Что если завтра не наступит?

Утро началось с того, что Джуха проснулся от запаха кофе. Он лежал на кровати в комнате До Юна, укрытый старым пледом, и чувствовал, как тело ломит от неудобной позы. Но спал он лучше, чем за последние месяцы — глубоко, без снов, без кошмаров. Рядом никого не было, но вмятина на подушке и сбитое одеяло говорили, что До Юн лежал здесь до самого рассвета. Джуха сел, потёр лицо ладонями. Голова была тяжёлой, но хотя бы не кружилась. На кухне что-то шипело, пахло кофе и поджаренным хлебом. Он с трудом поднялся — ноги затекли и побрёл на запах. До Юн стоял у плиты в растянутой футболке и домашних штанах, синие волосы торчали во все стороны. Он переворачивал яичницу лопаткой и что-то тихо напевал — беззвучно, одними губами. Ритм, который жил внутри него, не исчез даже вместе с музыкой. — Доброе утро, — сказал Джу Ха, прислоняясь к дверному косяку. До Юн обернулся. На секунду его лицо стало мягким, почти беззащитным, но тут же привычная усмешка вернулась на место. — Доброе. Выглядишь как зомби. — Спасибо, ты тоже. — Я-то красавчик. А ты — оживший мертвец, — он говорил это не со зла. До Юн выключил плиту, переложил яичницу на две тарелки, бросил рядом кусок хлеба. Поставил всё на маленький столик у окна. — Садись, ешь. Джу Ха опустился на стул. Яичница была горячей, с поджаристыми краями, ровно такой, как он любил. До Юн помнил. До Юн всегда помнил. — Ты сам готовишь? — спросил Джунха, беря вилку. — А ты думал, меня только барабаны кормят? Я много чего умею. — Например? — Например, открывать консервную банку без открывашки. И делать тосты без тостера. — Впечатляет. Я не всегда могу. — Ещё бы. Они ели молча, но молчание было не тяжёлым, а тёплым, как плед, в который Джу Хакутался всю ночь. Солнце светило в окно, на подоконнике топорщился кактус в горшке — единственное живое существо, которое Доюн согласился завести после того, как умер его кот Мандарин. Джу Ха смотрел на кактус и думал о том, что Мандарина больше нет, и До Юн не помнит его, и это Джу Ха стёр эти воспоминания вместе с фотографиями. А может, и раньше — когда выбрал кошек? Нет, кошек он не выбирал. Но Мандарин всё равно исчез. Всё исчезало. — Ты опять ушёл в себя, — сказал Доюн, ставя пустую кружку на стол. — О чём думаешь? — О Мандарине. До Юн нахмурился. — О ком? — О твоём коте. Рыжий был, толстый. Любил спать на твоей куртке, или на моих кроссовках. До Юн помолчал, пытаясь что-то вытащить из памяти. Ничего не выходило — только смутное ощущение, что когда-то у него был кот, но это ощущение было таким слабым, будто он видел его во сне. — Я не помню, — признался он. — Совсем. — Знаю. — Это из-за... — Доюн не договорил, кивнул на пустоту вокруг. Джу Ха кивнул. — Я убил не только фотографии, До Юн. Когда я выбрал их, исчезли не только снимки. Исчезли все воспоминания, которые с ними связаны. Ты не помнишь Мандарина, потому что у тебя были его фотки в телефоне. Ты не помнишь нашу линейку в первом классе, потому что мама сфоткала нас тогда. Всё, что было запечатлено, исчезло. До Юн отодвинул тарелку. Смотрел на Джу Ха долгим, тяжёлым взглядом. — А ты помнишь? — Да. — Как так? Ты же тоже потерял фотки. — Я не забыл. Дьявол сказал, что вещи исчезают из мира, а воспоминания — только у тех, кто их видел на снимках. Но я сам выбирал. Я помню всё. — И что ты помнишь? Про Мандарина? Джу закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло: рыжий комок на подоконнике, Мандарин щурится на солнце, До Юн чешет его за ухом, кот