Ниже уровня неба

Сентябрь принес в горы легкую, обманчивую прохладу, но внутри Сугуру Гето всё давно вымерзло. После смерти Хайбары он превратился в идеально функционирующий, пустой механизм. Он больше не спорил с собой, не искал оправданий, не пытался найти смысл в мантре «сильные защищают слабых». Он просто механически выполнял приказы, чувствуя себя призраком в собственном теле. Деревня в глухой провинции ничем не отличалась от сотен других. Старые деревянные дома, покосившиеся заборы, запах сырой земли и навоза. Местные жители, суеверные и напуганные, вызвали шамана, чтобы тот разобрался с «гневом богов», который убивал их скот и портил урожай. Проклятие оказалось банальным, раздувшимся от невежественного страха крестьян. Сугуру уничтожил его одним взмахом руки, стоя посреди темного леса. Когда черный, маслянистый шар лег ему на ладонь, Гето долго смотрел на него. Он поднес его к губам и проглотил. Вкус грязной тряпки и желчи взорвался на рецепторах. «В последний раз», — внезапно, кристально ясно прозвучало в его голове. Он еще не знал, что именно это значит, но тело уже всё решило за него. Он вернулся в деревню, чтобы доложить старосте об успешном изгнании. Его провели в старый, пропахший плесенью сарай на окраине. — Вы уверены, что всё закончилось, господин? — дребезжащим голосом спросил старик, нервно теребя рукав грязного кимоно. За его спиной толпились другие жители — мужчины с вилами, женщины с искаженными от страха и ненависти лицами. У всех них не было ни капли проклятой энергии. Обычные обезьяны. — Уверен, — сухо ответил Сугуру. — Но как же эти чудовища? — встряла одна из женщин, указывая костлявым пальцем вглубь сарая. — Это всё они! Они навлекли на нас беду своими странными силами! Мы должны убить их, пока они не прокляли нас снова! Толпа одобрительно загудела. Сугуру нахмурился и шагнул в полумрак сарая. В углу, на грязной соломе, стояла деревянная клетка, сколоченная из грубых досок. Внутри, вжавшись друг в друга, сидели две маленькие девочки. Нанако и Мимико. Они были грязными, истощенными, их тела покрывали свежие и застарелые синяки от побоев. Но даже сквозь эту грязь Сугуру ясно видел и чувствовал исходящую от них проклятую энергию. Они были магами. Детьми, родившимися с даром в мире слепых невежд. Девочки смотрели на него огромными, полными первобытного ужаса глазами, ожидая очередного удара. — Они странные! Они двигают вещи! Они дьявольское отродье! — продолжал кричать староста, брызгая слюной. — Устраните их, господин! Сделайте свою работу! Сугуру медленно обернулся. Он посмотрел на перекошенные злобой лица крестьян. В их глазах не было ни капли благодарности за спасение. Только тупая, животная агрессия, направленная на тех, кто был не таким, как они. На тех, кто был слабее и кого можно было запереть в клетке. И в этот момент в его голове раздался звук. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Звук аплодисментов. Тот самый звук, который он слышал в Звездном Храме, когда сектанты радовались смерти Аманаи Рико. Этот звук нарастал, заполняя черепную коробку, вытесняя все остальные мысли. Аплодисменты глупых, жестоких обезьян, которые пожирают тех, кто их защищает. «Ради кого я глотаю эту грязь? — снова спросил он себя. Но в этот раз ответ был очевиден. — Ни ради кого. Я больше не буду». Нить, которая долгие годы удерживала его рассудок на краю пропасти, натянулась до предела и с тихим, почти неслышным звоном лопнула. Сугуру улыбнулся. Это была пугающая, абсолютно спокойная улыбка человека, который наконец-то сбросил с плеч невыносимую тяжесть. — Вы правы, — мягко, почти ласково произнес Гето, поднимая руку. Вокруг его пальцев заструилась плотная, черная проклятая энергия. — Дьявольское отродье должно быть уничтожено. Но его удар обрушился не на клетку. Огромный проклятый дух вырвался из тени, одним движением сминая старосту и стоящих рядом крестьян, превращая их в кровавое месиво. Крики ужаса разорвали тишину деревни. Сугуру шагал сквозь этот хаос, не меняя выражения лица. Кровь брызгала на его форму, пачкала щеки, но он не обращал на это внимания. Механизм был запущен, и остановить его было уже невозможно. Он подошел к клетке, легким движением вырвал замок и присел на корточки перед дрожащими девочками. — Всё хорошо, — тихо сказал он, протягивая им свои большие, испачканные чужой кровью руки. — Пойдемте со мной. Я вас больше никому не отдам. В ту ночь деревня сгорела дотла. Сто двенадцать человек. Все до единого, кто не обладал проклятой энергией. Пламя очистило это место, а заодно выжгло в душе Сугуру последние остатки того мальчика, который верил в справедливость.

