Присмотри за моим безумием

Чонгук медленно разжал кулак, чувствуя, как острые края пластика оставили на ладони багровые вмятины. Эйфория испарилась, оставив после себя лишь горькое, липкое чувство собственного бессилия. Адреналиновое похмелье накрыло его с головой, ноги налились свинцом, а в висках застучала тупая, ритмичная боль. — Гуки? — Тэхён сделал шаг к нему, его голос дрогнул. — Что там? Давай просто уедем. У меня есть ключи от отцовского дома в Тэгу, мы заляжем на дно на пару дней. — Нет, Тэ, — голос Чонгука прозвучал глухо, надломленно. Он поднял взгляд на друга, и в этом взгляде не осталось прежнего огня. — Никакого Тэгу. Игра окончена. — В смысле? — Тэхён непонимающе нахмурился. — Мы сделали ровно то, чего он ждал. Я повел себя как предсказуемый идиот, — Чонгук оттолкнулся от стены и рывком натянул капюшон. — Довези меня до дома и исчезни. Забудь, что видел меня сегодня. Если мой отец или этот Мин узнают, что ты помогал мне, твоя семья лишится всех контрактов с «Чон Групп» ещё до конца недели. Ты же знаешь, старик не шутит. Тэхён хотел возразить, но, увидев мёртвую обреченность в глазах друга, лишь тяжело сглотнул и кивнул. Собственная квартира встретила Чонгука неприветливой темнотой. Пройдя в гостиную, он замер. Мин Юнги стоял у панорамного окна, глядя на сверкающий Сеул. В полумраке его силуэт казался частью городского пейзажа, таким же холодным и недосягаемым. У его ног лежал аккуратный бумажный пакет с логотипом круглосуточного магазина. Тот самый рамен и кимбапы. — Тридцать четыре минуты от старта до финиша, — произнёс Юнги, не оборачиваясь. Голос оставался ровным, почти скучающим. — Неплохо для человека с похмельем, но отвратительно для того, кто всерьёз решил скрыться. Чонгук подошёл ближе, остановившись в паре шагов. Сил на крики или драку не осталось, внутри всё выгорело дотла. — Ты подложил трекер в мою куртку, — констатировал он, глядя в спину куратору. — Я положил их в три ваши куртки, в две пары обуви и в ремень, который на вас сейчас, — Юнги наконец обернулся. Его глаза в темноте казались чёрными словно ночь. — Я же говорил, Чонгук-щи, я изучил ваше досье. Вы импульсивны, склонны к дешёвым театральным жестам и совершенно не умеете просчитывать ходы. Вы разбили телефон за полторы тысячи долларов, обнулили свой бюджет на завтра и подставили друга. И ради чего? Ради двадцати минут покатушек на мотоцикле? Слова Юнги били точнее любого кастета. Он препарировал Чонгука, выставляя напоказ всю его инфантильность. — Урок третий, — Юнги сделал шаг навстречу. — Бунт ради бунта — это удел подростков. Если хотите победить систему, вы должны стать умнее её, а не громче. Ваш отец считает вас ничтожеством, способным только на истерики. И сегодня вы блестяще подтвердили его правоту. Чонгук стиснул зубы так, что заиграли желваки. Хотелось плюнуть в это невозмутимое лицо, но он заставил себя проглотить гордость. Он понял: пока он бесится — он проигрывает. — Чего ты хочешь? — тихо, но твёрдо спросил он. — Чтобы вы сели и съели свой остывший ужин. Завтра будет тяжёлый день, — Юнги кивнул на пакет. — Ваш баланс — ноль. Это значит, что завтрашний обед вам придётся заработать. Физически. На объекте, а могли бы просто наблюдать. А теперь ешьте.

