У зимнего престола

Эвелетта сидела на полу посреди своей спальни в ворохе шёлка, кружев и атласа, и чувствовала себя почти счастливой. Комната утопала в сумерках, последний свет угасающего дня сочился сквозь высокие окна, ложился золотыми полосами на разбросанные повсюду наряды. Пахло духами, лавандой из шкафов и чуть-чуть — дорожной пылью от старых саквояжей, которые горничная Лили притащила с чердака. Завтра поутру ей предстояло уехать. До сегодняшнего дня Эвелетта не начинала паковать свой багаж, всё ещё надеясь, что ей не придётся никуда ехать. Когда стало ясно, что никто не спешит к дому сейра со срочной депешей, отменяющей ссылку, Эвелетта нехотя принялась перебирать свой гардероб.  Однако неожиданно для неё самой сбор вещей развеселил её и поднял настроение. Плевать на всех этих дикарей из Каэль-Нора с их нелепой наследной девкой. Плевать на Монфоров! Плевать на Валери! Все они ещё пожалеют о том, что от неё отвернулись. Валери ещё приползет к ней на коленях, хныча, как щенок! А она… Она только засмеётся ему в лицо. Ему — и его напыщенному папаше! Эйра уже предвкушала своё захватывающее путешествие на край света, где она повидает различные диковины, сведёт знакомство со знатью с другого конца Примората, а потом, отдохнув от домашней рутины на севере, с блеском вернётся домой через сезон или два — быть может, уже в конце сезона Маррен. Ведь не может быть, чтобы дочь сейра ссылали навсегда. При одной только мысли об этом Эвелетта насмешливо фыркнула. Сейров не так уж много, каждый для своего Лорда на вес золота, и, конечно же, никто в здравом уме не станет распылять драгоценную кровь знати, отправляя наследницу невесть куда. Но, конечно, подумала Эвелетта, вся эта история станет для неё уроком на будущее. Она, как ни крути, наследница сейра, старшая из его детей. Она однажды станет сейрой Цветущей долины. Она должна научиться терпению со всякой чернью вроде той дикарской принцессы Олив… Или как там её звали. Раздался тихий стук в дверь. Слуги пришли зажечь светильники, а вместе с ними пришла Грета, старая нянька — та, что вырастила всех троих детей четы Лоренци, подтирала Эвелетте сопли в детстве и сидела у её постели, когда та болела. Когда она вошла, Эвелетта на миг отвлеклась от своих сокровищ и посмотрела на неё. И вдруг ей показалось, что няня стала меньше. Сжалась, усохла, словно из неё выпустили воздух. Странно. Раньше Грета всегда казалась такой большой, такой надёжной, такой вечной. А теперь — просто сгорбленная старуха с мокрыми глазами. Покойная Имерина Лоренци была её ближайшей подругой, и её детей Грета любила, как родных. Когда-то она высокой, выше Мерлана, стройной женщиной, но годы согнули её спину, сделали Грету приземистой, маленькой и кругленькой. Старушка тащила ворох одежды, который, тяжело отдуваясь, сгрузила в изящное кресло. Эвелетта брезгливо подняла двумя пальцами какой-то коричневый балахон. — Это что такое? — Дорожное платье, — няня поджала губы, оглядывая устроенный Эвелеттой беспорядок. — Тёплое, шерстяное. В нём и поедешь. — Нянюшка, это уродство! — Эвелетта швырнула платье на пол. — Я поеду в лиловом, с кружевами. Чтобы сразу было видно: эйра едет, а не... Не знаю... Крестьянка какая-нибудь. — Замёрзнешь ведь, — Грета покачала головой. — На севере холодно, Эвичка. Там снег. Эвелетта фыркнула. — Ну и что? До снегов ещё надо добраться, я буду ехать не один день. Остановлюсь у дяди