***

Прошло несколько дней. Токио жил своей привычной, суетливой жизнью, не подозревая о том, что магический мир содрогнулся до самого основания. Новости о бойне в деревне, а затем и о смерти родителей Гето, пронеслись по техникуму разрушительным ураганом. Сугуру Гето, маг особого уровня, был официально признан пользователем проклятий и приговорен к немедленной казни. Сёко Иэири стояла в курильнице на одной из оживленных улиц Синдзюку. Шум толпы, гудки машин, яркие неоновые вывески — всё это сливалось в сплошной, раздражающий гул. Она сбежала сюда из техникума, где атмосфера стала просто невыносимой. Яга кричал, Нанами молчал, а Сатору... Сатору выглядел так, будто у него вырвали сердце, хотя он упорно пытался скрыть это за напускной злостью. Сёко устало потерла переносицу. Её пальцы до сих пор помнили пульс на шее Сугуру. Она знала, что он сломан. Знала, что он ходит по краю. Но она и представить не могла, что он спрыгнет в эту бездну с такой пугающей решимостью. Она достала сигарету, зажала её губами и начала хлопать себя по карманам формы. — Твою мать, где эта зажигалка... — пробормотала она себе под нос, хмурясь. Внезапно рядом с её лицом возникла рука. Раздался тихий щелчок, и маленькое пламя осветило её лицо. — Тебе прикурить? Привет, — раздался удивительно знакомый, спокойный и даже какой-то веселый голос. Сёко замерла. Сердце пропустило удар, но её лицо осталось бесстрастным. Она медленно наклонилась к огню, сделала глубокую затяжку, позволяя никотину ударить в голову, и только после этого перевела взгляд на человека, стоящего рядом. Сугуру Гето. Без привычной школьной формы. Он был одет в свободную, легкую одежду, его волосы были полураспущены. И он улыбался. Это была не та натянутая, мертвая улыбка, которую она видела в лазарете, и не та безумная ухмылка удушья. Он выглядел... отдохнувшим. Свободным. Словно он скинул с себя цепи, которые душили его годами. И от этого Сёко стало по-настоящему страшно. — О, преступничек, — произнесла она привычным, лениво-саркастичным тоном, выпуская дым прямо в сторону неоновой вывески. Она не отшатнулась, не приняла боевую стойку. Она просто смотрела на него. — Хотел чего? Сугуру спрятал зажигалку в карман и прислонился плечом к стене рядом с ней. Он был первым человеком из своей прошлой жизни, к которому он решил прийти после дезертирства. И Сёко это прекрасно понимала. — Да так, воссоздать мир для одних магов., — легко ответил Гето, наблюдая за снующей мимо толпой не-магов. В его взгляде, скользящем по людям, больше не было раздражения. Только холодное равнодушие. Сёко стряхнула пепел. — Слушай, — она посмотрела на него в упор, её голос стал чуть серьезнее. — Все эти разговоры в верхах... Обвинения. Сто двенадцать человек в деревне. Твои родители. Это правда ты сделал? Скажи, что они ошиблись с оценкой остатков проклятой энергии, или что это был какой-то вышедший из-под контроля дух. Сугуру повернул к ней голову. Его глаза были ясными и спокойными. — Они не ошиблись, Сёко, — просто ответил он, и его голос не дрогнул. — Это всё правда. До единого человека. Иэири медленно выдохнула дым. Часть её души надеялась на отрицание, но её разум врача констатировал летальный исход. Сёко посмотрела на него так, словно он сказал какую-то невероятную глупость. Тишина между ними длилась пару секунд, а затем она искренне, коротко рассмеялась. В этом смехе не было веселья, только горькая ирония. Она не стала читать ему нотации. Она не стала спрашивать «зачем» или «как ты мог». Она была Сёко