мурлычет так громко, что слышно на всю комнату. Потом — другой день, До Юн звонит ему и говорит, что Мандарина больше нет, что он уснул и не проснулся, что они должны его похоронить. И они копали ямку под старым дубом в парке, и До Юн плакал — первый и единственный раз, когда Джу Ха видел его слёзы. — Он любил спать на твоей куртке, больше всего, — сказал Джу Ха. — Чёрной кожаной, которую ты носишь до сих пор. Ты злился, потому что шерсть было не отодрать. Но куртку не выкинул. — Я не помню, — голос До Юна был глухим. — Я знаю. — А ты помнишь. Всё это помнишь. — Да. До Юн встал, подошёл к окну, упёрся руками в подоконник. Спина его была напряжена, плечи подняты. — Это нечестно, — сказал он. — Ты помнишь всё, а я — ничего. Ты убиваешь мои воспоминания, чтобы прожить ещё день, а потом жалеешь меня за то, что я забыл. И я даже не могу на тебя злиться, потому что ты умираешь. — До Юн... — Нет, подожди. — До Юн обернулся. Глаза его блестели. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты каждый раз выбираешь что-то, что связано со мной. Форма — мы вместе её носили. Фотографии — там мы были. Музыка — это я. Ты не просто отдаёшь вещи. Ты отдаёшь части меня. По кусочкам. — Я не хочу, — сказал Джу Ха. — Но если я выберу что-то другое, я... — Что? Умрёшь? — До Юн усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты и так умрёшь, Джуха. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. А я каждый раз теряю что-то важное. И я даже не знаю, что теряю, потому что не помню! Он замолчал, тяжело дыша. Джу Ха сидел, вцепившись в край стола. Пальцы побелели. — Прости, — сказал Джу Ха. — Не извиняйся. Просто... — До Юн провёл рукой по лицу. — Просто скажи мне. Сегодня вечером ты снова будешь выбирать? — Должен. — Что выберешь? — Не знаю. — Не знаешь или не хочешь говорить? — Не знаю, До Юн. Я правда не знаю. Доюн отвернулся. Взял со стола свою кружку, допил остывший кофе. Поставил кружку с глухим стуком. — Пойдём в школу, — сказал он. — Опоздаем. *** В школе было душно. Джу Ха шёл по коридору, чувствуя, как пот выступает на спине. Обычно в октябре уже было прохладно, но сегодня солнце пекло так, будто лето вернулось. Или это у него жар. Он не мог понять. До Юн шагал рядом, не глядя на него. Между ними висело напряжение — не то чтобы ссора, но что-то тяжёлое, невысказанное. С утра они не обмолвились больше ни словом. До Юн просто сказал: «Пойдём», и они пошли. Джу смотрел на его спину, на синие волосы, на то, как он сжимает кулаки в карманах куртки, и чувствовал, что между ними встала стена. Тонкая, почти прозрачная, но твёрдая. *** В классе было шумно. Все обсуждали исчезновение музыки — кто-то с паникой, кто-то с мрачным юмором. На Ён сидела на подоконнике, обложившись тетрадками, и что-то яростно писала. — Джу Ха! — окликнула она, увидев его. — Ты сегодня на репетицию? — Не знаю, — ответил он, садясь за парту. — Надо! Через неделю фестиваль! Ты же в первой линии! — Посмотрим. На Ён хотела что-то добавить, но До Юн, плюхнувшийся на соседний стул, бросил на неё такой взгляд, что она передумала. Только пожала плечами и отвернулась. — Зачем ты так с ней? — тихо спросил Джуха. — А зачем ты обещаешь то, что не выполнишь? — Я не обещал. — Ты сказал «посмотрим». Это почти обещание. — До Юн... — Что? — До Юн повернулся к нему. В глазах была злость — не та, настоящая, которую он копил всё утро. — Что ты скажешь? Что ты идёшь на репетицию, хотя у тебя кровь идёт из носа? Что ты будешь танцевать, хотя еле