***

Стройплощадка будущего арт-центра «Чон Групп» в семь утра напоминала филиал ада: грохот отбойников, мат прорабов и едкая бетонная пыль, забивающая лёгкие. Юнги привез его сюда на старом пикапе, оставив лощеный седан в гараже. — Познакомьтесь, это Чонгук, — представил его Юнги суровому мужчине в засаленной каске. — Он на стажировке. Самая грязная работа — его. Без поблажек. Если увижу, что он сидит без дела, это вычтут из вашей премии. Прораб сплюнул себе под ноги и указал на гору строительного мусора: — Вон те обломки. Грузишь в тачку, вывозишь в контейнер. Пока не закончишь — обеда не видать. Чонгук посмотрел на свои руки: тонкие пальцы, ухоженные ногти, татуировки стоимостью в состояние. — Ты издеваешься, Мин? — Один час работы — пять тысяч вон, — не поднимая глаз от планшета, отозвался Юнги. — Чтобы заработать на приличный ланч, нужно махать лопатой три часа. Время пошло. К полудню Чонгук превратился в тень самого себя. Футболка потемнела от пота, лицо покрылось слоем сажи, а ладони, не привыкшие к труду, покрылись болезненными мозолями. Он выгрузил последнюю тачку и буквально рухнул в пыль. Юнги подошёл и протянул бутылку воды. — Пятнадцать тысяч заработано. Хватит на порцию пульгоги в столовой для рабочих. Чонгук жадно припал к воде. В его взгляде больше не было ярости, только изнеможение и на удивление Мина ясность. — Знаешь, что самое смешное? — хрипло произнёс Чон. — Мой отец строит это здание, чтобы «поддерживать искусство». А на деле — возводит очередной памятник своему эго на костях этих людей. И моих тоже. Юнги внимательно посмотрел на него. Впервые в его глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение. — Вы начинаете понимать. Искусство — это не золотая рама. Это то, что зарыто в фундаменте. Ваше «личное дело» теперь тоже часть этого фундамента, Чонгук. — Эй, малый! — крикнул прораб. — В подвале заклинило дверь в архив. Нужно вынести папки, пока мы не снесли перегородку. Полезешь в лаз? Ты помельче наших парней будешь. Чонгук не успел ответить, ему всучили старый фонарь и указали на узкую щель в кладке. Внутри пахло сыростью и старым металлом. Он протискивался сквозь бетонную крошку, чувствуя, как сверху, за перекрытиями, вибрирует земля от работы тяжёлой техники. Он едва успел дотянуться до первой архивной коробки, когда мир вздрогнул. Оглушительный треск разрываемого бетона заглушил всё. Наверху, не дождавшись сигнала, запустили демонтажного робота. — Назад! — донёсся искажённый крик Юнги, но было поздно. Потолок подвала лопнул. Стальная балка прогнулась, увлекая за собой тонны плит. Чонгук инстинктивно сжался, когда тьма схлопнулась вокруг него. Когда сознание вернулось, его встретила тишина и удушливая пыль. Левую ногу придавило блоком. Боли не было, только шок и осознание того, что он заживо погребён. — Юнги… — прохрипел он, закашлявшись. Внезапно со стороны лаза послышался скрежет. Кто-то вручную разбрасывал камни, не обращая внимания на нестабильные своды. — Чонгук! Подай голос! — Юнги не просил, он приказывал смерти отступить. В его голосе не осталось безразличия, только голый, первобытный страх. Сквозь щель просунулась рука. Идеальный манжет белой рубашки был в клочья, пальцы сбиты в кровь. Юнги буквально продирался сквозь острые обломки. Он ввалился в тесное пространство, уничтожив свой безупречный костюм о бетонную крошку. На его лбу багровел глубокий порез. — Не двигайся. Потерпи! — Юнги упёрся плечом в блок. Мышцы на его шее вздулись, лицо исказилось от нечеловеческого напряжения. — Смотри на меня! Не смей закрывать глаза! — Ты зачем приперся? — выдохнул Чонгук. — Обвалится же всё… Вызови спасателей… — К чёрту! — прорычал Юнги. В этот момент он выглядел по-настоящему живым. — Ты не сдохнешь здесь. Только не в мою смену! С диким криком он рванул плиту, выигрывая те несколько сантиметров, которые позволили Чонгуку вытянуть ногу. В следующую секунду Юнги подхватил его и вытащил в коридор, прикрывая собой от осыпающейся крошки. Они лежали на грязном полу, жадно глотая воздух. Вокруг бегали люди, орал прораб, выла сирена скорой. Чонгук повернул голову