Харта… — она зевнула. — И потом, я же не навсегда туда еду. До холодов вернусь. А в этом, — она ткнула мыском туфельки валяющееся на полу платье, — я буду как чучело. Нет, не уговаривай. Она отвернулась от няни и снова запустила руки в ворох шелков. — Так, что у нас тут... А, вот это! Моё любимое, с серебряной вышивкой! Надену его на первый же бал, когда вернусь. Или, может быть, меня ещё куда-нибудь пригласят по дороге... — Она задумалась, прижимая платье к груди. — Няня, а у этого Ледогрива балы бывают? Как думаешь? — Едва ли северный лорд по балам скачет, — буркнула няня. — Ну и ладно, — Эвелетта пожала плечами. — Значит, просто так возьму. Для красоты. Она аккуратно сложила платье и уложила в раскрытый саквояж. Сверху — ещё одно, зелёное, с глубоким декольте. Потом — розовое, с кружевными вставками. Потом — голубое, которое ей особенно шло. На фоне этого шёлка оттенка светлого весеннего неба её платиновые волосы почти светились. Это на всех производило сногсшибательное впечатление. — Эвичка, — няня шагнула к ней, заламывая руки. — Ты бы лучше тёплые вещи брала. Чулки шерстяные, платки... Я тебе тут приготовила... — Нянюшка, отстань! — Эвелетта даже не обернулась. — Тёплые вещи! Я эйра Лоренци, а не овца какая-то. Буду я ещё в шерсти ходить! Мне там приличные люди встречаться будут, лорды, леди... Что они подумают? — Они подумают, что тебе не холодно, — тихо сказала Грета. Но Эвелетта даже не слушала. Она уже перебирала книги. — «Сердце и меч», «Любовь на три сезона», «Тайна за семью печатями»... — она складывала томики в стопку. — Это обязательно. И это. И вот это. Няня, дай-ка мне вон тот сундучок, я туда книги сложу. Читать же что-то надо будет в дороге. — В дороге спать надо, — старушка взяла сундучок, поставила рядом с Эвелеттой. — Дорога дальняя, устанешь. — Не устану, — отмахнулась Эвелетта. — Ой, смотри, какой переплёт! Кожаный, с золотым тиснением! Это мне Миран подарил на прошлый Первый лепесток. Я его ещё не читала, всё недосуг было. Вот в дороге и почитаю. Она уложила книги, потом подбежала к туалетному столику. — Духи, — забормотала она, хватая флаконы. — Эти, с жасмином. Эти, с розой. Эти, с фиалкой... Няня, как думаешь, на севере пахнет по-другому? Может, мне взять что-то погрубее? — Возьми мыло, — буркнула няня. — Обычное, хозяйственное. — Нянюшка, ты сегодня просто кладезь полезных советов, — Эвелетта со смешком закатила глаза. — Хозяйственное мыло! Я им стирать буду, что ли? — А может, и будешь, — тихо сказала няня. Эвелетта уже перебирала шкатулки с украшениями. — Серьги, колье, браслеты... — напевала она. — А это кольцо, бабушкино, с рубином... Няня, не смотри так! Ну а вдруг там, на севере, всё же будут балы? Или приёмы? Надо же быть во всеоружии! — Будут, — вздохнула Грета. — Снежные балы. В сугробах. — Не ворчи! — Эвелетта рассмеялась. — Ты как старая курица. Всё-то тебе не так. Только и кудахчешь: кудах-тах-тах! Кудах-тах-тах! Грета обиженно на неё посмотрела, но этого взгляда Эвелетта не заметила. Она подбежала к своему огромному гардеробу и вытащила шёлковый халат — нежно-розовый, с кружевными манжетами и вышивкой в виде лепестков на спине. — Это обязательно! — объявила она. — Утром просыпаешься, надеваешь такое, выпиваешь чашечку свжезаваренного талька — и сразу настроение поднимается. А то на севере, говорят, всё серое и унылое. Буду сама себе красоту создавать. — Создавай, — няня покачала