала Андреа, уткнувшись ей в волосы. Миранда подчинилась, и с каждым вдохом её накрывали волны ощущений — унося в безопасное место. Миранде казалось, что предыдущий оргазм опустошил её, но этот был другим — не таким, когда тебя поднимают и бросают, а скорее таким, когда тебя несут. Она чувствовала, как Андреа выбирает каждый сантиметр: что отдать, что придержать, как сделать так, чтобы их тела оставались в месте заботы, а не зрелища. Миранда протянула руку и нашла бедро Андреа, сжала его с такой чистой благодарностью, что стало больно. — Вот и всё, детка — прошептала Андреа. Её рука была неподвижна: запястье уверенно, а движения — мягкими и точными. — Пусть всё идёт своим чередом. На этот раз Миранда застонала тише — долгий, беспомощный выдох. По её телу пробежала дрожь — глубокая и медленная, оставляя за собой тепло, словно тлеющие угли, а не фейерверк. Андреа гладила её всё нежнее и нежнее, пока дрожь не сменилась дыханием, а потом — вздохом. Она поцеловала Миранду в плечо, потом в шею, в нежную кожу под ухом. — Воды? — спросила Андреа. Миранда кивнула. Андреа осторожно отстранилась, приподнялась на локте и протянула ей стакан. Миранда сделала глоток и тут же вернула его — казалось, что, когда Андреа держала стакан, она держит в руках само время. Андреа поставила стакан на стол и снова устроилась за спиной Миранды, положив ладонь ей на живот. Дом дышал. Город за стеклом вздыхал. Прошло некоторое время, и Андреа заговорила — не потому, что молчание нужно было нарушить, а потому, что правда искала, где бы ей расположиться. — Ты бесценна, — сказала она, констатируя простой и возмутительный факт. — И не потому, что ты полезна. И не потому, что ты моя. Пауза. — Хотя мне это нравится. Миранда подавила смешок — тот был скорее взгляд, чем звук, — и потянулась, чтобы коснуться предплечья Андреа, лежавшего у неё на талии. Андреа уткнулась ей в шею. Утром свет будет растекаться по половицам, как пролитое молоко. Близнецы ворвутся на кухню с растрепанными волосами и горящими глазами, а Миранда с абсурдным усердием будет жарить тосты, притворяясь, что не замечает, как тяжело дышит Андреа. Через равные промежутки времени будут приниматься таблетки, а на холодильнике с пугающей аккуратностью — висеть расписание. Есть тысяча маленьких способов поддерживать в человеке жизнь. А пока есть вот это.