У зимнего престола

Тронный зал Прародителя был лишён даже намёка на убранство. Ни позолоты, ни гобеленов. Стены из полированного тёмно-серого камня словно впитывали свет, исходивший из узких бойниц, затянутых молочно-белым стеклом. Каждый, кто входил сюда, чувствовал, как его собственная кровь замедляет бег, подстраиваясь под чужой, несоизмеримо более мощный ритм. Воздух был прохладен и тих, лишь где-то в вышине, под сводами, гудело, как в раковине — отзвук далёкого моря или биения самой земли. Сейр Мерлан Лоренци стоял на коленях, согнувшись, упираясь руками в пол, словно прирос к ледяным каменным плитам. Он не смел поднять головы выше уровня ступней Прародителя, восседающего на массивном троне, грубо высеченном из цельного куска ашманита. Каждая секунда молчания, висевшего над ним, длилась тысячелетия. Мерлан чувствовал, как взгляд Прародителя ощупывает его. Без спешки, без эмоций — просто скользит по его жилам, заглядывает в каждую клетку, считывает страх, вину, любовь к дочери, отчаяние. Спрятаться было негде. Перед Первым Крови невозможно было лгать — не потому, что он видел фальшь, а потому что сама кровь просителя становилась открытой книгой. — Первый Крови выслушал доклады. Голос донёсся сверху. Он был не громким, но абсолютно чётким и ровным, лишённым всяческих интонаций. В нём не было удивления или гнева, негодования, хотя бы даже тени недовольства. Словно обладатель голоса вовсе не испытывал людских эмоций. Но по коже Мерлана бежали мурашки, а крошечные волоски на руках вставали дыбом от звуков голоса, в который вплетался шёпот сотен мертвецов, что когда-то восседали на этом каменном троне и лица которых были сокрыты той же маской, какая скрывала ныне лицо Прародителя. Спокойный голос Первого Крови был поверхностью, под которой лежала толща веков. — Инцидент с Оуливейрн… Дипломатия, строившаяся сезонами, обратилась в пепел из-за каприза незрелой крови. Война на границах Примората и Каэль-Нора продолжится. Пятно легло не только на дом Лоренци. Оно легло на весь Приморат. Мерлан зажмурился, чувствуя, как этот невыразительный голос вдавливает его в камень. В ушах его и горле стучал пульс. — Первый Крови видит единственный выход, — продолжил голос, и странность обращения к себе в третьем лице делала слова похожими на высеченный в скрижалях указ. — Искупление кровью. Кровь, что принесла позор, должна его и смыть. Казнь Эйры Эвелетты. Исполнитель — сейр Мерлан Лоренци, дабы доказать, что честь рода для него выше слепой привязанности. И штраф для дома Лоренци, равный половине его состояния, в казну Крови, дабы возместить нанесённый урон. Воздух вырвался из лёгких Мерлана беззвучным стоном. Мир почернел и сжался в точку. Кровная связь с дочерью,  та незримая пуповина, что тянулась от его души и сердца к её, вдруг натянулась до предела, готовая лопнуть. Слов о штрафе Мерлан даже не услышал. Все его мысли были лишь о дочери. Его любимой дочке, его первенце. Он видел её. Малышку с сиреневыми глазами, что впервые улыбнулась ему девятнадцать лет назад, уцепившись за палец. Своей рукой?.. Её?.. Что-то в его груди разорвалось, оставляя после себя ледяную, звёздную пустоту. Он не мог пошевелиться. Не мог вымолвить ни слова в защиту. Защищать было нечего. Он виноват. Он взрастил это очаровательное чудовище своей слабостью. И теперь должен был уничтожить. В его ушах зазвенело. В этот момент раздался шорох. Мерлан Лоренци, являющийся лишь провинившимся ничтожным сейром, не мог, ибо не имел на то прав, поднять взор на своего повелителя, но если бы он мог, то увидел бы, как молодой Примогенит Анастас, стоявший чуть позади и правее трона, сделал шаг вперёд. Он наклонился к Прародителю, и его губы, бледные и тонкие, зашевелились