Тест номер...а чёрт его знает

Моно ненавидел переезды. В самой идее — вырвать себя из привычной, пусть и удушающей среды и пересадить, словно неукоренившееся растение, в чужую, враждебную почву — таилось что-то глубоко неправильное, почти противоестественное. Он никогда не относил себя к нормальным подросткам, чьи мысли, точно мотыльки, бездумно порхают вокруг шумных вечеринок или пустых виртуальных побед в играх. Его сознание было устроено иначе; оно напоминало старый, запертый на сотню замков сундук, где в идеальном, выверенном порядке хранились куда более специфические «хобби» — расчеты, сомнительные интересы, наблюдения за закономерностями. В этот строгий каталог точно не входило принудительное путешествие в чужой, пропитанный сыростью город. Всё это случилось по воле отца, чьи сухие, точно канцелярские формуляры, приказы никогда не обсуждались. Они просто падали сверху, как гильотина, отсекая любое «но» или «я не хочу». «Ты поступил в престижный колледж, Моно. Не трать своё время на глупости!» — прозвучало тогда в динамике телефона. Даже не поздравление, а сухая констатация факта, будто он сдал квартальный отчет, а не прошел конкурс в одно из лучших учебных заведений. Время... Смешно. Как будто у него когда-то было право им распоряжаться. Время в его мире всегда принадлежало отцу, его планам, его амбициям. Моно лишь существовал в отведенных ему временных рамках, как механизм, который заводят по утрам и ждут от него точного, бесперебойного функционирования. Хохот, да и только. Старый автобус затормозил у обочины, издав протяжный, почти болезненный визг ржавых тормозов — звук, похожий на крик изношенного до предела металла. Двери с тяжелым, наполненным одышкой грохотом распахнулись, неохотно, словно через силу, выпуская единственного пассажира на влажный, щербатый асфальт. Моно ступил в этот новый, неуютный мир и на мгновение замер, давая ощущениям нахлынуть и оформиться в мысль. Автобус, утробно рыча дизелем, укатил прочь, растворившись в серой пелене, оставив после себя лишь сизый, удушливый шлейф выхлопных газов. Парень стоял один посреди пустынной, словно вымершей, улицы, вдыхая тяжелый, густой запах мокрой пыли, ржавчины и прелой, разлагающейся листвы. Прямо перед ним, заслоняя собой полнеба, высилась типовая пятиэтажка — массивная, неприветливая. Её серая, потрескавшаяся шкура местами облезла, обнажая темные кирпичные проплешины, а облупившаяся краска на бетонном козырьке подъезда свисала грязными лоскутами. Затянутое низкими, свинцовыми тучами небо казалось непомерно тяжелым, почти давящим, прижимающим к земле. Оно нависало так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Резкий, пронизывающий до костей порыв осеннего ветра ударил в лицо, хлестнул по щекам колючей ледяной крупой, заставляя Моно рефлекторно зажмуриться и поглубже спрятать подбородок в колючий воротник куртки. Ветер был здесь полновластным хозяином: он гонял по растрескавшемуся асфальту мелкий мусор, сухие листья, рябил и морщинил поверхность глубоких, свинцовых луж, в которых, словно в черных зеркалах, криво отражались пустые, темные глазницы окон. Ни души, ни движения. Всё вокруг дышало суровой, безысходной, абсолютно равнодушной к человеку осенью, идеально дополняя и без того гнетущую атмосферу этого неприветливого города. Неуверенно, с каким-то внутренним содроганием перехватив лямку тяжелой, оттягивающей плечо сумки, Моно направился к главному входу. Кончики пальцев покалывало — странное, нервическое ощущение. То ли от ледяного, пронизывающего ветра, то ли от той вкрадчивой, липкой тревоги, что всегда поднимается из глубин подсознания и сопровождает первый, самый трудный шаг в так называемую «новую жизнь». Хотя, по правде говоря, та жизнь, которую принято называть детством, закончилась для него еще в три года. В тот самый день, который он почти не помнил, но который навсегда перекроил его реальность. День, когда родители подали на развод и Уильям Сэлмон — его отец — сухим, лишенным всякой интонации тоном сообщил сыну, что теперь они живут вдвоем. Эта фраза, простая и страшная в своей обыденности, стерла и без того хрупкие границы между ребенком и взрослым. Мать с той минуты превратилась в фантом, в смутный, почти мифический образ, в фотографию, которую он никогда не держал в руках и не видел вживую. Она просто исчезла, и о ней никогда не говорили. Его мир с тех пор всегда был стерильным, как операционная: холодное, расчетливое равнодушие отца заменяло заботу, гулкая, ватная тишина в квартире — смех или беседу, а абсолютная, тотальная предоставленность самому себе — воспитание и ласку. За девятнадцать лет такого существования Моно научился безупречно зеркалить своего родителя, став его точной, пугающе совершенной копией — таким же расчетливым, эмоционально закрытым, упертым и не умеющим ни принимать, ни тем более выражать теплоту. Но эти привычные, обкатанные до зеркального блеска мысли отступили на второй план, когда парень наконец, чуть дрогнувшей от напряжения рукой, провернул ключ в неподатливом замке и, толкнув тяжелую, обитую дешевым дерматином дверь, зашел в свою квартиру. Это было его первое официальное жилье, первое место в жизни, где не нужно было делить пространство с кем-то еще. Спертый, густой, неподвижный воздух пустых комнат встретил его у порога. К запаху строительной пыли и сухой известки примешивался резкий химический аромат дешевого чистящего средства и затхлый, сладковатый запах старых, отсыревших обоев. Простая, утилитарная «однушка» со свежим, но совершенно безликим, казенным ремонтом, словно сошедшая с чертежа