Вкус, который я искал

Аэропорт Индианаполиса встречал Байерса серым светом из панорамных окон и запахом подгоревших хот-догов из закусочной. Уилл стоял у стойки регистрации с двумя чемоданами и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Джонатан стоял рядом, мял в руках сигаретную пачку, хотя здесь нельзя было курить. Мама прятала глаза, делала вид, что поправляет бирки на багаже, но Уилл видел, как дрожат её руки. — Будешь звонить, — сказала Джойс. Не спросила, приказала. — Каждый день. Я серьёзно, Уилл. Каждый день, чтобы я знала, что ты жив. — Мам, я не на войну еду. — Я знаю, что такое Берлин, — отрезала она. — Я по телевизору видела. Джонатан хмыкнул, но промолчал. Они обнялись на прощание — по-мужски, хлопая друг друга по спине, но Уилл чувствовал, как брат задерживает его на секунду дольше обычного. — Если что — звони, — тихо сказал Джонатан. — Я прилечу. Не важно, что. Уилл кивнул. Ком в горле мешал говорить. Он прошёл контроль, обернулся в последний раз. Мама махала рукой и уже не скрывала слёз. Джонатан стоял, засунув руки в карманы, и кивнул ему: давай, брат, ты справишься. Уилл кивнул в ответ и шагнул в стеклянный рукав, ведущий к самолёту. Майка здесь не было. Майк даже не знал, что он улетает сегодня. Уилл специально не сказал. Потому что если бы Майк пришёл, если бы они обнялись ещё раз, если бы Майк сказал "не уезжай" — Уилл бы остался. А оставаться было нельзя. Самолёт взлетел, и Хокинс стал маленьким, потом крошечным, потом исчез за облаками. Уилл смотрел в иллюминатор и чувствовал, как вместе с землёй исчезает всё, что он знал. Всё, что он любил. Всё, что делало его Уиллом Байерсом из Индианы. Он не плакал. Слёзы пришли позже, ночью, когда он лежал в дешёвом отеле во Франкфурте, в пересадке, и смотрел в потолок, залитый оранжевым светом уличных фонарей. — Майк, — прошептал он в пустоту. Имя повисло в воздухе и упало на пол, как мёртвая муха.

...

Берлин встретил его холодом. Не таким, как в Индиане. Там холод был родной, уютный, с тёплыми пледами и какао по утрам. Здесь холод был чужим, проникающим под кожу, пробирающим до костей. Серое небо, серые дома, серые лица. Язык, которого он не понимал. Деньги, к которым надо привыкать. Метро, где все едут с каменными лицами и никто не улыбается. Квартиру он нашёл через интернет — коммуналка в Нойкёльне, районе, где пахло кебабом, травкой и вечными проблемами. Соседи: студентка из Мюнхена, вечно торчащая в ванной, безработный актёр, который репетировал Шиллера по ночам, и турок, не говоривший по-английски, но зато умевший варить такой кофе, от которого хотелось жить. Комната Уилла была маленькой, с окном во двор, где вечно орали дети и дрались коты. Мебель — кровать, стол, стул, шкаф, который не закрывался. Первую неделю он просто лежал и смотрел в потолок. На второй неделе пошёл искать работу.

...

Кофейня называлась "KaffeeKult" и находилась в двух остановках на метро. Владелец — толстый немец с вечно красным лицом — посмотрел на него, спросил: "Опыт есть?" Уилл соврал: "Да". Его взяли стажёром за три евро в час. Первые дни были адом. Он не понимал заказов, путал кофе с чаем, обжигался паром, ронял чашки. Хозяин орал, посетители смеялись, Уилл хотел провалиться сквозь землю. Но он терпел. Потому что надо было платить за комнату. Потому что возвращаться в Хокинс, к маме, к брату, к вопросам "как ты там?", к воспоминаниям о Майке — было страшнее. Через месяц он научился различать эспрессо и американо. Через два — понимал немецкую речь на слух. Через три — перестал вздрагивать, когда к нему обращались. Немецкий он учил по ночам. Садился за стол, открывал учебник, читал вслух, пока глаза не начинали слипаться. "Der, die, das". Три рода, сотни исключений, никакой логики. Иногда он плакал от усталости, утыкаясь лицом в книгу. А потом шёл в душ, смотрел на себя в зеркало и говорил: "Ты справишься. Ты Байерс. Вы, Байерсы, из Изнанки выбирались. И это выберешь".

...

Первые полгода он ни с кем не общался. В кофейне с ним пытались заговаривать — другие бариста, официантки, постоянные клиенты. Уилл отвечал односложно, улыбался, уходил в себя. Не потому что был грубым. Просто боялся. Боялся, что если откроется, если впустит кого-то, то придётся рассказывать. А рассказывать было нечего. Кроме Майка. Кроме той дыры внутри, которую ничем не заткнуть. По ночам он листал инстаграм. Майк выкладывал редко — фото с однокурсниками, фото вечеринок, фото закатов. Уилл рассматривал каждое, увеличивал, искал детали. Вот рука Майка на чьём-то плече. Вот его улыбка в компании незнакомых людей. Вот новая причёска, новые очки, новый взгляд — взрослее, увереннее, чужим. Уилл смотрел и думал: ему хорошо. Он живёт. Он забыл. Пальцы сами тянулись написать, поставить лайк, оставить комментарий. Он не позволял. Закрывал телефон, ложился на кровать, смотрел в потолок. Считал трещины. Их было семнадцать.