возле уха отца. Шёпот был настолько тихим, что его не было слышно вообще. Прародитель не повернул головы. Он слушал. Казалось, прошла вечность. Затем он снова заговорил. — Отпрыск Первого Крови, Примогенит Анастас, предлагает иное решение, — произнёс Прародитель. — Казнь — акт конечный. Она избавляет от проблемы, но не искупает вину до конца и лишает Кровь потенциальной силы, даже испорченной. Он предлагает обратиться к старому обычаю: «Разрыв Привязки». Мерлан непонимающе поднял было взгляд на уровень пояса Прародителя и тут же испуганно потупил взор. — Вместо смерти — пожизненная ссылка. Эйра Эвелетта лишается статуса, имени и связи с кровью Цветущей Долины. Она отправляется в… Скажем, имение на севере, в Нордмарке — в Холдграф. Это наиболее отдалённая от её дома точка. Её кровь, оторванная от корней, будет чахнуть в пустоши… Или же закалится. Это будет её личное испытание и искупление за весь род Лоренци. Штраф остаётся. Первый Крови склоняется к этому решению. Мерлан Лоренци замер. Его разум, ещё секунду назад раздавленный приговором к убийству собственной дочери, с трудом переваривал услышанное. Ссылка… Жизнь! Пусть жалкая, пусть мучительная, но... Жизнь. Не его рука, не его вина в её смерти. Слезы, которых он не чувствовал, пока слушал смертный приговор, внезапно хлынули градом. Они текли по его лицу, капали на холодный камень, и он даже не пытался их сдержать. — Благодарю... — его голос сорвался, превратившись в хриплый клёкот. Он припал лбом к полу в глубоком, бесконечном поклоне. — Благодарю, Прародитель... Милость ваша... безмерна. Он не поблагодарил Примогенита. Его ум ещё не добрался до этой детали. Он благодарил само мироздание за то, что петля виселицы на его шее разжалась, оставив лишь тяжёлые цепи кандалов. Когда он, шатаясь, поднялся и получил разрешение удалиться, его взгляд скользнул по фигуре Примогенита. Анастас стоял всё так же, прямо и неподвижно, позади трона Первого Крови. Его лицо, красивое и холодное, было обращено к удаляющемуся сейру. И на этом лице не было ни сострадания, ни удовлетворения, ни презрения, оно было бесстрастно, как фарфоровая маска на лице его отца и повелителя. И лишь в глазах был внимательный, изучающий интерес, с каким смотрят на начало долгого и непредсказуемого химического процесса. Как будто он только что бросил в пробирку странный реагент и теперь ждал, какой цвет примет раствор. Для него это не было актом милосердия либо жестокости. Это было вложением. Или, вернее, экспериментом, началом игры, правила которой знал только он. Мерлан, выходя в слепящий свет дня, этого понять не мог. Он нёс в себе только одно: его дочь, драгоценное дитя, будет жить. А всё остальное — пустошь, штраф, война, позор — не имело значения. *** Эйра Эвелетта сидела у окна, со скукой глядя в сумеречный вечерний сад. Благоухание роз плыло по воздуху, в траве стрекотали кузнечики, а где-то вдалеке уже завёл свою песню соловей. Но Эвелетту ничто не радовало. Полторы недели, проведённые под домашним арестом с момента возращения из резиденции Кровного лорда, тянулись долго, она была словно муха, угодившая в янтарь. Ей уже всё надоело. В комнате царил непривычный беспорядок: разбросанные тут и там платья и ленты, недопитая чашка с шоколадом, уже остывшим и подёрнувшимся плёнкой. На диванчике небрежно валялась брошенная на середине вышивка. Горничные уже не раз предлагали прибраться, но Эвелетта их прогоняла. Ей никого не хотелось видеть. Никого, кроме, пожалуй, Валери… Но он не приходил и даже ни разу не прислал записки. На него это было совсем не похоже, а ведь он, её жених, обязан был её поддержать в такой тяжёлой ситуации. Всё же она мать его будущих детей. Эвелетта прикрыла глаза, улыбнувшись, и