типового жилья. Небольшой «подарок» на 19-летие, который отец «выбил» через каких-то своих старых, таких же безликих знакомых. Подарок, который не требовал благодарности, а лишь молчаливого принятия и оправдания ожиданий. Моно прошел вглубь, оставив тяжелую, точно набитую камнями, сумку сиротливо стоять у порога, и замер в центре комнаты, прислушиваясь к гулкой, почти звенящей тишине. Он не стал включать свет сразу. Того тусклого, серого, мутного сияния, что с трудом пробивалось сквозь немытые, украшенные грязными разводами окна, вполне хватало, чтобы рассмотреть скудную, спартанскую обстановку его нового жилища. Узкая, почти армейская кровать в углу была застелена шерстяным одеялом в клетку, которое кололось и кусалось даже на взгляд, обещая бессонные, полные зуда ночи. У стены, подпирая облупившийся подоконник, примостился массивный, грубо сколоченный письменный стол — его столешница, покрытая тонким, бархатистым слоем пыли, подозрительно ровно отражала мутный свет уличных фонарей, ловя его в свои царапины и потертости. В углу, в глубокой тени, точно немой свидетель, застыл старый платяной шкаф из темного ДСП. Его дверцы прилегали друг к другу не совсем плотно, оставляя предательскую щель, которая обнажала лишь чернильную, пыльную пустоту внутри, манящую и отталкивающую одновременно. Моно стащил с плеч отсыревшую, потяжелевшую от влаги куртку и аккуратно, почти педантично, расправив каждое плечико, цепляя за петельки, повесил её на единственную металлическую вешалку в пустой прихожей. Этот жест, привычный и машинальный, вернул ему чувство контроля, иллюзию порядка среди окружающего хаоса. Раскладывание вещей, однако, заняло куда больше времени, чем он планировал. Парень действовал методично, почти механически, превратив процесс в безмолвный ритуал. Сначала пошли книги — увесистые, пахнущие клеем и старой бумагой тома по физике, высшей математике и сопромату, которые отец лично отобрал для «престижного будущего». Моно брал каждую, на мгновение задерживал взгляд на строгом шрифте названия, и ставил на полку. Они выстроились идеальным строем по размеру и цвету корешков, как солдаты на плацу — молчаливая армия его будущих достижений. Затем настала очередь одежды. Всего три смены белья — белого, без единого шва наружу. Пара строгих, застегнутых на все пуговицы рубашек нейтральных тонов. Два серых, колючих свитера и несколько пар темных, безупречно выглаженных брюк с джинсами. Каждая вещь была уложена в шкаф с геометрической точностью. Моно вдруг осознал, что пытается заполнить вещами не только физическую пустоту шкафа, но и ту зияющую, космическую пустоту, что разлита по всей квартире. Он прошел на крошечную, словно пенал, кухню. Там, на холодном бетонном подоконнике, покрытом пузырящейся краской, сиротливо лежал кем-то забытый, отсыревший коробок спичек с выцветшей этикеткой. А из старого, покрытого известковым налетом крана с монотонным, гипнотическим, раздражающим до зубного скрежета ритмом падала вода: кап... пауза... кап. Каждая капля срывалась с изношенного носика и разбивалась о фаянс раковины с громким, отчетливым стуком, который эхом разносился по пустым стенам, подчеркивая стерильную, абсолютную пустоту и отсутствие всякой жизни в этих стенах. Этот звук был не просто шумом; он был метрономом одиночества. Единственным украшением и роскошью здесь был старый, облупленный холодильник, который при включении издал натужный, вибрирующий, почти страдальческий гул, словно жалуясь на свою долгую, полную невзгод судьбу и обещая по ночам петь свои заунывные, механические песни. — Милое местечко...Просто...Заебись, — В гулкую, равнодушную пустоту пробормотал Моно, медленно обводя глазами свои новые владения. Его голос прозвучал чужим и глухо, словно стены не принимали его. Если не считать слой пыли, въевшийся запах сырости и эту всепоглощающую, давящую на барабанные перепонки тишину, то тут было... терпимо. Определённо неуютно, аскетично и даже откровенно мрачно, словно декорация к фильму ужасов, но это было явно лучше, чем общая, кишащая чужими жизнями и запахами комната в общежитии. Там бы его одиночество было бы выставлено на всеобщее обозрение, здесь же оно было законной, уединенной формой существования. Теперь Моно был официально один. Абсолютно, тотально, бескомпромиссно один. Без ежесекундного, давящего надзора, без тяжелых, размеренных шагов отца за стеной, без его молчаливого, осуждающего присутствия, но всё с тем же неподъемным грузом невысказанных ожиданий и инструкций на плечах. И с его последним, звучавшим скорее как приказ, наставлением: «И постарайся найти друзей, Моно. Это важно для социализации». Друзей, мда уж... Он хмыкнул про себя, и этот беззвучный смешок вышел горьким и колючим. Даже само это слово, произнесенное мысленно, звучало в этих серых, промозглых стенах до нелепого чужеродно и фальшиво. Друзья — это шум, смех, доверие, прикосновения, разделенные секреты. Всё то, чему его никогда не учили, к чему его рассудок не был готов. С таким же успехом отец мог приказать ему отрастить крылья и научиться летать. Моно стоял в центре своей пустой квартиры, слушал, как капля за каплей разбивается вода о раковину, и чувствовал, как тишина смыкается над ним, словно тяжелая, непрозрачная вода, принимая его в свои безмолвные, ледяные объятия. Он был один, и, пожалуй, впервые в жизни это одиночество было не просто фактом, а физическим ощущением — плотным, как туман, и тяжелым, как могильная плита. И хоть повторил он это себе не единожды, легче ему не становилось. Наоборот, смутная тревога внутри только давила.