Что если завтра не наступит?

После исчезновения фотографий в школе воцарилась странная атмосфера. Кто-то плакал в туалетах — Джу Ха слышал приглушённые всхлипывания, когда проходил мимо кабинки девочек. Кто-то, наоборот, смеялся и строил теории заговора: «Это инопланетяне стирают нашу память перед вторжением!» Кто-то просто сидел с отсутствующим видом и смотрел в одну точку, пытаясь удержать в голове лица, которые начали расплываться, как акварель под дождём. Учителя отменили контрольную по литературе. Сказали, что сегодня «день адаптации». На самом деле они просто не знали, что делать. Господин Пак, старый математик, сидел за своим столом и тупо смотрел на пустую рамку с фотографией внуков, которая стояла у него на столе уже лет десять. Теперь там был просто картон. Джу Ха сидел за партой и смотрел, как До Юн листает телефон. Тот уже в двадцатый раз открывал галерею, закрывал, открывал снова. Будто надеялся, что фотографии волшебным образом вернутся. — Хватит, — сказал Джу Ха нервно. — Не вернутся, ты думаешь по магии всё вернётся, что-ли? Просто перестань уже, бесит. — Откуда ты знаешь? — До Юн даже не поднял головы. — Знаю. — практически прорычал он. До Юн наконец оторвался от телефона и посмотрел на него. Взгляд был тяжёлый, но не злой. Скорее усталый и расстроенный. — Ты странно себя ведёшь последние дни, — сказал он. — Будто знаешь что-то, чего не знаю я. — Ничего я не знаю. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь, — повторил уже громко До Юн. — Я же вижу! Ты когда врёшь, у тебя левый глаз дёргается. Вот прямо сейчас. Джу Ха непроизвольно коснулся глаза. До Юн вдруг усмехнулся. — Попался. — Иди ты. — Скажешь, когда будет готов. До Юн отвернулся и снова уставился в окно. За стеклом падали жёлтые листья, кружились в воздухе, ложились на подоконник. Красиво. Джу Ха вдруг подумал, что осень — самое честное время года. Всё умирает открыто, не прячась. На большой перемене в класс влетела На Ён. Все привыкли к тому, как ита девчонка, не входит, а взлетает, как потерпевшая. Глаза у неё всё ещё были красные, но она явно взяла себя в руки и теперь излучала гипертрофированный оптимизм, как лампочка, которая вот-вот перегорит. — Так, народ! — хлопнула она в ладоши. — Знаю, что всем хреново, но фестиваль никто не отменял! Через две недели мы должны показать Бразилию. Давайте соберёмся после уроков в актовом зале, обсудим костюмы и музыку. — Какая Бразилия, На Ён, — простонал кто-то с задней парты. — У нас фотки пропали, нам не до танцев. — А вот именно поэтому и надо танцевать! — На Ён вскинула подбородок. — Чтобы не сидеть и не рыдать. Чтобы двигаться. Чтобы жить... жить дальше!! — Она права, — неожиданно сказал Джу Ха. Все обернулись. Джу Ха вообще редко высказывался на общих собраниях. — Если сидеть и думать о том, что пропало, можно сдохнуть от тоски, — продолжил он, пожимая плечами. — А если двигаться — хотя бы есть шанс, что тоска отстанет. На Ён посмотрела на него с такой благодарностью, будто он только что спас ей жизнь. — Вот! — сказала она. — Сон Джу Ха всё правильно говорит. После уроков, актовый зал. Все обязаны быть. Она вылетела из класса так же стремительно, как влетела. — Ты чего её поддержал? — спросил До Юн — Ты же терпеть не можешь школьные мероприятия. — А ты посмотри на неё, — Джу Ха кивнул на дверь. — У неё глаза красные, она еле держится, но пытается нас всех вытащить. Если мы её кинем, она сломается. А так — хотя бы будет занята делом. До Юн посмотрел на друга с уважением. Джу Ха умел видеть то, что другие не замечали. После уроков они пошли в актовый зал. Там уже собралось человек двадцать — в основном девчонки из танцевального кружка и пара парней, которых, судя по лицам, притащили силком. На Ён носилась по сцене с блокнотом в руках, раздавала указания, строила всех в шеренги. — Джун Ха! — заорала она, заметив его. — Ты в первой