погрузилась в грёзы наяву. Ах, когда они с Валери наконец поженятся, об их свадьбе будут писать стихи и слагать песни, такой она будет пышной… Послышался тихий стук в дверь. Эвелетта встрепенулась. — Войдите. Это был камердинер её отца. — Эйра Эвелетта, благородный сейр Лоренци вернулся. Он вызывает вас в свой кабинет. Эвелетте хотелось вскочить и помчаться к отцу со всех ног. Вместо этого она с достоинством кивнула вышколенному слуге: — Я иду, Анри. Мерлан Лоренци сидел в кресле у камина, слепо уставившись в огонь. Летний вечер был тёплым, но он до смерти замёрз в зале Прародителя, и всё никак не мог согреться, словно хлад ашманита пропитал его до самых костей. Коварный камень, зачарованный особым образом на самой заре их тысячелетнего государства, высасывал магию из тела посетителя, как злонравный паразит, и оставлял после себя лишь пустоту и холод. Все четыре дня, проведённые в карете, везущей его домой из столицы, старый сейр дрожал и кутался в свой плащ. И когда Эвелетта вошла в кабинет, он даже не пошевелился, машинально потирая протянутые к огню руки, невидящим взором уставившись на языки пламени. — Отец! — окликнула его Эвелетта, и Мерлан взрогнул всем телом. — Ну что, отец? Её пронзительный голос звенел от нетерпения. — Надеюсь, вопрос решён? Ты поставил этого каменного истукана на место? Напомнил, что Приморат держится на толщине наших кошельков? А? Когда закончится, наконец, этот фарс? Я уже… — Смертной казни не будет, — перебил её отец. Эвелетта осеклась на полуслове и недоумённо заморгала. На красивом лице отразилось непонимание. — Смертной… А? Какой ещё казни? Её интонация опасно повысилась. — Их Кровь… — Мерлан прочистил горло, но его голос остался таким же тихим и хриплым. — Их Кровь собирался казнить тебя, дитя моё. — Что-о-о?! — возмутилась Эвелетта, уперев в бока изящные руки. В камине яростно взметнулись языки огня. — Из-за этой нелепицы?! Этого пустяка?! Она уже кричала. В коридоре тихо собрались слуги, жадно ловя каждое слово через приоткрытую дверь, но ни старый сейр, ни его камердинер не замечали их, а потому не прогоняли. Мерлан продолжал говорить, словно не заметив криков дочери: — Вместо казни тебя отправят в ссылку, дочка. Ты отправишься в Нордмарк, в северный предел лорда Ледяных пиков. Он обмяк в кресле. Анри, камердинер, испуганно кинулся к нему, окликая слуг, и принялся обмахивать хозяина платком. В кабинет вбежали горничные с графином воды и нюхательными солями. Эвелетта застыла у камина, тяжело дыша, её грудь вздымалась от каждого вздоха. Нежные руки сжались в кулачки, так что костяшки побелели. — В каком это смысле ссылка? Я что, должна стать изгнанницей?! Голос юной эйры взлетел к потолку и на верхней ноте надломился от ярости. И огонь в камине с каждым её воплем разгорался всё ярче, ярче — и вдруг погас, очаг в один миг стал холодным, по комнате пронеслась волна магии, задувая все свечи разом, погрузив комнату в сумрак. Какая-то служанка тихо вскрикнула, но Эвелетта этого даже не заметила. Девушка засновала по комнате из угла в угол, словно разьярённый зверь, не глядя на отца, что уже без сил полулежал в кресле. Горничные и камердинер суетились над ним. Кто-то из челяди бросился зажигать новые свечи. Эвелетта, раздражённая этой суетой, в ярости топнула ногой — и свечи загорелись сами: неровным, трепещущим пламенем. — Неужто другого выхода нет, отец?! Отправиться так далеко… В другое   владение! И что ещё за лорд Ледяных пиков?! Я о нём никогда не слышала! — Пожалуйста, госпожа, — взмолился камердинер, — сейру очень плохо, он не может больше говорить. Но Мерлан поднял руку, останавливая верного слугу. — Я в порядке, Анри, я… Со мной всё хорошо. Что более важно: Эвелетта, дочь моя, ты