головой. — Только вот шёлк — он холодный. А на севере… — Ой, ну что ты привязалась с этим холодом! — Эвелетта всплеснула руками. — Я же не на улицу в нём пойду! В комнате буду сидеть, у камина. В тепле. Во всех приличных домах камины есть. — Кто знает, — отозвалась Няня. — Я там, на севере, ни разу не бывала. — А я — побываю! — засмеялась Эвелетта. — Когда вернусь, то обо всём тебе расскажу, нянюшка! Глаза старухи наполнились слезами, и она незаметно для своей воспитанницы вытерла их. Эвелетта укладывала вещи ещё час. В саквояжи и сундуки отправились: пять бальных платьев, три вечерних, три дневных (все тонкие, столичные), семь пар туфель, шкатулка с украшениями, десяток любовных романов, несессер с духами и кремами, смены изящного белья, розовый халат, шёлковые ночные рубашки с кружевами, зонтик от солнца (хотя няня пыталась объяснить, что на севере солнце если и бывает, то не такое, чтобы от него прятаться), щетка для волос и ручное зеркальце в серебряной оправе. Тёплые вещи, которые няня приготовила, остались висеть на спинке кресла: шерстяные чулки, пара шерстяных платьев, тёплый платок, варежки, связанные Гретой прошлой зимой. — Няня, убери это, — бросила Эвелетта, кивнув на стул. — Место занимает. — Эвичка... — Няня, я сказала, убери! Няня подошла к стулу, собрала вещи в охапку, смаргивая слёзы. — Ты чего? — удивилась Эвелетта. — Няня, ну чего ты? Я же не навсегда. Я же сказала: скоро вернусь. — Конечно, — Няня в очередной вытерла глаза платочком. — Конечно, вернёшься. Она вышла, унося тёплые вещи. Эвелетта посмотрела на закрывшуюся дверь, пожала плечами и вернулась к сборам. — Чудачка, — пробормотала она. — Всё-то она плачет. Она подошла к зеркалу, покрутилась, примеряя воображаемое платье. — Интересно, а там, на севере, модно то же, что у нас? Ой, это вряд ли. Наверное, отсталые какие-нибудь, в нарядах прошлых сезонов щеголяют. — Она хихикнула. — Или у них свои фасоны? Представляю, как они вытаращатся, когда увидят меня в моих новомодных платьях! Она закружилась по комнате, раскинув руки, будто на балу. — Эвелетта Лоренци покоряет север! — объявила она пустоте. — Через сезон — триумфальное возвращение! Все будут говорить: ах, Эвелетта, как вы загорели! Ах, Эвелетта, расскажите о севере! А она такая: да ничего особенного, снег там, льды... Но я, конечно, всё выдержала, потому что я — Лоренци! Она рассмеялась. В дверь постучали. — Войдите! Вошел Миран, её младший брат. Посмотрел на разгром в комнате, на открытые саквояжи, на сестру, которая стояла посреди всего этого великолепия в разобранном платье и счастливая. — Эва, — сказал он. — Я пришёл попрощаться. Быть может, я завтра рано уедешь, могу не застать. — Миран! — Эвелетта подбежала к нему, чмокнула в щёку. — Смотри, что я беру! — Она подтащила его к саквояжам. — Видишь? Все мои любимые платья! А книги! А духи! Я буду там как принцесса! Миран смотрел на саквояжи. Молчал. Он чувствовал это — тонкую нить, что всё ещё связывала его с сестрой. Завтра она натянется, растянется на сотни лиг, станет тоньше волоска. Но порвётся ли? Он не знал. И боялся узнать. Средний ребёнок четы Лоренци, он взял самое лучшее от своих родителей: тяжёлые чёрные волосы матери и её острый ум, яркие голубые глаза и мягкий нрав доброго отца. Спокойный и нежный ребёнок, как и маленькая Эмилин, он вырос в тени своей старшей сестры, вечно оттягивающей на себя внимание их отца. Ему было десять, когда