линии! Будешь учить самбу с девчонками, потому что парней мало, а в Бразилии всё танцуют, даже бабушки. — Я не умею, — попытался сопротивляться Джун Ха. — Научишься! До Юн, ты с барабанами? — Ага, — До Юн плюхнулся на стул в первом ряду и закинул ноги на спинку впереди стоящего кресла. — Я посмотрю пока. Оцениваю масштаб трагедии. — Вот и отлично! На Ён включила музыку. Из колонок грянула самба — ритмичная, зажигательная, с дурацкими духовыми. Джу Ха встал в первую линию, рядом с двумя девчонками, которые смотрели на него с плохо скрываемым весельем. — Я не готов, — попытался сопротивляться Джун Ха. — А никто не готов! — отрезала На Ён. — Будем учиться на ходу! Давай, не ссы! — Начинаем! — скомандовала На Ён. — До Юн, давай ритм! Самба, быстрый темп! До Юн кивнул и начал отбивать ритм палочками о стул. Звука почти не было — только сухие щелчки, но ритм чувствовался. Ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду-ду-ду. — Отлично! — закричала На Ён. — Танцоры, повторяем за мной! Раз-два-три, раз-два-три, бёдрами работаем! Джу Ха встал в линию с девчонками и попытался повторить движения. Получалось ужасно. Ноги заплетались, руки жили своей жизнью, бёдра отказывались двигаться в нужном ритме. — Джун Ха! — орала На Ён. — Ты танцуешь или гвозди забиваешь? Расслабься! Двигай тазом! — Я не умею двигать тазом! — простонал он в ответ. — Все умеют! Это инстинкт! До Юн со своего стула заливался смехом. Он даже перестал стучать, уронил голову на колени и трясся всем телом. — Ты как? — крикнул он сквозь смех. — Как будто у тебя судорога! — Заткнись! — рявкнул Джун Ха, но сам невольно улыбнулся. — Нет, серьёзно! У тебя очень ритмичная судорога! Прямо медицинский случай! — Я тебя прибью после репетиции! — Не догонишь! У тебя бёдра заняты! Девчонки вокруг хихикали, но Джу Ха уже было всё равно. Он поймал какой-то внутренний ритм и просто перестал думать о том, как выглядит. Двигался, как получалось, иногда сбиваясь, иногда попадая в такт. — Прогресс! — орал До Юн. — Ты уже не похож на робота с отвалившейся батарейкой! Теперь ты похож на робота, который чихнул и не может остановиться! — Иди ты! — выдохнул Джун Ха, продолжая двигаться. Репетиция шла уже около часа, когда Джу Ха почувствовал это. Сначала лёгкое головокружение, потом противный стук в висках, потом что-то тёплое и мокрое над губой. Он остановился, провёл рукой по лицу. Пальцы стали красными. — Блин, — сказал он тихо. И в этот момент До Юн, который не переставал за ним наблюдать, вдруг замер. Палочки выпали из рук, стукнули о пол. — Джун Ха! — заорал он не своим голосом. Вскочил со стула, перемахнул через барьер, отделяющий зрительный зал от сцены, и через секунду уже был рядом. Схватил Джу Ха за плечи, заглянул в лицо. — Ты чего?! — голос дрожал, срывался. — Кровь! У тебя кровь! Джу Ха смотрел на него и видел, как До Юн бледнеет. По-настоящему бледнеет, теряет цвет лица прямо на глазах. Глаза у него стали огромные, дикие, руки тряслись. — Всё нормально, — попытался сказать Джун Ха, но голос прозвучал глухо. — Какое нормально?! — заорал До Юн. — У тебя кровь из носа! Ты весь бледный! Ты... — он осекся, судорожно сглотнул. — На Ён! Позови медсестру! — Не надо, — Джу Ха схватил его за руку. — Не надо. Это просто... просто бывает. — Что бывает? Что с тобой? Вокруг уже собрались все. На Ён стояла с открытым ртом, девчонки испуганно перешёптывались, кто-то побежал за водой. А До Юн всё держал Джу Ха за плечи и смотрел на него так, будто тот сейчас исчезнет. — Пойдём, — сказал он, приняв решение. — Пойдём отсюда. На воздух. Он почти выволок Джу Ха из актового зала, через коридор, на улицу. Усадил на скамейку у входа в школу, сам сел рядом, всё ещё не отпуская его плечо. — Опусти голову, — скомандовал он. — Опусти, я сказал! Джу Ха послушно опустил. До Юн достал из кармана платок — у него всегда был с собой чистый платок, Джу