отправляешься уже через неделю. Всего через пять дней. Их Кровь сказал — по истечении времени Эннис. — Это немыслимо, — надменно произнесла Эвелетта. Гнев её, казалось, утих, однако и сейр, и вся прислуга, хорошо знакомые с нравом молодой наследницы, знали, что это впечатление обманчиво: её злость лишь глубже пустила корни в душу, став скрытой, обманчиво-тихой, и оттого более опасной. Тряхнув головой, так что светлые локоны рассыпались по плечами, эйра усмехнулась: — Я уверена, что это не более чем недопонимание или шутка. Вероятно, Прародитель просто решил вас проучить таким образом. Всё это чепуха, отец. Я ложусь спать. Она резко отвернулась от своего отца, белого, как мел, и покрытого испариной, и решительно покинула его кабинет. В конце коридора шушукались два младших лакея. При виде молодой хозяйки они нервно вытянулись по струнке. — Что вы тут встали?! — напустилась на них Эвелетта. — Нечем заняться?! Так я быстро найду вам дела! — Простите, госпожа, — зачастили лакеи, кланяясь, но молодая эйра лишь нетерпеливо махнула рукой, отсылая их прочь. Обрадовавшись, что всё обошлось, они поторопились убраться с её глаз. — Всё это чепуха, — пробормотала себе под нос Эвелетта. — Бессмыслица. *** В воздухе её комнат висела тягучая, тошная тишина — она густела с каждым днём, как прокисшее молоко, и дышать в ней становилось всё труднее. Эвелетта уже почти привыкла к этой пыточной неопределенности. Она злилась, строила планы мести принцессе, мысленно составляла язвительные речи Прародителю и — в самой глубине своей души — ждала. Ждала, что вот-вот всё разрешится. Что отец войдёт и скажет: «Всё улажено». И всё станет как прежде. Раздался тихий стук в дверь. Эвелетта встрепенулась, но вместо отца с вежливым поклоном в комнату вошёл его камердинер. Когда он переступил порог, свет в комнате словно померк на миг — или это набедало облако на солнце? Лицо Анри, обычно приветливо-почтительное, было странно одеревенелым, а в руках он держал один-единственный лист плотного пергамента, сложенный втрое и запечатанный сургучом голубого цвета — цвета дома Монфор. — Эйре, — его голос звучал глухо. — Сейр приказал передать это вам. От семьи Монфор. Он протянул письмо, не встречаясь с ней глазами, и вышел, закрыв дверь с тихим щелчком. Сердце Эвелетты ёкнуло от предвкушения. Это оно! Это знак! Наверное, старик Монфор пишет, что поддерживает их, что их союз нерушим, что они вместе будут ходатайствовать! Или… или это письмо от самого Валери! Любовное, страстное, полное клятв! Он ведь не мог просто молчать. Её пальцы, внезапно похолодевшие, сорвали сургуч, который тут же рассыпался в пыль. Она развернула лист. Стиль был безупречно-канцелярским, выверенным, лишённым даже намёка на темперамент. Это был приговор, вынесенный в бесстрастных тонах. «Его милости Мерлану Лоренци, сейру Цветущей Долины, главе дома Лоренци, от Раймунда Монфора, сейра Тихих Источников, главы Дома Монфор, приветствия. Настоящим уведомляем Вас, что в свете недавних печальных событий, нанёсших непоправимый ущерб репутации и чести Дома Лоренци и поставивших под сомнение благоразумие одной из его сторон, ранее заключённое соглашение о брачном союзе между наследником нашего Дома, эйром Валери Монфором, и наследницей Вашего Дома, эйрой Эвелеттой Лоренци, считается расторгнутым и не имеющим силы. Все обязательства сторон друг перед друга отныне аннулируются. Мы будем признательны за возврат фамильных драгоценностей, переданных в качестве свадебного подарка, в течение двенадцати дней…» Конец письма расплылся перед глазами. Слова «непоправимый ущерб», «под сомнение благоразумие», «аннулируются» сияли перед ней, словно их выжгли раскалённым железом прямо в её мозгу. В ту же минуту