Мерлан отправил его учиться в столичную академию, но каждое лето он приезжал домой, и каждый раз становился немного другим: более закрытым, задумчивым и отстранённым. — Эва, — сказал он наконец. — А тёплые вещи где? — А, — Эвелетта отмахнулась. — Няня мне каких-то страшилок насоветовала. Чулки шерстяные, платки... Я же не старуха, чтобы в этом ходить! — Эва, — Миран взял её за плечи. Посмотрел в глаза. — Ты понимаешь, что там холодно? По-настоящему холодно? Что там снег, быть может, лежит уже сейчас и не растает до весны, до сезона Таллена, а может, и до сезона предлетья? — Ну и что? — Эвелетта вывернулась из его рук. — В карете одеяла. В домах камины. Я же не в ледяной избушке жить буду! — А если карета сломается? Если в поле заночуешь? — Миран, ну что ты каркаешь! — Эвелетта надулась. — Прям как нянюшка. У меня всё будет хорошо! Я через сезон вернусь, вот увидишь. Миран смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, который так не сочетался с его открытым лицом и лучистыми голубыми глазами, такими же, как у Эмилин, такими же, как у их отца. Брат хотел что-то сказать, но передумал. — Ладно, — сказал он. — Что ж. Пиши. — Буду! — Эвелетта снова чмокнула его в щёку. — Ты мне тоже! И пришли денег, если что. А то вдруг мне там платье новое понадобится. — Пришлю, — пообещал Миран. И вышел. Эвелетта посмотрела на закрывшуюся дверь, пожала плечами и вернулась к сборам. — Странные они все сегодня, — пробормотала она. — Как будто я на тот свет еду. Она подошла к туалетному столику и вдруг увидела небольшую коробочку, которую раньше не замечала. Развернула — и ахнула: внутри лежала красивейшая меховая муфта, белоснежная и до крайности пушистая, снабжённая широкой лентой, чтобы можно было повесить муфту на шею. Записка гласила: «Эве от Мирана». Эвелетта выглянула в коридор, но брат уже покинул коридор. — Ах, Миран, какой чудак, — засмеялась она. — И когда только успел положить туда коробку? Но муфточка ей очень понравилась, и потому она тщательно упаковала её в саквояж. *** Эвелетта проснулась, когда солнце уже давно залило комнату. Она потянулась в постели — широкой, мягкой, с балдахином из светлого шёлка, — и с минуту лежала, глядя в потолок, расписанный цветущими ветками яблони. За окном щебетали птицы, пахло увядающими розами и утренней свежестью. Сегодня она уезжает. Эвелетта села на кровати и улыбнулась собственному отражению в трюмо. Ну и что? Подумаешь, ссылка. Немного покатается по северу, поживёт в гостях у каких-нибудь скучных лордов, а через сезон-другой Прародитель одумается, и она вернётся домой. С триумфом. С историей, которую можно будет рассказывать на балах. — Эва! — в дверь постучали. — Ты встала? Уже девятый час! Голос Эмилин — тонкий, взволнованный, детский. — Войди! — крикнула Эвелетта, накидывая халат. Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула Эмилин. В больших голубых глазах застыл страх. В руках у неё был какой-то свёрток — неровный, смешной, явно самодельный. — Эва, — выдохнула она. — Я это тебе связала. На дорогу. Чтобы ты... чтобы ты помнила меня. Она протянула свёрток дрожащими руками. Эвелетта взяла его, развернула — и фыркнула. Носки. Вязаные, шерстяные, кривоватые, с неровными петлями и дурацким узором из снежинок. — Это что? — спросила Эвелетта, приподняв бровь. — Носки, — прошептала Эмилин. — Тёплые. На севере же холодно... я хотела, чтобы твои ножки... — Мои ножки, — перебила