...

Всё изменилось в один вечер. Сосед по коммуналке — тот самый безработный актёр, которого звали Феликс — позвал его в клуб. "Тебе надо выйти, Mensch, ты как призрак тут сидишь. Пошли, я угощаю". Уилл хотел отказаться. Но Феликс смотрел так по-доброму, так по-человечески, что язык не повернулся сказать "нет". Клуб назывался "Schwuz" и находился в Кройцберге. Уилл не знал, что это гей-клуб. Феликс не сказал. Просто привёл, пропал в толпе, оставив его одного у барной стойки. Музыка была громкой, ритмичной, пульсирующей в висках. Вокруг танцевали парни. Парни с парнями. Держались за руки, целовались, прижимались друг к другу. Уилл замер с пивом в руке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это было... разрешено? Здесь можно? Здесь не смотрят косо, не шепчут за спиной, не говорят "это неправильно"? Он стоял и смотрел, как двое целуются в углу, не стесняясь никого. Парень — высокий, темноволосый — прижимал другого к стене, запускал руки под футболку, и тот выгибался, запрокидывая голову. Уилл сглотнул. В штанах стало тесно. — Erste Mal hier? — спросил кто-то рядом. Первый раз здесь? Уилл обернулся. Перед ним стоял высокий, с татуировками на руках, смуглый, с тёплыми карими глазами. Улыбался. — Я не понимаю, — сказал Уилл по-английски. Парень переключился мгновенно: — О, американец? Я спросил, первый раз здесь. — Да. Первый. — И как тебе? Уилл посмотрел на танцпол, на целующихся парней, на этого незнакомца с тёплыми глазами. — Не знаю. Странно. — Привыкнешь. Я Лукас. — Уилл. Лукас протянул руку. Уилл пожал. Ладонь была горячей, сухой, уверенной. — Хочешь потанцевать? — спросил Лукас. Уилл не умел танцевать. Но почему-то кивнул.

...

Танец быстро перестал быть танцем. Музыка била в виски, басы отдавали в грудине. Лукас придвинулся ближе, положил руки на талию, притянул к себе. Уилл замер, не зная, что делать. Тело само решило — расслабилось, прижалось, вдохнуло запах пота, духов, чего-то острого и мужского. — Ты очень красивый, — сказал Лукас прямо в ухо, перекрывая музыку. — Можно тебя поцеловать? Уилл замер. Внутри всё кричало: нет, это не Майк, это предательство, нельзя, беги. Но другая часть, та, что полгода задыхалась в одиночестве, ответила: — Можно. Лукас поцеловал его. Не так, как целовались девушки в Хокинсе. Не мягко, не аккуратно, не пробуя. Жадно, глубоко, кусая губы, засасывая язык, будто хотел съесть его целиком. Уилл вцепился в его плечи, чувствуя, как подкашиваются колени, как плавится мозг, как тело отвечает само, без спроса. Впервые в жизни он целовал мужчину. Впервые в жизни он чувствовал, что это правильно.

...

Дальше было как в тумане. Туалет клуба, кабинка, щеколда, которую Лукас задвинул ногой. Холодная стена плитки спиной, горячие руки везде. Лукас стянул с него джинсы, вставил колено между ног, прижал, заставил выгнуться. — Ты как? — спросил он, расстёгивая свою ширинку. — Да, — выдохнул Уилл. — Да, давай. Он не знал, что будет больно. Никто не говорил. Лукас вошёл резко, без предупреждения, почти без смазки. Уилл вскрикнул, вцепившись ногтями в его плечи, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Тихо, тихо, — Лукас замер, давая привыкнуть. — Расслабься. Сейчас пройдёт. Уилл кивнул, закусил губу. Было больно. Но где-то внутри, сквозь боль, пробивалось дикое, запретное удовольствие. Чувство наполненности, чувство, что он не один, чувство жизни. — Можно двигаться? — спросил Лукас. — Да. Лукас двинулся. Медленно сначала, потом быстрее. Уилл прикусывал костяшки, чтобы не кричать. В кабинке было тесно, жарко, пахло потом и сексом. Лукас дышал ему в шею, шептал что-то по-португальски, кусал мочку уха. Когда всё закончилось, Уилл сполз по стене на пол. Ноги дрожали, в заднице саднило, на глазах выступили слёзы — от боли, от облегчения, от всего сразу. Лукас стоял над ним, поправляя штаны, улыбался. — Было хорошо, да? Уилл кивнул. Не знал, было ли. Знал только, что впервые за полгода чувствует себя живым.

...