Ха давно перестал удивляться этой старомодной привычке — и прижал к носу. — Держи, — сказал он. — Крепко держи. Сам сидел на корточках перед ним и смотрел на Джу Ха так, будто пытался прожечь взглядом дыру. — До Юн, — тихо сказал Джун Ха, — успокойся. — Успокоиться? — голос До Юна сорвался на фальцет. — Ты сейчас кровью истекаешь, а я должен успокоиться? — Я не истекаю. Это просто нос. — Это не просто нос! Ты последние дни как тень ходишь! Не ешь, не спишь, бледный, худой, а теперь ещё кровь! Что происходит, Джун Ха? Джу Ха молчал. Кровь понемногу останавливалась, платок намок, но уже не краснел дальше. — Скажи мне, — До Юн вдруг схватил его за подбородок, повернул к себе. — Скажи, что с тобой. Я не отстану. И Джу Ха посмотрел в его глаза — испуганные, злые, отчаянные — и понял, что больше не может молчать. — Я умираю, — сказал он. Тишина повисла между ними такая плотная, что её можно было резать ножом. До Юн замер. Рука, державшая колено Джун Ха, дрогнула и опустилась. — Что? — переспросил он. Голос сел, стал хриплым, чужим. — У меня опухоль, — Джу Ха говорил ровно, глядя куда-то в сторону, на жёлтые листья, падающие с деревьев. — В голове. Врач сказал — несколько месяцев, если не лечиться. Если лечиться — может, год. До Юн молчал. Сидел и смотрел на него, и в глазах у него было что-то такое, что Джу Ха никогда раньше не видел. Не боль, нет. Что-то хуже. Пустота, которая заполняется ужасом. — Ты шутишь, — сказал До Юн наконец. — Это шутка такая? Дурацкая шутка? — Не шучу. — Не может быть, — До Юн мотнул головой, будто пытался стряхнуть наваждение. — Ты не можешь умирать. Ты же... ты же всегда был. С первого класса. Ты не можешь просто взять и... Он не договорил. Отвернулся, упёрся локтями в колени, закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Джу Ха смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. До Юн никогда не плакал. Ну, почти никогда. Только когда у Джу Ха умер хомяк, и то он тогда сделал вид, что просто глаза чешутся. А сейчас он сидел и трясся, и не скрывал этого. — До Юн, — позвал Джу Ха тихо. — Не говори ничего, — глухо ответил тот. — Дай мне минуту. Джу Ха дал. Сидел рядом, смотрел на падающие листья, слушал, как где-то далеко лает собака. Кровь из носа остановилась совсем, платок промок насквозь, но Джу Ха всё ещё держал его у лица, просто чтобы занять руки. Через несколько минут До Юн поднял голову. Глаза у него были красные, но слёз уже не было. Только странное, застывшее выражение. — Давно? — спросил он. — Недавно узнал. — Недавно, — повторил До Юн. — Ты знал и молчал? — Не знал, как сказать. — А сейчас? Сейчас почему сказал? — Потому что ты спросил. До Юн снова отвернулся. Достал пачку сигарет, закурил. Руки дрожали — Джу Ха видел, как прыгает огонёк зажигалки. — Восемь лет, — сказал До Юн, глядя куда-то вдаль. — Восемь лет мы дружим. Я думал, мы всё знаем друг о друге. — Почти всё. — Почти не считается. Он глубоко затянулся, выдохнул дым. Тот сразу развеялся ветром. — Помнишь, как мы познакомились? — спросил До Юн неожиданно. — Помню. Я у стены стоял, дурак дураком. — А я подошёл и спросил, чего ты тут стоишь. Ты сказал — просто стою. И я почему-то поверил. Подумал — странный пацан, но нормальный. — Ты меня тогда за собой потащил. На качели. — Ага. Ты на качелях чуть не свалился, я тебя поймал. — Ты меня толкнул слишком сильно. — Я толкнул в самый раз. Просто ты рукам и ногам не дружил. Нам было по 8. «Знаю, тогда писал что я познакомился с ним в 15 лет. но на самом деле, наши родитель знакомы. И мы знакомы с пелёнок. А потом, когда нам стало по 8 мы сблизились.» Джу Ха усмехнулся. Воспоминание было тёплым, почти осязаемым. Восемь лет назад, маленький двор, старые качели, и До Юн, который уже тогда смотрел на мир с вызовом. — А потом хомяк, — продолжил До Юн. — Ты ревел, я сидел рядом. И ничего не говорил, потому что не знал, что