она ощутила расторжение помолвки всем своим существом. Словно погас сияющий огонёк или стихла несмолкаемо певшая тёплая нота. И внезапно обрушившееся на неё отсутствие этой связи — эта тишина, эта темнота — было оглушительно и необратимо. Письмо было прочитано. Воля дома Монфор, донесённая до адресата, осуществилась. Тонкая духовная связь между Эвелеттой и её женихом, хрупкая и нежная, не ставшая ещё кровной, была грубо разорвана. Валери в этот миг, она знала, ощущал то же самое. Руки её затряслись, противно засосало под ложечкой. Она не могла поверить в это. «Это ошибка. Это чья-то злая шутка. Валери… Нет, Валери этого не допустит». Она перечитала ещё раз. Фраза «…нанёсших непоправимый ущерб репутации…» впилась в разум, как крюк. Они говорили не о ней. Не о живом человеке, который сидит и дрожит с этим листком в руках. Они говорили о репутации. О товаре, который испортился на складе. Тогда пришла ярость. Горячая, слепая, всесокрушающая. Она не закричала — взревела. Письмо было скомкано в её кулаке с такой силой, что хрустнули суставы. Она швырнула его в камин, где тлели поленья. Пергамент упал на пепел, не загорелся сразу, лишь почернел по краям, обнажая нетронутый, чёткий текст в центре — насмешливый и неуничтожимый. Эвелетта дрожала всем телом, в ярости сжимая кулаки. Ногти до крови впились в плоть ладоней, но она едва это заметила. — Крысы! — зарычала она сквозь стиснутые зубы, обращаясь к пустому камину, к портрету прабабки на стене, ко всему миру. — Трусливые, ничтожные крысы! Как вы смеете?! Валери! Ты… Ты! Она ждала, что имя жениха вызовет прилив боли, тоски по потерянной любви. Но вместо этого пришло только ещё большее бешенство. Он был частью этого. Его подпись стояла под этим? Или он позволил отцу подписать? Неважно. Он позволил. Он, который клялся в вечной преданности её красоте и уму, оказался просто щенком на поводке у своего рода. Она металась по комнате, сбивая со столиков флаконы. Дорогая склянка с духами разбилась о плиты камина, наполнив комнату удушающим, пыльным ароматом цветов. Этот запах, её любимый, теперь казался ей приторным и ложным, как всё в этой жизни. Слёзы, наконец, хлынули. Это были слёзы униженной гордыни. Её отвергли. Её, Эвелетту Лоренци, первую красавицу и самую желанную невесту сезона, отвергли из-за бумажки, из-за политики, из-за «репутации». Её вычеркнули, как ошибочную запись в гроссбухе. Она упала на ковёр, давясь рыданиями, в которых смешалась ярость, стыд и первое, смутное, невыносимо-горькое осознание: происходит нечто ужасное. Нечто действительно, действительно ужасное. Своей выходкой она не просто разозлила Прародителя. Она сломала товар — саму себя — на брачном рынке. И Монфоры, эти расчётливые торговцы, просто отказались от бракованного изделия. В этом было самое страшное оскорбление. Они даже не пытались её починить. Просто «вернули отправителю». Скомканный пергамент в камине окончательно вспыхнул, превратившись на мгновение в яркий, жадный язык пламени, который опалил её гордое, заплаканное лицо, прежде чем погаснуть, оставив после себя лишь горстку серого, безликого пепла. Весь день она отказывалась от еды. После припадка гнева пришла тоска. Она больше не лила слёзы: вместо слёз на неё напало какое-то отупение, словно её сковал лёд. Она вышла в сад, добрела на ватных ногах до скамейки под любимой старой липой, и села, бессильно привалившись к стволу дерева. Пальцы сами нашли на дереве скамейки их инициалы, вырезанные прошлым летом перочинным ножом: В+Э= ♥ В саду она и просидела до самой вечерней зари. Он пришёл в сумерках, когда синий полумрак начал размывать контуры деревьев. Визит, конечно, был тайным: он вошёл через секретную дверцу в ограде, о которой знали лишь