Они обменялись номерами. Лукас написал на следующий день: "Как ты?" Уилл ответил: "Нормально". Лукас: "Хочешь увидеться?" Уилл подумал и написал: "Да". Они встречались две недели. Лукас оказался бразильцем, приехал учиться на дизайнера, жил в такой же коммуналке, тоже был одинок, тоже искал. С ним было легко. Он не спрашивал о прошлом, не лез в душу, просто был рядом. Они трахались — теперь уже нормально, с подготовкой, со смазкой, с удовольствием для обоих. Иногда Лукас оставался ночевать, и Уилл впервые за долгое время засыпал не один. Но когда Лукас сказал: "Может, встречаться?", Уилл замер. — Я не знаю, — ответил он. — Я не готов. — К чему? — удивился Лукас. — Мы же и так встречаемся. — Это другое. — Что другое? Уилл не мог объяснить. Как объяснить, что ты всё ещё ждёшь другого, хотя тот за океаном и даже не знает о твоём существовании? Они расстались по-хорошему. Лукас пожал плечами, сказал: "Если надумаешь — звони", и исчез из жизни так же легко, как появился. Уилл остался один.

...

После Лукаса он скачал Grindr. Приложение открыло дверь в новый мир. Мир, где секс был доступен в любое время, в любом месте, с кем угодно. Уилл сидел ночами, листая профили, переписываясь, договариваясь о встречах. Первый опыт с Лукасом сломал какой-то внутренний барьер. Раньше он боялся, стеснялся, думал, что это стыдно. Теперь понял: здесь, в Берлине, никому нет дела. Хочешь — трахайся. Не хочешь — не трахайся. Твоё тело, твоя жизнь. Он трахался. Много. Часто. С разными.

...

Маркус был первым "взрослым". Сорок лет, седина в волосах, дорогие часы, дорогая машина. Познакомились в баре, Маркус сам подошёл, заказал выпить, разговорился. Уилл думал: почему бы нет? Он симпатичный, уверенный, знает, чего хочет. Они поехали в отель. Пятизвёздочный, с видом на Берлинскую стену. Маркус заказал шампанское в номер, включил джаз, раздевал Уилла медленно, смакуя каждое движение. Секс был... профессиональным. Маркус знал, что делать, как делать, когда нажимать. Он трахал Уилла в разных позах, как будто отрабатывал программу, довёл до оргазма три раза, а потом уснул, даже не спросив имени. Утром он сунул деньги в карман куртки Уилла. Пятьсот евро. — Это не обязательно, — сказал Уилл. — Возьми, — ответил Маркус. — Ты это заслужил. Уилл взял. Потом долго думал: это теперь он проститут? Или просто подарок? Решил не заморачиваться. На эти деньги он купил новые краски и мольберт.

...

Том был полной противоположностью. Американец, его ровесник, веснушчатый, рыжий, глуповато-весёлый. Познакомились в парке, Том кормил голубей и улыбался всем прохожим. Уилл подумал: как можно быть таким счастливым? Подошёл, заговорил. Они начали встречаться. Том был в Берлине по программе обмена, учился на историка. Жил в общежитии, готовил отвратительную пасту, слушал ужасную музыку и постоянно смеялся. С ним было легко, как с ребёнком. Секс с Томом был смешным. Они падали с кровати, путались в одеялах, Том икал от смеха в самый неподходящий момент. Уилл не думал о Майке, когда они трахались. Потому что Том был настолько не Майком, что сравнение просто не возникало. — Я тебя люблю, — сказал Том через месяц. Уилл замер. — Ты чего? — Том нахмурился. — Не любишь? — Не знаю, — честно ответил Уилл. — Я не знаю, что это такое. Том посмотрел на него долгим взглядом. — Ты меня не любишь, — сказал он. — Ты просто позволяешь себя любить. Это разные вещи. Уилл не спорил. Потому что это была правда. Через неделю они расстались. Том уехал обратно в Штаты, прислал пару сообщений, потом замолчал навсегда. Уилл остался один.

...

Йен появился в самый тёмный период. Британец, лет тридцать, с холодными глазами и жёсткой линией рта. Познакомились в приложении, переписывались два дня, встретились в баре. Йен сразу сказал: "Я люблю жёстко. Если не готов — вали". Уилл подумал и остался. Они поехали к Йену. Квартира в центре, минимум мебели, на стене — плётки и верёвки. Уилл сглотнул, но не ушёл. Йен связал его. Медленно, профессионально, проверяя каждый узел. Завязал глаза, заклеил рот скотчем. Потом начал. Это была боль. Не та, знакомая, с которой Уилл уже свыкся. Другая — острая, режущая, выбивающая дух. Йен бил плёткой, считая удары. Уилл мычал в скотч, выгибался, чувствуя, как слёзы текут по щекам. А потом, неожиданно, пришло облегчение. Боль заполнила всё. В ней не осталось места для мыслей о Майке. Для тоски. Для одиночества. Только боль, только тело, только здесь и сейчас. Йен трахал его потом — жестко, глубоко, не спрашивая. Уилл кончил, даже не касаясь себя, просто от смеси боли и унижения. Когда всё кончилось, Йен развязал его, содрал скотч и сказал: "В душ и вали". Уилл ушёл. Шёл по ночному Берлину, дрожа, с разбитыми губами, со следами верёвок на запястьях. И улыбался. Потому что два часа он не думал о Майке.

...

Он приходил к Йену ещё. Раз пять. Может, десять. Каждый раз одно и то же: связывание, боль, секс, пустота. Йен не спрашивал имени, не предлагал остаться, не говорил лишних слов. Идеальные отношения для того, кто не хочет отношений. Потом Йен исчез. Просто перестал отвечать в приложении. Уилл подумал: может, умер? Может, уехал? Не стал выяснять. Нашёл другого.

...