Эвелетта, — будут обуты в сапоги на меху. А не в это, — она брезгливо потрясла носками. — Эми, ты бы ещё лапти связала. И почему один из них больше другого? Она небрежно бросила носки на свою незастеленную кровать. Эмилин замерла. Глаза её наполнились слезами. — Не плачь, — Эвелетта закатила глаза. — Вечно ты распускаешь нюни. Я же не со зла. Просто они ну правда смешные. — Я не из-за носков, — прошептала Эмилин, и голос её дрогнул. — Просто… Ты уезжаешь. Надолго. Может быть, навсегда... — Глупости, — Эвелетта рассмеялась — звонко, легкомысленно. — Навсегда! Даже не надейся, дурочка. Я через сезон вернусь. Папенька всё уладит, и я приеду. С подарками. С далёкого севера привезу тебе... Ну не знаю... Волчонка? Она снова рассмеялась. Но Эмилин смотрела на неё молча, без улыбки, и смех Эвелетты угас. В глазах сестры было что-то такое, от чего ей стало неуютно. Слишком взрослый взгляд для тринадцати лет. — Ладно, — Эвелетта отвернулась. — Помоги лучше собраться. Ты не видала мой батистовый платок? Эмилин вытерла мокрое от слёз лицо рукавом. — На столике, — сказала тихо. — Ты вчера туда бросила. — А, да. Сборы заняли ещё час. Эвелетта крутилась перед зеркалом, примеряла то одно, то другое, хотя всё уже было уложено в сундуки и саквояжи. Приказывала переложить вещи — сначала так, потом эдак. Эмилин послушно перекладывала вещи, растёгивая и расстёгивала бесконечные пуговицы, укладывала сестре волосы, выслушивала её капризы и завязывала ей ленты, словно горничная. В дверь снова постучали. — Госпожа, — раздался голос старшего лакея. — Завтрак подан. Сейр Лоренци ждёт вас внизу. — Иду! — крикнула Эвелетта. — Эми, шарф! Тот, кремовый, с кистями! Где он? — Он уже в сундуке, Эва. Ты сама велела уложить. — Чтоб тебя... Ладно, потом достану. Идём скорее! Она выпорхнула в коридор. Эмилин осталась стоять посреди комнаты, глядя на ворох одежды, оставленный сестрой, на смятую постель, на брошенные носки. По щекам её текли слёзы, но она не вытирала их. — Ты не вернёшься, — горестно прошептала она пустой комнате. — Я знаю. В комнате   что-то дрогнуло. Портрет прабабки на стене качнулся. Стены вздохнули. Дом услышал её. Всю жизнь старшая сестра помыкала ею, как служанкой. Пренебрегала, жестоко над ней насмехалась, порой прямо оскорбляла, могла и надавать пощёчин. Эмилин часто плакала из-за выходок сестры, которая должна бы оберегать и защищать её — девочку, сразу после своего появления на свет оставшуюся без матери, никогда не знавшую материнской любви и заботы. Старая няня, как могла, старалась заменить мать всем детям, и в особенности Эмилин, но любовь матери, как и старшей сестры, была незаменима. Теперь же, когда неласковая и эгоистичная старшая сестра уезжала — кто знает, быть может, навсегда? — Эмилин отчётливее всего ощущала своё одиночество. Горе переполняло её до краёв. Раскрыв саквояж Эвелетты, Эмилин подобрала связанные ею носки и старательно засунула их на самое дно сумки, чтобы сестра не сразу заметила. *** Столовая в доме Лоренци была светлой и просторной, как и положено в доме благородного крови. Три высоких окна выходили в сад — даже в предзимье там ещё зеленели кусты самшита, и утреннее солнце заливало комнату золотом. Стол — длинный, из драгоценного азавого дерева, накрытый белоснежной скатертью — ломился от яств. Серебро, фарфор, хрусталь. Слуги бесшумно скользили вдоль стен. Эвелетта сидела по правую руку от отца, на