Иэири, и она всегда смотрела в корень проблемы. — Ты ведешь себя как ребенок, Сугуру, — сказала она, стряхивая пепел. Её голос был ровным и спокойным. — Это же абсурд. Ты думаешь, что если убьешь всех не-магов, мир станет идеальным? Ты думаешь, маги перестанут убивать друг друга? Ты просто нашел самый простой, самый детский способ решить сложную задачу, потому что у тебя не хватило сил искать настоящий ответ. Гето не перестал улыбаться, но его взгляд немного потяжелел. — Никто не может понять моего смятения, Сёко. Вы все остались в той системе, которая плодит эту грязь. Я просто решил разорвать порочный круг. Это не детство. Это эволюция. И... я пришел к тебе первой, потому что... Он не закончил фразу. Что он хотел сказать? Что она была единственной, кто видел его слабость и не осудил? Что он всё еще помнит холод её рук на своем горле, когда она вытаскивала его из бездны? Сёко не стала ждать продолжения. Она достала из кармана мобильный телефон и начала быстро набирать номер. — Оправдания, это тоже для детей, Гето, — бросила она, прижимая трубку к уху. Гудки длились недолго. — О, Годжо, — будничным тоном произнесла она в трубку, не сводя глаз с Сугуру. — Я нашла Гето. Да, в Синдзюку. Сугуру чуть склонил голову набок, наблюдая за ней. Он не пытался её остановить, не пытался вырвать телефон или убежать. Он знал, что она это сделает. — Не за что, — ответила Сёко на что-то, сказанное Сатору, и криво усмехнулась. — Я еще жить хочу. Она сбросила вызов и убрала телефон. Они стояли посреди шумной улицы Токио, два человека, которые когда-то делили на двоих боль и отчаяние в темном лазарете, а теперь оказались по разные стороны баррикад. — Сатору будет здесь с минуты на минуту, — сказала Сёко, затягиваясь сигаретой. — Если хочешь сбежать, сейчас самое время. Я не буду тебя задерживать. Я не боевик. Сугуру смотрел на неё долго, впитывая каждую черту её лица. В этом взгляде была вся тяжесть их невысказанного прошлого. Той странной, извращенной близости, которая спасала его от безумия, пока он сам не решил стать безумцем. Он медленно сделал шаг к ней. Сёко не отступила, хотя её рука инстинктивно сжалась в кулак в кармане. Гето не стал нападать. Он поднял руку, его длинные пальцы, на которых уже не было следов чужой крови, но которые навсегда остались запятнаны ею, осторожно коснулись её щеки. Сёко замерла, её глаза расширились. Этот жест был таким же мягким и интимным, как в ту ночь на крыше. Он наклонился и поцеловал её. Это был не тот жадный, отчаянный поцелуй, пропитанный сексом и желанием забыться, какими они обменивались в лазарете. Это было прикосновение на прощание. Холодное, почти невесомое, полное горькой нежности и окончательного принятия разрыва. Вкус пепла и ментола на её губах в последний раз смешался с запахом дождя. Сугуру отстранился. Его рука соскользнула с её лица. — Знаешь, Сёко... — его голос прозвучал тихо, почти шепотом, так, чтобы его могла услышать только она в этом шуме мегаполиса. — Ты почти смогла вернуть меня в прежнюю жизнь. Твои руки... они действительно исцеляли не только раны. Но... обстоятельства сложились не в эту пользу. Мир оказался слишком болен, чтобы лечить его пластырями. Он отступил на шаг, растворяясь в толпе "обезьян". — Прощай, Сёко. Сёко Иэири осталась стоять. Она сделала последнюю затяжку, затушила окурок о край мусорной урны и, засунув руки глубоко в карманы, стала ждать появления Сатору Годжо, чувствуя, как на месте, где только что были губы Сугуру, медленно оседает ледяной холод неизбежности.