Дмитрий был русским. Огромный, как медведь, с руками размером с лопату и лицом, которое явно знало не одну драку. Познакомились в баре, Дмитрий пил водку стаканами и говорил, что Уилл похож на его бывшую девушку. — Это комплимент? — спросил Уилл. — Не знаю, — ответил Дмитрий. — Пошли. У него была квартира на окраине, заваленная мусором и пустыми бутылками. Пахло перегаром и немытыми носками. Дмитрий даже не предложил раздеться нормально — просто развернул Уилла лицом к стене, спустил штаны и вошёл. Быстро. Грубо. Молча. Уилл уткнулся лбом в холодные обои, считал про себя, чтобы не кричать. Дмитрий дышал перегаром в затылок, сжимал бока до синяков, не говорил ни слова. Кончил — и отвалился. Уснул тут же, на грязной кровати, даже не укрывшись. Уилл постоял над ним минуту. Хотелось ударить. Или заплакать. Или то и другое. Он ушёл в пять утра. Шёл по пустому Берлину, чувствуя, как сперма течёт по ноге, и думал: я кусок мяса. Я просто кусок мяса для чужих рук. Дома он простоял под душем час, оттирая кожу до красноты. Не помогло.

...

Клаус появился как глоток свежего воздуха. Пожилой профессор, лет шестьдесят, с седыми волосами и умными глазами за очками. Преподавал литературу в университете, писал стихи, говорил на четырёх языках. Познакомились в книжном магазине — Уилл листал альбом по искусству, Клаус подошёл и сказал: "Этот художник недооценён. У него поздний период гораздо интереснее". Они проговорили два часа. О живописи, о литературе, о Берлине, о жизни. Клаус слушал. Клаус спрашивал. Клаус смотрел на Уилла не как на кусок мяса, а как на человека. Уилл впервые за долгое время почувствовал себя... увиденным. Они начали встречаться. Клаус водил его в музеи, в театры, в маленькие кафе, где подавали лучший кофе в городе. Говорил с ним о Рильке, которого Уилл не понимал, но слушал, заворожённый звуком голоса. Целовал пальцы — не для секса, а просто так. Секс с Клаусом был нежным. Медленным. Почти священнодействием. Клаус раздевал его, как дорогой подарок, целовал каждый сантиметр кожи, шептал стихи на немецком, которых Уилл не понимал. — Ich liebe dich, — сказал однажды Клаус. — Что это значит? — Я люблю тебя. Уилл замер. Опять это слово. Опять то, чего он не понимает. — Ты не должен отвечать, — мягко сказал Клаус. — Я знаю, что ты не любишь. Но позволь мне любить тебя. Хотя бы немного. Уилл позволил. Это длилось три месяца. Три месяца почти счастья. Почти покоя. Почти забвения. А потом Клаус признался. — Я женат, — сказал он. — У меня двое детей. Взрослых уже, почти твоего возраста. Я люблю жену. Но с тобой... с тобой я чувствую себя живым. Прости. Уилл смотрел на него и чувствовал странное спокойствие. — Ты не должен просить прощения, — сказал он. — Я для всех только развлечение. Я привык. — Ты не развлечение, — возразил Клаус. — Ты... ты особенный. Ты просто ещё не знаешь этого. Они расстались. По-хорошему. Клаус звонил ещё пару раз, поздравлял с днём рождения, желал удачи. Уилл отвечал вежливо и коротко. Потом Клаус перестал звонить.

...

После Клауса Уилл впал в апатию. Не депрессию — с депрессией он уже знаком был. Апатию. Когда ничего не хочется, ничего не чувствуешь, просто существуешь, как растение. Он перестал ходить в кофейню — уволился, сказав, что "устал". Перестал рисовать — краски сохли, кисти покрывались пылью. Перестал выходить из дома — соседи стучали, спрашивали, жив ли он. Он не отвечал. Только спал. Ел раз в день, что попадалось. Листал инстаграм Майка. Майк был счастлив. Майк улыбался. Майк обнимал какую-то девушку — светловолосую, красивую, правильную. Уилл смотрел на фото и не чувствовал ничего. Даже боли. Только пустоту.

...

Однажды он проснулся и понял, что не помнит, какой сегодня день. Понедельник? Среда? Воскресенье? Телефон показывал просто цифры, но они ничего не значили. Уилл сел на кровати, обвёл взглядом комнату. Грязная посуда, пустые бутылки, слои пыли на всём. На стене висел рисунок — единственный, который он себе оставил. Маленький мальчик на опушке леса, смотрящий в темноту. Уилл смотрел на мальчика, и вдруг его прорвало. Он заплакал. Не тихо, как обычно. Навзрыд, как ребёнок. Захлёбываясь, размазывая слёзы по лицу, задыхаясь от спазмов. Плакал обо всём: о Майке, о Берлине, об одиночестве, о сексе без любви, о грязной посуде и пустых бутылках. Плакал час. Может, два. Потом встал, умылся, выкинул мусор, открыл окна, достал краски. И начал рисовать.

...

Картина называлась "Шаг". Мальчик на краю обрыва. Перед ним — пропасть, тёмная, бездонная. За спиной — лес, из которого он вышел. Мальчик смотрит вперёд, и в глазах его нет страха. Только решимость. Уилл рисовал три дня, почти без сна. Когда закончил, упал на кровать и проспал сутки. А потом позвонили из галереи.