самом почётном месте. Перед ней стояли тарелки, доверху наполненные тем, что она любила больше всего и в чём обычно себя ограничивала, боясь растолстеть: тонкие блинчики с творогом и изюмом, политые медом; засахаренные фрукты в сиропе; воздушное суфле с ванилью; маленькие слоёные булочки с кремовой начинкой; крошечные пирожные в розовой глазури. Отдельно — в серебряной вазочке — лежали цукаты. Самые лучшие, прозрачные, янтарные, какие делали только в землях Кровного лорда Восточных предгорий, к которым принадлежала их Цветущая долина. Отдельно — шоколад. Горячий, густой, в высокой белой чашке с золотым ободком. На блюде горкой лежали разнообразные фрукты. — Эвви, ты совсем ничего не ешь, — встревожено сказал отец, глядя, как она ковыряет вилкой блинчик. — Ем, папенька, — Эвелетта отправила в рот крошечный кусочек. — Просто волнуюсь. Дорога дальняя. Она не волновалась. Она просто не была голодна — после вчерашнего сытного и плотного ужина, после всех этих сборов есть совсем не хотелось. Но блинчики были красивыми, и суфле было красивым, и шоколад в красивой чашке — как же это всё оставить? Миран сидел напротив и молча жевал хлеб с маслом. На его тарелке не было ничего, кроме этого хлеба и нескольких кусочков сыра. Эвелетта покосилась на него, фыркнула про себя. Но брат с присущей ему проницательностью заметил это и поднял взгляд. — Да, Эвелетта? — Отчего ты не ешь нормально? Вечно изображаешь из себя аскета. — По крайней мере, мои пищевые пристрастия далеки от детских, — парировал брат. Эвелетта уже собралась возмутиться, когда заметила слабую улыбку на его лице. Она успокоилась и с улыбкой взяла бокал, полный чистой прохладной воды. Брат шутит. Эмилин сидела рядом с Мираном, почти не притрагиваясь к еде. Перед ней стояла тарелка с кашей — обычной, овсяной, без всяких изысков. Эвелетта поморщилась. Глупая девчонка, могла бы взять что-то приличное. — Эми, — сказала она вслух, — ты бы хоть пирожное взяла. А то худая как щепка. — Спасибо, сестрица, что-то не хочется, — тихо ответила Эмилин. — Как скажешь, — Эвелетта пожала плечами и взяла ещё одну воздушную, нежную булочку. Слуга в ливрее — молодой, безупречный — подлетел к ней с чайничком. — Ещё шоколаду, эйра? — Лей, — кивнула Эвелетта. Отец смотрел на неё, и в глазах его была такая тоска, что даже служанка, менявшая тарелки, отвернулась, чтобы не видеть. — Папенька, ну что вы так смотрите? — Эвелетта откусила от булочки и принялась энергично жевать, запивая шоколадом. — Я же не навсегда уезжаю. — Конечно, — Мерлан опустил глаза. — Конечно, не навсегда. Он судорожно вздохнул. — Ой, от ваших вздохов мне кусок в горло не лезет, — возмутилась Эвелетта и бросила надкушенную булочку. — Прости, доченька. Сейр сгорбился. Миран нахмурился. Эмилин сжала под столом салфетку. — Ты уверена, что у тебя всё есть? — спросил Миран. — Тёплые вещи?.. — О небеса, — Эвелетта закатила глаза. — Миран, ну начинается. Я же сказала — всё взяла. Всё! Хватит уже суетиться попусту. Мне это надоело. Мерлан шумно прочистил горло. — Подвода уже отправилась, Эвви. Так что когда ты поберёшься до… До места… Тебя там уже будут ждать вещи. Они не все из дома, кое-что пришлось купить, но они хороши, ты увидишь. Дорога дальняя… Может, тебе дать с собой побольше провизии? Я велел загрузить целый сундук, но... — Папенька, — с ленивой, снисходительной улыбкой перебила Эвелетта, — я не в пустыню еду. Там постоялые