говорить. Просто сидел. — Я знаю. — И сейчас сижу, — До Юн повернулся к нему. — И опять не знаю, что говорить. — Ничего не говори. Просто сиди. Они замолчали. Сидели на скамейке, смотрели на листья, слушали тишину. Мир вокруг жил своей жизнью — где-то хлопнула дверь, заурчала машина, засмеялись дети. А здесь, на этой скамейке, время остановилось. — Есть что-то, что можно сделать? — спросил До Юн. — Операция там, лечение? — Можно попробовать. Шансов мало. — Мало — не ноль. — Не ноль, — согласился Джун Ха. — Значит, будем пробовать. Я с тобой. Всё, что нужно — я с тобой. Джу Ха посмотрел на него. До Юн говорил это так, будто не сомневался ни секунды. Будто это было само собой разумеющимся. — Ты даже не знаешь, сколько это стоит, — сказал Джун Ха. — Плевать. У отца деньги есть. Он даст. — Я не могу брать у тебя деньги. — А кто сказал, что ты будешь брать? Я дам. Это разница. — До Юн... — Заткнись, — перебил До Юн. — Просто заткнись и слушай. Мы знакомы восемь лет. Блять да мы знакомы с роддома. Да я не помню ни черта что было до 7 лет. На это было причина. — Знаю. — Ты был рядом, когда у меня отец уходил из семьи. Ты был рядом, когда я разбил свой первый барабан и думал, что всё кончено. Ты был рядом всегда. А теперь моя очередь. Джу Ха смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел сказать что-то, но слова застревали. — Спасибо, — выдавил он наконец. — Не благодари меня. Ещё не за что. Вечером Джу Ха сидел в своей комнате и смотрел в окно. За стеклом зажигались огни — город просыпался для ночной жизни. Где-то люди смеялись, не зная, что завтра может исчезнуть ещё что-то. До Юн ушёл час назад. Сказал, что завтра зайдёт, что они вместе пойдут в больницу, что всё будет хорошо. Джу Ха кивал, но внутри не было веры. Только усталость. Он думал о том, что сказал До Юну не всё. Не рассказал про двойника, про сделку, про исчезнувшие фотографии. Не мог. Как объяснить другу, что это он, Джун Ха, убивает мир по кусочкам? Что из-за него До Юн никогда не увидит их общие снимки? Ровно в полночь в комнате изменился воздух. Джу Ха даже не вздрогнул — ждал. Двойник появился на краю кровати, как всегда, с пустыми глазами и кривой улыбкой. — Третий день, — сказал он. — Какую вещь выберешь? Джу Ха молчал. Весь день он думал об этом. Что выбрать? Что ещё можно отдать за один лишний день? — Ты сегодня рассказал другу, — сказал двойник. — Это было смело. — Не твоё дело. — Моё. Я слежу за тобой. Я вижу, как ты мучаешься. — Если ты такой добрый, отпусти меня. Без сделки. — Не могу. Правила. — Дурацкие правила. — Возможно. Но выбора у тебя нет. Джу Ха закрыл глаза. Перед внутренним взором стоял До Юн — его испуганные глаза, его трясущиеся руки, его голос: «Я с тобой». До Юн, который восемь лет был рядом. До Юн, который сейчас, наверное, сидит дома и думает о нём. — Я выбираю музыку, — сказал Джун Ха. Двойник поднял бровь. — Всю музыку? — Всю. — Ты понимаешь, что До Юн — барабанщик? Что музыка для него — это жизнь? — Понимаю. — И ты готов лишить его этого? — Не готов, — голос Джу Ха дрогнул. — Но если я выберу что-то другое, он потеряет что-то ещё. А музыку... музыку можно создать заново. Ноты можно записать. Ритм можно вспомнить. Он всё равно будет стучать — по столам, по стульям, по своим коленям. Без звука, но ритм останется. Двойник долго смотрел на него. — Ты странный, — сказал он. — Обычно люди выбирают то, что ненавидят. Или то, что им не нужно. А ты выбираешь то, что любит твой друг. — Потому что он важнее. — Даже важнее музыки? — Он важнее всего. Двойник помолчал. Потом щёлкнул пальцами. — Твоя взяла. Мир дрогнул. Джу Ха почувствовал, как что-то уходит — тонкая вибрация, которая всегда была фоном, исчезла. Стало тихо. Абсолютно тихо. — Завтра будет новый день, — сказал двойник и исчез. Джу Ха остался один. В тишине. С мыслью о том, что завтра До Юн проснётся в мире без