...

Маленькая галерея в районе Митте называлась "KunstRaum". Хозяйка — женщина лет пятидесяти, короткая стрижка, цепкие глаза — посмотрела его работы и сказала: "Это сильно. Это надо показывать". Уилл не верил. Думал, разводят. Но через месяц у него была выставка. Маленькая, в подвальном помещении, пришло человек двадцать. Но три картины продались. В том числе "Шаг". — Это про что? — спросила одна покупательница, указывая на мальчика у обрыва. — Про то, что иногда надо прыгнуть, — ответил Уилл. — Даже если не видно дна. Женщина посмотрела на него странно, но картину купила. Уилл получил деньги. Много, по его меркам. И вдруг понял: он может жить этим. Он может рисовать. Он может не трахаться с кем попало, не искать забвения, не умирать от одиночества. Он может просто быть художником.

...

После выставки он завязал со случайным сексом. Не потому что стал святее. Просто устал. Устал просыпаться в чужих постелях, устал врать, устал искать Майка в каждом незнакомце. Устал чувствовать себя использованным. Последний раз был через полгода после выставки. Парень из приложения — темноволосый, острый подбородок, похож на Майка. Уилл велся, позволил себя раздеть, кончил, представляя, что это он. А потом парень закурил и спросил: "Может, повторим?" Уилл посмотрел на него. Глаза были пустые. Совсем. Не Майк. — Нет, — сказал он. Оделся и ушёл. Впервые за долгое время — не чувствуя себя грязным. Просто уставшим.

...

Дальше была жизнь. Настоящая, обычная, скучная жизнь. Он рисовал. Продавал картины. Ходил на открытия, знакомился с людьми — без постели, просто знакомился. Появились друзья: Лена, художница из Дрездена, вечно возмущающаяся политикой; Томас, куратор, который помогал с организацией; Марта, соседка по дому, с которой они пили пиво на крыше и болтали о всякой ерунде. Уилл учился жить. Просто жить — не выживать. По ночам он всё ещё думал о Майке. Листал инстаграм, смотрел фото, замечал новые морщинки, седину в волосах. Видел его с невестой, с коллегами, на фоне закатов. Думал: интересно, он счастлив? На фото Майк улыбался. Уилл не верил этим улыбкам. Потому что сам улыбался так же — когда надо, а не когда хочется.

...

Самолёт набирал высоту, и Майк смотрел в иллюминатор, пока Хокинс не превратился в крошечное пятно, а потом исчез совсем. Ему было восемнадцать, и он улетал в Нью-Йорк. В Колумбийский университет. На архитектуру. Туда, где начинается взрослая жизнь. Рядом сидел какой-то толстяк, сразу уснувший и храпевший на весь салон. Майк завидовал его способности отключаться от реальности. Сам он не спал уже вторые сутки — сначала собирал вещи, потом прощался, потом ехал в аэропорт, потом сидел в зале ожидания и тупо смотрел на взлетающие самолёты. Мама плакала, когда провожала. Отец пожал руку и сказал: "Держись там". Нэнси чмокнула в щеку и умчалась по своим делам. Холли вцепилась в ногу и не отпускала, пока Карен не оторвала её силой. Уилла не было. Майк знал, что не будет. Уилл в Берлине, у него своя жизнь, свои друзья, свои дела. Они не виделись уже два года, переписывались раз в полгода короткими "как ты?" — "нормально". Мосты сгорели, и Майк не знал, как их чинить. Да и надо ли? Он откинулся в кресле, закрыл глаза. В ушах всё ещё стоял мамин голос: "Звони, пиши, не болей, кушай хорошо, не связывайся с плохими компаниями". Восемнадцать лет, а она всё ещё считает его ребёнком. Может, он и есть ребёнок. Потому что внутри, в самой глубине, сидел маленький мальчик, который хотел, чтобы его обняли и сказали, что всё будет хорошо. Никто не говорил. Самолёт летел в Нью-Йорк, и всё только начиналось.

...

Колумбийский университет оглушил его с порога. Тысячи людей, сотни лиц, десятки новых знакомств каждый день. Майк чувствовал себя муравьём в огромном муравейнике. Его затянуло, закрутило, понесло по течению. Первые недели он просто выживал. Находил аудитории, записывал расписание, покупал учебники, пытался не опоздать, не перепутать, не облажаться. Сосед по общежитию — толстый парень из Огайо по имени Грег — с первого дня объявил, что они будут лучшими друзьями, и Майк не спорил. Легче было согласиться, чем объяснять, что дружить он вообще-то разучился. Грег тащил его на вечеринки. Грег знакомил с девушками. Грег орал по утрам: "Вставай, соня, жизнь проходит!" Майк вставал, шёл, делал вид, что участвует. Внутри было пусто. Не депрессия — с депрессией он был знаком по Хокинсу. Просто пустота. Как будто кто-то вынул все эмоции и забыл положить обратно.

...