дворы, там кормят. И потом, я же не одна — со мной будут Лили и Томас. — Не одна, — эхом повторил отец. И улыбнулся — такой жалкой, такой вымученной улыбкой, что Эмилин отвернулась к окну. — Эва, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. — А ты будешь нам писать? — Что за глупый вопрос! — Эвелетта удивилась. — Конечно. Вы мне тоже пишите. Обо всём. Где-то во дворе заржали лошади — Томас запрягал карету. — Ну вот, — Эвелетта отодвинула тарелку. — Пора. Она встала, одёргивая лиловое платье. Кружева на вороте чуть помялись, пока она ела, — ничего, в дороге расправится. Отец поднялся следом. — Идёмте, госпожа, я помогу вам надеть накидку, — сказала одна из горничных. — Погоди, — остановил служанку сейр. — Подойди, Эвелетта. Он вручил дочери большой кожаный кошель с гербом Лоренци. — Держи, дитя моё. Здесь немного, но… Это самая большая сумма, которую мне удалось собрать. Мы будем посылать тебе ещё по необходимости. Пиши. — Хорошо, папенька, — широко улыбнулась Эвелетта. Быстро поцеловав отца в щёку, она со смешком побежала за ожидающей её в сторонке горничной. Внизу было столпотворение. Слуги сновали с сундуками, заканчивая грузить их в карету — большую, дорожную, но всё же не лишённую изящества, тёмно-коричневую с гербом Лоренци на дверцах. Кучер Томас — старый, седой, служивший семье сорок лет — проверял лошадей, покрикивал на конюхов. Лили грузила в экипаж свою небольшую дорожную сумку. Лакей укладывал на сиденьях мягкие подушки и пледы, призванные обеспечить молодой эйре весь возможный комфорт во время долгой дороги. Отец стоял у крыльца. Мерлан Лоренци выглядел постаревшим лет на десять. Лицо его посерело, под глазами залегли тени, руки дрожали. Он сжимал в пальцах платок и смотрел на подрессоренный экипаж так, будто это катафалк. — Вы уж позаботьтесь о ней, — тихо попросил он своих слуг. Лили и Томас низко поклонились ему. Эвелетта уже шумно восхищалась своей каретой. — Ого, какая! А внутри мягко? А лошади-то хорошие? Её отец содрогнулся. Он хотел обнять её, прижать к груди — в последний раз. Хотел сказать ей что-нибудь, что будет греть её холодными ночами. Сказать о том, как он её любит. Как ему жаль. — Эвви... — начал Мерлан, протягивая руки, чтобы обнять её. Но Эвелетта не заметила его жеста, суетливо осматриваясь и шаря глазами по земле. — Папенька, ты не видел мою перчатку? Синюю, с вышивкой? Ой, неужто я её потеряла? Без неё мой туалет не завершён и не имеет никакого смысла! Мерлан смотрел на неё, и в глазах его плескалась такая боль, что его сердце, казалось, сейчас остановится. — Эва... — Миран! — закричала Эвелетта, увидев брата, выходящего из дома. — Миран, сбегай-ка в гостиную, посмотри перчатку! Синюю! Я без неё не поеду! Миран остановился на крыльце. Посмотрел на отца, так и замершего с протянутой к Эвелетте рукой. На сестру. Молча развернулся и ушёл в дом. Рука Мерлана бессильно упала. Через минуту Миран вернулся с перчаткой. — Вот, — сказал он, протягивая её старшей сестре. — Лежала под креслом. — Ах да! — Эвелетта схватила перчатку, натянула. — Спасибо, Миран. Она потрепала его по щеке, как маленького. Миран дёрнулся, но стерпел. Из дома торопливо вышла няня, вытирая глаза фартуком. Лицо у неё было красное, опухшее. Она и не пыталась скрыть слёз. — Эвичка, — запричитала она, бросаясь к Эвелетте. — Дитятко моё! Доченька! Как же я без тебя? Как же ты там одна, на чужбине, среди чужих людей? Эвелетта