и увидел Юнги. Тот сидел, привалившись к стене, его руки мелко дрожали, а кровь из пореза капала на разорванный рукав. — Ты… идиот, — выдавил Чонгук. Юнги медленно посмотрел на свои окровавленные ладони и вдруг слабо, почти незаметно усмехнулся. — Пятьдесят тысяч вон, — тихо сказал он. — Столько стоит твоя жизнь сегодня, Чонгук. И поверь, это самая дорогая сделка в моей карьере. Стерильная белизна больничного потолка резала глаза сильнее, чем пыль на стройке. Чонгук пришёл в себя под мерное пиканье мониторов и приглушённый гул кондиционера. Нога ощущалась тяжёлой, закованной в гипс и почти онемевшей от лекарств, но тупая пульсация напоминала о том, что он жив. Он повернул голову. Юнги сидел в кресле у окна. Его вид всё еще был печален: порез на лбу заклеили пластырем, а ладони были плотно забинтованы. Он сменил порванный пиджак на простую серую толстовку, которую, скорее всего, купил в ближайшем магазине, но взгляд остался прежним: пронизывающим, словно рентгеновские лучи. — Очнулись, — это не был вопрос. Юнги отложил телефон. — Врачи говорят, трещина в кости и сильное растяжение. Ходить будете, но о мотоцикле на ближайшие два месяца забудьте. Чонгук попытался приподняться, но боль заставила его с шипением рухнуть обратно на подушки. Он покосился на Юнги: как будто у него сейчас есть возможность выбирать транспорт. Но это было не так уж и важно. Есть вещь, которая действительно заинтересовала Чонгука: — Ты… почему ты не ушёл? — голос был севшим и слабым. — Ты мог просто вызвать спасателей и ждать снаружи. Тебя же могло завалить вместе со мной. Юнги медленно поднялся и подошёл к кровати. Его забинтованные пальцы коснулись спинки кровати. — Оставить вас там — означало бы признать своё поражение, Чонгук-щи. А я не люблю проигрывать. К тому же, — он сделал паузу, и в его глазах промелькнула тень чего-то тёмного, — ваш отец уже в курсе. Он распорядился перевести вас в частное крыло, как только состояние стабилизируется. Чонгук горько усмехнулся: — Конечно. С глаз долой, в золотую клетку. Он злится? — Чон как никогда почувствовал себя лишним членом семьи. — Он в ярости. Но не из-за того, что вы пострадали. А из-за того, что стройка заморожена на проверку безопасности. Вы для него сейчас —причина досадной задержки в графике, — Юнги говорил это безжалостно, не пытаясь смягчить удар. — Но есть и хорошая новость. — Какая же? — в голосе Чонгука обнаружились язвительные нотки. Нет, глупо было, конечно, думать, что отец поинтересуется его состоянием, но как будто бы он сам эту дурацкую балку пилил. Ещё и виноват остался. Как обычно. Он посмотрел на забинтованные руки куратора. Ему вдруг стало невыносимо грустно, что из-за его бунта, хоть и косвенно, но пострадал другой человек. — Урок четвёртый, — Юнги чуть склонил голову набок. — Боль — отличный учитель. Пока вы лежали там, под завалами, вы впервые думали не о своем уязвленном эго, а о том, чтобы выжить. И впервые попросили другого человека уйти, чтобы спастись. Это был ваш первый взрослый поступок. Внезапно на Чона накатила волна злости и раздражения. Серьёзно? Он валяется здесь как ветошь, в гипсе, под препаратами вместо тусовки в клубе и хорошего виски, а этот моралист, отправивший его на стройку, ему ещё нотации читает, как будто знает, о чём Гук думает и вообще конченая гнида. Профайлер хренов. Парень прерывисто вздохнул — меньше всего сейчас хотелось спорить и что-то доказывать, да и кому какая разница. Чонгук молчал, разглядывая белые бинты на руках Юнги. Он всё же полез за ним. Сам. — Твои руки… — тихо сказал он. — Это не входит в обязанности куратора. Рыть обломки. — Считайте это внеплановыми расходами, — Юнги отошёл к окну. — Ваша страховка покроет лечение. В палате повисла тишина, но она больше не была враждебной. Это было перемирие. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как действие обезболивающего утягивает его обратно в сон. — Мин Юнги? — позвал он уже почти в беспамятстве. — Да? — Спасибо. Ответа не последовало, но перед тем как окончательно провалиться в темноту, Чонгуку показалось, что он услышал тихий вздох и шорох бинтов.