Первая девушка в колледже появилась через месяц. Джессика, второкурсница с рыжими волосами и веснушками на носу. Познакомились на вечеринке у Грега, она сама подсела, сама заговорила, сама взяла номер. — Ты симпатичный, — сказала она прямо. — И грустный. Я люблю грустных. Майк не знал, что ответить. Просто кивнул. Через три дня они уже целовались в её комнате. Джессика была опытной, знала, чего хочет, не стеснялась. Она раздела его быстро, почти грубо, и Майк позволил. Секс был... никаким. Он делал всё, что положено. Ласкал, целовал, входил, двигался. Джессика стонала, выгибалась, царапала спину. Майк смотрел на её лицо и видел только рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, и закрытые глаза. В голове было пусто. В груди было пусто. Между ног — механическое возбуждение, не имеющее отношения к тому, что происходит. Когда всё кончилось, Джессика закурила, лёжа на спине, и сказала: — Ты какой-то замороженный. — В смысле? — Как будто думаешь о другом. Или вообще не думаешь. Тебе было хорошо? — Да, — соврал Майк. Джессика посмотрела на него долгим взглядом, пожала плечами и затушила сигарету. — Ладно, бывает. Они встречались ещё месяц. Потом Джессика нашла кого-то повеселее и исчезла из его жизни так же легко, как появилась. Майк даже не расстроился.

...

Второй курс принёс новых людей и новые попытки. Келли появилась на лекции по истории архитектуры. Села рядом, спросила ручку, завязался разговор. Умная, с ироничным взглядом, короткой стрижкой и мальчишеской фигурой. Не красавица, но было в ней что-то, что цепляло. Они начали встречаться. С Келли было интересно. Она читала умные книги, смотрела артхаусное кино, слушала странную музыку. С ней можно было спорить до хрипоты и молчать часами. Она не требовала вечной нежности и не устраивала сцен. Секс с ней был лучше, чем с Джессикой. Келли не торопилась, изучала его тело, как интересный экспонат, спрашивала: "Тебе так нравится? А так? А если я сделаю вот это?" Майк отвечал, но внутри всё равно оставался холодок. Как будто он смотрит на себя со стороны: вот Майк занимается сексом с девушкой, вот он стонет, вот кончает, а настоящий Майк сидит где-то в углу комнаты и наблюдает. — Ты очень закрытый, — сказала Келли однажды ночью, когда они лежали в темноте. — Просто устал. — Не врёшь. Ты не устал. Ты прячешься. — От чего? — От себя. От того, что на самом деле чувствуешь. Майк промолчал. Потому что не знал, что он на самом деле чувствует. Они расстались через полгода. По-хорошему. Келли уехала на стажировку в Европу, обещала писать — и написала пару раз, а потом исчезла в своей новой жизни. Майк остался один.

...

Третий курс стал переломным. Майк вдруг понял, что архитектура — это не просто способ заработать. Это то, что у него действительно получается. Проекты хвалили, преподаватели выделяли, сокурсники просили помощи. Он ушёл в учёбу с головой. Спал по четыре часа, питался фастфудом, не вылезал из мастерской. Чертил, рисовал, моделировал, переделывал по сто раз. К концу третьего курса у него было два опубликованных проекта и предложение о стажировке в приличной фирме. Девушек в этот период не было. Совсем. Иногда, когда становилось совсем невмоготу, он ходил в душ и делал всё сам, думая о чём угодно, только не о реальности. Обычно думал об Уилле. Это пришло само. Как-то раз, в три часа ночи, сидя над очередным чертежом, он вдруг понял, что уже полчаса смотрит в стену и представляет, как Уилл сидит рядом. Как они молчат, как раньше. Как Уилл улыбается своей тихой улыбкой. Майк тряхнул головой, прогоняя видение. — Прекрати, — сказал он вслух. — Это просто ностальгия. Просто скучаешь по детству. Но ночью, лёжа в кровати, он поймал себя на том, что представляет Уилла иначе. Не просто сидящим рядом. А ближе. Касающимся. Смотрящим в глаза так, как никто никогда не смотрел. Майк сел на кровати, тяжело дыша. — Ты больной, — прошептал он. — Ты просто больной. В ту ночь он больше не уснул.

...

Четвёртый курс принёс первую серьёзную работу. Фирма "Морган и Ассошиэйтс" взяла его на полставки — помогать старшим архитекторам, чертить, бегать за кофе, впитывать информацию. Платят мало, работы много, но это был шанс. Майк вцепился в него зубами. Дни превратились в бесконечную череду задач: университет, работа, университет, работа, редкие часы сна. Он почти перестал видеть друзей, почти перестал выходить на улицу, почти перестал думать. Почти. По ночам, перед сном, когда мозг отключался и контроль ослабевал, мысли об Уилле возвращались. Теперь они были отчётливее, ярче, опаснее. Майк представлял, как они встретятся. Как Уилл подойдёт к нему в аэропорту, похудевший, повзрослевший, с этими своими глазами. Как они обнимутся — просто по-дружески. А потом... Дальше Майк запрещал себе думать. Но мысли лезли. Картинки всплывали перед глазами: руки Уилла на его коже, губы Уилла на его шее, тело Уилла под ним. — Нет, — говорил Майк вслух. — Нет, нет, нет. И шёл в душ. Включал ледяную воду. Стоял, пока зубы не начинали стучать, а кожа не покрывалась мурашками. Не помогало.

...