музыки. И никогда не узнает, почему. Утром Джу Ха проснулся от тишины. Он лежал и слушал. За окном не играло радио из проезжающих машин. Сосед сверху не включал свой вечный рок. Даже птицы, кажется, молчали. Телефон на тумбочке засветился. Сообщение от До Юна: «Ты слышишь?» Джу Ха набрал ответ: «Тишину». Через минуту пришло новое: «Я сейчас приеду. Жди». Джу Ха отложил телефон и закрыл глаза. Он знал, что будет дальше. До Юн приедет, злой и растерянный. Они будут сидеть в его комнате, и До Юн будет спрашивать, что происходит, а Джу Ха будет молчать. Потому что сказать правду — значит признаться, что это он. Что это он убил музыку. Но сегодня он скажет. Потому что больше не может врать. Если завтра не наступит Джу Ха не просто закрыл глаза, а заплакал. Слёзы текли сами, беззвучно, по щекам, по шее, затекали за воротник футболки. Он даже не всхлипывал — просто лежал и плакал, потому что внутри было столько боли, что она не могла больше оставаться внутри. Она вытекала наружу вместе с этими солёными каплями. В комнате было тихо. Абсолютно, мёртво тихо. Ни музыки, ни городского шума, ни даже дыхания — только собственное сердце, которое всё ещё билось, отсчитывая чужие дни. Джу Ха думал о До Юне. О том, как сядет за свою установку, возьмёт палочки, ударит по пластику — и не услышит ничего. Как будет смотреть на барабаны, которые молчат, и не понимать, почему мир вдруг оглох. Это я, думал Джу Ха. Это я сделал. Я убил музыку. Я убил фотографии. Я убил школьную форму, в которой мы стояли рядом на линейке второго марта. Я убиваю мир по кусочкам, чтобы пожить ещё немного. Он сжал зубы так, что челюсть заболела. — Тварь, — прошептал он сам себе. — Ты просто тварь. Эгоистичная, трусливая тварь. Слова падали в тишину, как камни в колодец. Никто их не слышал, кроме него самого. — Ты думаешь, До Юну нужны эти лишние дни с тобой? — говорил он шёпотом, глядя в потолок. — Ты думаешь, он обрадовался, когда узнал, что из-за тебя мир потерял музыку? Что из-за тебя люди никогда не увидят лица своих умерших бабушек, дедушек... родителей? Он закрыл лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы. — Лучше бы ты просто умер, — сказал он. — Лучше бы ты сразу умер, чем вот так, по кусочкам, убивать всё вокруг. Он думал о том, что будет дальше. Завтра — новый выбор. Послезавтра — ещё один. И так каждый день, пока вещи не кончатся. А потом? Потом придётся выбирать что-то большее. Может быть, воспоминания. Может быть, чувства. Может быть, людей. — Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу выбирать. Он представил, что будет, если он выберет воспоминания о себе. Пусть все забудут, что он существовал. До Юн проснётся и не вспомнит, что у него был друг. Не вспомнит восемь лет дружбы. Не вспомнит хомяка, кота, качели, репетиции, дурацкие разговоры в кафе. Для До Юна он станет никем. Пустым местом. — Так было бы легче, — сказал Джу Ха. — Ему было бы легче. Он бы не мучился, не плакал, не переживал. Он бы просто жил дальше, как будто меня никогда не было. Эта мысль была одновременно ужасной и успокаивающей. Ужасной — потому что исчезнуть из памяти лучшего друга, человека, который был рядом восемь лет, — это хуже смерти. Успокаивающей — потому что До Юн не будет страдать. — Я выберу это, — прошептал Джу Ха. — В следующий раз я выберу воспоминания обо мне. Пусть все забудут. Пусть я исчезну из их памяти. Пусть До Юн не помнит ничего. Он закрыл глаза и попытался представить этот мир — мир, в котором он никогда не существовал. До Юн ходит по школе один. Сидит за партой один. Играет на барабанах, слушает музыку, смотрит фотографии — ничего не пропало, потому что Джу Ха не было. И До Юн счастлив. Не знает, что потерял что-то. Просто живёт. — Так будет лучше, — сказал Джу Ха. — Так правильно. Двойник смотрел и помалчивал, в стороне. Он появился неожиданно. Джу Ха открыл глаза и посмотрел на