поморщилась, отстраняясь. — Няня, прекрати, — сказала она брезгливо. — Ты так убиваешься, как будто я уезжаю навсегда. Я через сезон вернусь, глупая. Няня зарыдала громче. — Через сезон! — всхлипывала она. — Через сезон! Да ты хоть знаешь, что там, на севере? Там же звери! Там же люди мёрзнут! Там же... — Няня! — Эвелетта рассмеялась. — Ну право слово, насмешила. Звери! Люди! Я эйра Лоренци, в конце концов! Меня там будут принимать как гостью! Она снова рассмеялась — легкомысленным, звонким смехом, будто ехала не в ссылку, а на пикник. Няня рыдала, закрыв лицо фартуком. — Ладно, хватит, — Эвелетта махнула рукой. — Папенька, я поехала. Вы пишите мне. Садись же в карету, Лили! Что ты встала, как истукан. Она уже поставила было ногу на подножку кареты, как вдруг остановилась. — А где Эмилин? — спросила она. — Она что, не вышла проводить меня? — Здесь я, — тихо сказала Эмилин. Она стояла в дверях дома — маленькая, худенькая, в простом сером платье. Глаза у неё были красные, но сухие. Она больше не плакала. — Эми! — Эвелетта подбежала к ней, чмокнула в лоб. — Не скучай! Я привезу тебе... Ну, что-нибудь привезу. Слушайся папеньку. И не вяжи больше этих уродских носков, ладно? Лучше вышивкой займись. Если будешь стараться, то, быть может, и приблизишься однажды к моему мастерству. Она снова засмеялась. — Я буду ждать тебя, — сказала Эмилин тихо. — Всегда. — Ну и хорошо, — Эвелетта с улыбкой пожала плечами. — Ладно, я поехала. Она впорхнула в карету, плюхнулась на подушки, высунулась в окно. — Папенька, не скучайте! Миран, учись! Няня, не реви! Эми, расти большая! Коротко свистнул кнут в руках сидящего на козлах Томаса. Карета тронулась. Лили испуганно сжимала в руках небольшую дорожную сумочку. Она впервые в жизни ехала так далеко, и предстоящая дорога невообразимо её тревожила. Эвелетта махала платком, пока дом не скрылся за поворотом. Потом откинулась на подушки и вздохнула с облегчением. — Наконец-то, — сказала она вслух. — Этот цирк с прощаниями хуже самой ссылки. Она посмотрела на свои руки. Перчатки были на месте. Хорошо. — Ну, север, — сказала она с усмешкой. — Встречай. Ненадолго. За окном неторопливо проплывали поразительные в своей пестроте зелёные сады отцовского удела. Цветущая Долина прощалась с эйрой. Она не обернулась. *** На крыльце поместья Лоренци остались трое. Няня Грета скрылась в доме с причитаниями и плачем, её увели Анри и Севастьян. — Идёмте, матушка Грета, — ласково приговаривал Анри, держа старушку под локоть, другой рукой легонько поглаживая её по спине. — Идёмте, душа моя. Сейр велел налить вам тёплого вина со специями. Камердинер то и дело с тревогой оглядывался на своего господина. Старший лакей сокрушённо качал головой, как заведённый. Мерлан стоял, глядя вслед карете, и не вытирал слёз, катящихся по щекам. Он смотрел, как в утренней дымке растворяется самый живой, самый горячий и безрассудный кусок его сердца. А он ничего не смог для неё сделать на прощание, кроме как вручить горсть драгоценных камней. Миран подошёл к отцу, положил руку ему на плечо. — Отец, — сказал он тихо. — Она вернётся. Мерлан покачал головой. — Не вернётся, — сказал он глухо. — Ты же знаешь. Миран промолчал. Он знал. Эмилин подошла к ним, встала рядом. — Я буду ей писать, — сказала она. — Каждый день. Миран погладил её по голове. Они стояли втроём на крыльце и смотрели на пустую дорогу. Экипаж давно скрылся из виду.