Выпускной был шумным и бессмысленным. Тысячи людей в мантиях и квадратных шапочках, речи, аплодисменты, цветы, объятия. Майк улыбался, жал руки, принимал поздравления. Внутри было пусто. Мама приехала, плакала, фотографировала каждую секунду. Отец надел костюм и выглядел неловко, но старался. Нэнси прислала открытку — сама не смогла. Холли нарисовала рисунок: человечек в шапочке и подпись "Майк молодец". Уилл не поздравил. Даже сообщения не прислал. Майк проверил телефон сто раз — ничего. Потом поймал себя на этом и разозлился. Чего он ждёт? Они чужие люди. У каждого своя жизнь. Вечером, когда все разошлись, он сидел один в пустой квартире (снял студию в Бруклине, маленькую, но свою) и пил дешёвое пиво. Смотрел в стену. Думал. В двадцать два года у него была работа, диплом, своё жильё и полное ощущение, что жизнь кончена. ... Работа в "Морган и Ассошиэйтс" стала спасением. Майк нырял в проекты, как в омут. Брал дополнительные задачи, оставался ночевать в офисе, мотался по командировкам. Начальство ценило, коллеги уважали, платили всё больше. К двадцати пяти он стал младшим партнёром. К двадцати шести купил квартиру с видом на Центральный парк. К двадцати семи у него были деньги, статус, репутация и полное отсутствие личной жизни. Коллеги пытались знакомить с девушками. Майк ходил на свидания, потому что "так надо". Иногда спал с ними, потому что "организм требует". Но ни одна не задерживалась. — Ты холодный, — говорили они. — Ты как лёд. С тобой невозможно. Майк не спорил. Он знал, что холодный. Знал, что внутри него что-то сломалось давно, может, ещё в детстве, когда Уилл пропал в Изнанке, а он не смог его защитить. Может, позже, когда Уилл уехал, а он не смог его удержать. Может, всё это время. Он просто научился не чувствовать.

...

Линда появилась, когда он уже перестал ждать. Двадцать восемь лет, открытие какой-то галереи, куда Майка затащил коллега. Скучные картины, скучные люди, скучное шампанское. Майк стоял у стены и считал минуты до того момента, когда можно будет уйти. — Вы тот самый молодой архитектор? — спросил голос справа. Он обернулся. Она была красива. Высокая, светловолосая, с длинной шеей и улыбкой с обложки. Платье сидело идеально, макияж был безупречен, взгляд — оценивающий и уверенный. — Я слышала о вашем проекте, — продолжила она. — Очень интересно. — Я не знал, что обо мне говорят, — ответил Майк. — Теперь знаете. Она протянула руку. Линда. Маркетолог. Работает в той же галерее. Обожает современное искусство. Терпеть не может вернисажную болтовню. — Тогда зачем вы здесь? — спросил Майк. — Работа, — усмехнулась она. — А вы? — Коллега затащил. — Значит, мы оба жертвы обстоятельств. Может, сбежим? Майк посмотрел на неё. Красивая, умная, ироничная. Редкое сочетание. — Сбежим, — согласился он. Они ушли в маленький бар через дорогу, проговорили до закрытия, обменялись номерами. Через неделю начали встречаться.

...

С Линдой было удобно. Она не задавала лишних вопросов. Не лезла в душу. Не требовала вечной романтики. У них был хороший секс, хорошие ужины, хорошие разговоры ни о чем. Линда понимала его график, не ревновала к работе, не устраивала сцен. Идеальные отношения. Майк смотрел на неё и думал: вот она. Правильная. Красивая. То, что надо. — Ты меня любишь? — спросила Линда однажды. Это был не вопрос-требование, как у других. Просто констатация факта с вопросительной интонацией. — Люблю, — ответил Майк. И почти поверил.

...

Через год они съехались. Квартира Линды была больше, светлее, удобнее. Майк перевёз свои вещи, книги, чертежи. Линда освободила полку в шкафу и ящик в комоде. Всё было цивилизованно, взросло, правильно. По выходным они ходили в гости к друзьям Линды — успешным, красивым, правильным людям. Майк улыбался, поддерживал светскую беседу, чувствовал себя ряженым. — Ты какой-то далекий сегодня, — заметила Линда после одной такой вечеринки. — Устал. — Ты всегда устаёшь. — Работа. Линда посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. Она вообще редко говорила то, что думает на самом деле. Майк это ценил. И сам не говорил. Идеальные отношения строятся на умении молчать.

...

Секс с Линдой был хорошим. Техничным, отлаженным, как всё в их жизни. Майк знал, что ей нравится. Она знала, что нравится ему. Они делали всё правильно, вовремя, с нужной интенсивностью. Иногда, в самые интимные моменты, когда Линда закрывала глаза и запрокидывала голову, Майк ловил себя на том, что смотрит на её шею и думает о другом. У Уилла была ямочка на шее. Там, где ключица. Интересно, какая она на вкус? Он прогонял эти мысли сразу. Жестко, как вредоносные программы. Сосредотачивался на Линде, на её теле, на её стонах. Заставлял себя быть здесь и сейчас. Но мысли возвращались. Всегда возвращались.

...