него. — Что ты.. — Ты странный, — сказал двойник. — Очень странный. Большинство людей цепляются за память о себе. Хотят, чтобы их помнили, любили, вспоминали после смерти. А ты хочешь исчезнуть. — Потому что я люблю его, — тихо сказал Джу Ха. — А любовь — это когда ты думаешь не о себе. Двойник долго смотрел на него. Потом открыл рот, чтобы что-то сказать... Тук-тук-тук. Дверь. Джу Ха вздрогнул. Посмотрел на дверь, потом на двойника. Двойник пожал плечами. Тук-тук-тук. Громче, настойчивее. — Джу Ха! — голос До Юна из-за двери. — Открой! Джу Ха перевёл взгляд на двойника. Тот уже таял, растворялся в воздухе, как дым. Тук-тук-тук. — Джу Ха! — голос До Юна звучал встревоженно. — Открой придурок.. Джу Ха встал с кровати. Ноги были ватными, голова кружилась. Он прошёл босиком по холодному полу, остановился перед дверью. Замер. Смотрел на ручку, не решаясь повернуть. — Джу Ха! — До Юн уже не стучал, он колотил кулаком. — Если ты не откроешь, я выломаю дверь! Я серьёзно! Джу Ха глубоко вздохнул и повернул ручку. Дверь распахнулась. На пороге стоял До Юн — взлохмаченный, в растянутой футболке и домашних штанах, кеды на босу ногу. Синие волосы торчали во все стороны, глаза были огромные, испуганные. — Ты... — начал он и осекся. Увидел лицо Джу Ха. Красные, опухшие глаза. Мокрые дорожки на щеках. Трясущиеся губы. — Ты плакал, — сказал До Юн тихо. Голос сел, стал хриплым. — Ты... что случилось? Джу Ха молчал. Смотрел на него. Долго, очень долго. Смотрел на эти синие волосы, которые смылись до нежного голубого отлива. На эти глаза, которые сейчас были полны тревоги. На эти губы, которые всегда кривились в насмешливой улыбке, а сейчас дрожали. Он смотрел на До Юна и думал: «Я люблю тебя. С того момента в 15 лет, где он сел с ним. Я всегда тебя любил. Просто не знал, как сказать. А теперь уже поздно». Он смотрел и не мог насмотреться. Потому что знал — завтра, после следующего выбора, До Юн может забыть его. И этот взгляд, этот момент, это лицо — они останутся только в его памяти. А потом исчезнут и они. — Джун Ха, — До Юн шагнул вперёд, протянул руку. — Ты меня пугаешь. Скажи что-нибудь. Джу Ха опустил голову, сократил расстояние между ними. Между лицами. И поцеловал его. Коротко. Почти невесомо. Просто прикоснулся губами к губам До Юна и замер на секунду. А потом отстранился. В коридоре повисла тишина. Абсолютная, мёртвая, как во всём мире. До Юн застыл. Стоял, не двигаясь, смотрел на Джу Ха огромными глазами. В них было всё — шок, неверие, растерянность. И что-то ещё. Что-то тёплое, глубокое, что он прятал внутри себя все эти годы. — Ты... — выдохнул До Юн. — Ты... Он не договорил. Вместо этого шагнул вперёд, обхватил Джу Ха руками и прижал к себе. Крепко, почти до боли, так, что рёбра затрещали. Уткнулся лицом ему в плечо и замер. Джу Ха стоял не двигаясь. Руки висели вдоль тела, он не знал, что делать. А потом медленно, очень медленно, поднял их и обнял До Юна в ответ. Так они и стояли в прихожей, в тишине, обнявшись. До Юн дрожал — Джу Ха чувствовал это всем телом. Или, может, это он сам дрожал. — Ты идиот, — прошептал До Юн ему в плечо. Голос был глухой, сдавленный. — Ты просто идиот. — Знаю, — так же тихо ответил Джун Ха. — Я думал, ты никогда... я думал, ты не захочешь... — Захотел. — А теперь ты умираешь. — Да. До Юн сжал его ещё крепче. Так, что стало трудно дышать. — Я не отпущу, — сказал он. — Слышишь? Не отпущу. Джу Ха молчал. Просто стоял и чувствовал тепло До Юна, его дыхание, его дрожь. И думал о том, что завтра, может быть, всё это исчезнет. Но сегодня — сегодня он здесь. Сегодня До Юн его обнимает. Сегодня он поцеловал его в первый и последний раз. — Я тоже тебя, — прошептал Джу Ха так тихо, что До Юн вряд ли услышал. — Всегда тебя. "Иногда самый большой акт любви — это не держаться, а отпустить. Не помнить, а быть забытым. Не жить, а подарить другому жизнь без боли."