члены семьи и самые близкие друзья. Когда-то это придавало их встречам налёт запретной сладости, потом стало просто удобно. — Эвелетта, дорогая моя… О, что же они с тобой сделали? Он взял её за руки, встав на колено перед скамейкой. Эвелетта медленно подняла взгляд. Серо-зелёные глаза, опушённые чёрными, длинными ресницами. Каштановые волосы, чёлка слегка наискосок, так, как она любит. — Валери, — прошептала она. Он смотрел в её глаза с таким сочувствием, что у неё перехватило дыхание. «Он понимает! Он страдает со мной!» — Твои глаза… Они потускнели от слёз. Это кощунство. Такая красота, такая живость, заключённая в четырёх стенах! Валери погладил её по волосам. Позабыв о своём утреннем гневе, Эвелетта прижалась к его груди. Его объятие было таким знакомым и родным! И пахло от него парфюмом, что она подарила ему в день рождения. Пахло безопасностью мира. — Ах, Валери, я так напугана, — сказала она своим обычным хнычущим капризным голоском. — Милый! Что за ужасное письмо прислало мне твоё семейство! О, небеса! Как только всё уляжется, мы с тобой… — Эвелетта. Она замолчала, но не подняла голову, пряча лицо на его надёжной груди. В её широко открытых глазах вдруг застыл страх. «Нет, молчи! Молчи!» — Эвелетта, — повторил он мягко. Его голос дрогнул, словно от боли. — Сердце моё разрывается. Но родители… Совет Дома… Пойми, они уже всё решили, всё подписали. Я бессилен изменить что-либо. Наша помолвка официально расторгнута. Гласно. — Гласно — то есть… То есть, об этом писали в газетах?! Эвелетта залилась слезами. Её унизили прилюдно. Оскорбили. Это было равносильно тому, как если бы в неё плюнули на глазах толпы. Валери едва заметно поморщился, глядя на её искажённое горем лицо, скривившийся от плача рот. Сев рядом на скамейку, он осторожно взял её лицо в свои руки и принялся вытирать дорожки слёз на щеках своим тончайшим батистовым платком. — Не плачь, моя прелесть, ты себя разрушаешь. Пойми, если бы это зависело от меня… Но я — не просто я. Я наследник Монфоров. Моя воля связана долгом перед родом. — Но, Валери!.. Не думаешь же ты, в самом деле, что меня действительно на веки вечные отсылают? — жалобно спросила Эвелетта. Она заискивающе, с мольбой глядела на жениха снизу-вверх. Валери заломил на переносице свои тонкие, красиво очерченные брови, отвечая ей взглядом, полным сожалений. — Право же, Эвелетта, неужто ты не понимаешь?.. Нет, глупышка моя, видимо, и правда не понимаешь. Он снисходительно целовал её пальцы, но его голос заметно похолодел. — Своей выходкой ты опозорила наш Приморат. Лорды и сейры, ведь двор был шокирован. Говорят, велись такие речи… До меня доходили лишь сплетни, но хватило и этого. Хорошо, что ты их не слыхала. И твой батюшка тоже. Эва, позор обычно смывают кровью. Чудо, что тебе позволили и дальше жить. Что тебя просто ссылают. И никто не понимает, почему. Эвелетта зажмурилась, мотая головой. «Замолчи, замолчи, замолчи!» — Я ничем не обижала ту дикарку! Валери, это не может быть навсегда. Я уверена, что вскоре меня вновь призовут домой. Сезон! Ну, от силы три сезона! Неужто мы не в силах переждать эту бурю?! Валери печально хохотнул, но ничего не ответил на её слова. Он вложил свой платок в её руку, сжал её пальцы вокруг тонкой ткани. — Возьми. Пусть хоть это напоминает тебе, что здесь есть человек, который  по-настоящему о тебе сожалеет.  Затем он поцеловал её. Она ждала чувственного, нежного поцелуя любви, но увы, то был целомудренный, печальный поцелуй прощания — не в губы, даже не в щёку, а в лоб. — Прощай, моя дорогая. Вспоминай меня изредка. А я никогда о тебе не забуду. Он ушёл, прошелестев травой в темноте. Эвелетта сидела, сжимая платок с вышитым на нём инициалом М, а вокруг пели сверчки.