Инстаграм Уилла он проверял раз в месяц. Заходил тайком, когда Линды не было рядом, листал фотографии, рассматривал каждую. Уилл почти не менялся. Всё те же глаза, всё та же улыбка. Только взрослее, жёстче, увереннее. На некоторых фото были другие люди. Парни. Друзья? Любовники? Майк не знал и боялся узнать. Он приближал лица, рассматривал руки на плечах Уилла, изучал взгляды. Искал подтверждение своим страхам. Или надеждам — сам не понимал. Один раз Линда застала его за этим занятием. — Кто это? — спросила она, кивнув на экран. — Друг детства. Из Хокинса. — Симпатичный. — Да, — автоматически ответил Майк и тут же пожалел. Линда ничего не сказала. Просто ушла на кухню готовить ужин. Майк закрыл приложение и больше не заходил в инстаграм при ней.

...

Тридцатилетие он встретил на работе. Ничего особенного — просто очередной день, очередной проект, очередной дедлайн. Линда прислала цветы в офис. Коллеги спели "хэппи бездей". Майк улыбался, думая о своём. Вечером они пошли в ресторан. Линда надела новое платье, накрасилась ярче обычного. Заказала шампанское, устрицы, десерт с горящими свечами. — Тридцать, — сказала она, поднимая бокал. — Серьёзный возраст. — Серьёзный, — согласился Майк. — Пора задуматься о будущем. — Я думаю. — О детях, например. Майк замер с бокалом в руке. — О детях? — Нам по тридцать, Майк. У нас хорошая квартира, хорошая работа, хорошие отношения. Пора. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается паника. Дети. Семья. Навсегда. — Я не знаю, — сказал он честно. Линда откинулась на спинку стула. В глазах мелькнуло что-то — разочарование? злость? усталость? — Ты никогда не знаешь, Майк. Ты всегда не знаешь. Когда мы поженимся — не знаешь. Хочешь ли детей — не знаешь. Любишь ли меня — тоже не знаешь? — Люблю, — автоматически ответил он. — Не ври. Хотя бы сегодня не ври. Они сидели в дорогом ресторане при свечах, и Майк вдруг понял, что между ними пропасть. Которую он строил годами, кирпичик за кирпичиком. — Ты права, — сказал он. — Я не знаю. Я никогда не знаю. Прости. Линда допила шампанское, встала и ушла. Домой он вернулся один.

...

Она не звонила три дня. Майк не звонил тоже. Работал, спал в офисе, пил кофе литрами. В пустой квартире было неуютно, но он не спешил возвращаться. На четвёртый день Линда появилась сама. Приехала вечером, с сумкой, будто ничего не случилось. Разделась, прошла на кухню, поставила чайник. — Я подумала, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты какой есть, такой есть. Я не молодею, детей хочу, но с тобой или без тебя — вопрос. Майк молчал. — Я предлагаю сделку. Женимся. Через год, если ничего не изменится, заводим детей. Если ты всё ещё будешь "не знать" — расходимся. Но хоть попробуем. Она обернулась. В глазах — ни злости, ни обиды. Только усталость. — Ты согласен? Майк подумал. Год — не вечность. Можно попробовать. Может, получится. Может, он научится любить. Может, всё наладится. — Согласен, — сказал он.

...

Помолвка была скромной. Никаких вечеринок, только ужин вдвоём и кольцо, которое Майк купил в ювелирном за углом. Линда надела его на палец, улыбнулась, поцеловала его в щёку. — Ну вот, — сказала она. — Мы почти семья. Майк кивнул. Внутри было пусто. Он смотрел на кольцо на её пальце и думал: это навсегда. Теперь точно навсегда. Назад дороги нет. А потом, ночью, когда Линда уснула, он вышел на балкон и долго смотрел на огни Нью-Йорка. Где-то там, за океаном, была другая жизнь. Другая возможность. Другой человек. Майк достал телефон. Нашёл контакт Уилла. Долго смотрел на экран. Позвонить? Сказать что? "Привет, я помолвлен, но думаю о тебе каждую ночь"? Он убрал телефон. Вернулся в постель. Лёг рядом с Линдой, чувствуя тепло её тела, и долго смотрел в потолок. Уснул под утро.

...

Год до свадьбы тянулся бесконечно. Майк занимался работой, организацией, бесконечными встречами с родителями Линды, её друзьями, её планами. Линда выбирала платье, ресторан, меню, музыку. Майк кивал, соглашался, платил. Иногда, в редкие минуты тишины, он ловил себя на мысли: а что, если бы всё было иначе? Если бы он не боялся? Если бы сказал Уиллу тогда, до отъезда? Если бы... Он обрывал эти мысли. Потому что от них становилось физически больно. Как будто что-то острое ворочалось в груди. Один раз, в командировке в Чикаго, он напился в баре один. Напился так, как не пил со школы. Сидел, заказывал виски за виски и смотрел в стену. Рядом села женщина. Лет сорок, яркая, разбитная. Спросила, что случилось. Майк сказал: "Женюсь". Она засмеялась: "Звучит как приговор". Майк кивнул. Они поехали к ней. Секс был пьяным, быстрым, бессмысленным. Майк почти ничего не помнил. Только утром, проснувшись в чужой постели, почувствовал привычную пустоту и новую порцию стыда. Ушёл, не прощаясь. В самолёте думал: зачем? Что это меняет? Ничего. Дома Линда встретила его улыбкой и вопросами о командировке. Майк врал автоматически, отточенно. Она верила. Или делала вид. Какая разница?