стоишь? Или что ты сегодня вечером выберешь что-то ещё, и мы снова потеряем что-то, чего не вернуть? — Я не знаю, что выберу, — сказал Джу Ха, стараясь говорить спокойно. — Я правда не знаю. — Тогда не выбирай! — Если я не выберу, я умру! — И что? — До Юн повысил голос. Несколько человек в классе обернулись, но он не обратил внимания. — Ты и так умрёшь! Через день, через два, через неделю! Какая разница, если каждый раз ты уносишь с собой кусок мира? — Для меня разница! — А для меня? — До Юн встал, упёрся руками в парту, навис над Джу Ха. — Ты думаешь только о себе? Ты хочешь жить — любой ценой? Даже если после тебя ничего не останется? Джу Ха смотрел на него снизу вверх. В груди что-то сжалось, заболело. Не физически — душа болела. — Ты прав, — сказал он тихо. — Я думаю только о себе. Я эгоист. Я убиваю мир по кусочкам, чтобы пожить ещё немного. И мне плевать, что ты теряешь воспоминания, потому что я их всё равно помню. Мне плевать, что ты больше никогда не услышишь музыку, потому что я хочу услышать твой голос ещё один день. Он замолчал. В классе стало тихо — все смотрели на них. Даже На Ён замерла с ручкой на весу. — Ты думаешь, мне легко? — продолжил Джу Ха, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Ты думаешь, я не знаю, что делаю? Я каждый раз выбираю то, что связано с тобой, потому что не могу выбрать то, что связано с кем-то другим. Я не могу убить чью-то память о матери, чтобы прожить лишний день. Я не могу убить чью-то любовь. Я могу убить только своё. Только нас. Потому что это моё. Это наше. И я имею право. До Юн выпрямился. Лицо его было бледным, губы сжаты. — Ты не имеешь права, — сказал он. — Это моя память. Моя музыка. Моя жизнь. Ты не имеешь права решать, чем жертвовать. — А кто имеет? — Джу Ха тоже встал. Ноги подкосились, но он удержался, вцепившись в край парты. — Ты? Ты скажешь мне: «Умри, не трогай мир»? Ты готов на это? — Я готов на всё, чтобы ты перестал себя убивать! — Я и так умираю, До Юн! — голос Джу Ха сорвался на крик. Он не хотел кричать, но слова вырывались сами. — Я умираю, и единственное, что я могу, — это выбрать, как я умру. Один день, один выбор. И я выбираю тебя! Каждый раз я выбираю тебя! И если тебе это не нравится, если ты не хочешь, чтобы я жертвовал твоими воспоминаниями ради своей жизни, — скажи! Скажи прямо сейчас, что мне просто умереть! Тишина в классе стала ватной. Кто-то в углу охнул. На Ён закрыла рот рукой. До Юн смотрел на него, и в глазах его плескалось что-то страшное. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и слова, которые он произнёс, были как нож. — Может, так будет лучше для всех. Он сказал это негромко, почти шёпотом, но каждое слово упало в тишину с грохотом. Джу Ха замер. В груди вдруг стало пусто — так пусто, что даже боль исчезла. Он смотрел на До Юна, не веря. До Юн смотрел на него — и в его глазах мгновенно появился ужас. — Я не... — Ты прав, — перебил Джу Ха. Голос был ровный, чужой. — Может, так и правда лучше. Он отвернулся, вышел из-за парты. Ноги не слушались, но он шёл, держась за стены. В коридоре было прохладнее, но перед глазами всё плыло. Он дошёл до туалета, заперся в кабинке, прислонился спиной к холодной двери и закрыл глаза. *** Снаружи послышались шаги. Быстрые, тяжёлые. — Джу Ха! — голос До Юна был испуганным. — Джу Ха, открой! Джу Ха молчал. — Пожалуйста, открой. Я не это хотел сказать. Я дурак. Я просто... я испугался. Открой, пожалуйста. Джу Ха слушал его голос и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не плакал — слёзы текли сами, без звука, без всхлипов. — Джу Ха, — До Юн уже не стучал, он почти плакал сам. — Прости меня. Прости, пожалуйста. Я не хотел. Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя. Не слушай меня. Я дурак.. , я... я испугался, я не хотел... — Всё нормально, — сказал Джу Ха сквозь дверь. Голос не дрожал, хотя внутри всё тряслось. — Ты прав. Это не твоя вина. — Не прав! Я не прав! Я сказал гадость, потому что мне страшно. Мне страшно, Джу Ха. Я теряю тебя, и я не знаю, что делать. Я злюсь на тебя, потому что не могу злиться на болезнь. Я злюсь на мир, потому что он забирает тебя. Я злюсь на себя, потому что ничего не могу сделать. А ты... ты пытаешься жить, а я говорю тебе, что лучше бы ты умер. Я чудовище. — Ты не чудовище. Ты просто человек. — Открой дверь. Пожалуйста. Джу Ха открыл. До Юн стоял в коридоре, бледный, с красными глазами. Он шагнул вперёд, схватил Джу Ха за плечи, заглянул в лицо. — Прости, — сказал он. — Прости меня... Я не это имел в виду. Я.. не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу, чтобы ты жил. Любой ценой. Даже если мир исчезнет. Даже если я исчезну. Только живи. — Не могу, — прошептал Джу Ха. — Не могу жить, если тебя не будет... — А я не могу жить, если не будет тебя. Видишь, мы в одной лодке. До Юн притянул его к себе, обнял. Крепко, как тогда ночью, когда Джу Ха поцеловал его впервые. Джу Ха уткнулся лицом в его плечо и почувствовал, как слёзы текут с новой силой. — Я боюсь..., — сказал он. — Я так боюсь. — Я тоже, — ответил До Юн. — Но мы вместе. Хорошо? Вместе. Джу Ха кивнул, не поднимая головы. *** На физкультуру они пошли вместе. До Юн не отпускал его руку, пока они шли в спортзал, и только у дверей разжал пальцы. Учитель физкультуры, молодой парень с вечно весёлым лицом, построил класс и объявил, что сегодня играют в баскетбол. — Вы же помните, что такое баскетбол? — спросил он с улыбкой. — Или вы уже забыли всё, что было до исчезновения музыки? Кто-то засмеялся, кто-то промолчал. Джу Ха стоял в шеренге и чувствовал, как ноги становятся ватными. Голова кружилась, перед глазами иногда темнело. — Ты как? — тихо спросил До Юн, стоявший рядом. — Нормально. — Врёшь. — Не вру. Просто голова кружится. — Может, сядем? — Нельзя. Учитель не отпустит. До Юн хотел что-то сказать, но учитель уже разделил класс на команды. Джу Ха попал в одну с До Юном — учитель всегда ставил их вместе, потому что знал, что они друзья. Игра началась. Джу Ха бегал, стараясь не отставать, но каждый шаг давался с трудом. Мяч прыгал, игроки кричали, До Юн передал ему пас, и Джу Ха поймал мяч, но в тот же миг мир перед глазами качнулся. Он замер, пытаясь удержать равновесие. — Джу Ха! — крикнул кто-то. — Бросай! Он поднял руки, чтобы бросить, но мяч выпал из пальцев. Покатился по полу. Кто-то подхватил его, игра продолжилась, а Джу Ха стоял и смотрел, как всё плывёт. Пол, потолок, лица — всё смешалось в одно расплывчатое пятно. — Джу Ха? — голос До Юна пробился сквозь шум. Потом голоса стали глуше. Ноги подкосились, и Джу почувствовал, как падает. Ударился коленом об пол — больно, но это была далёкая боль, будто не с ним. — Джу Ха! — крик До Юна был уже рядом, совсем близко. Кто-то схватил его за плечи, приподнял. Джу Ха открыл глаза — он не заметил, когда закрыл — и увидел над собой лицо До Юна. Белое, с огромными глазами. — Что с тобой? — До Юн тряс его за плечи. — Джу Ха! Смотри на меня! — Голова, — прошептал Джу Ха. — Закружилась. — Не просто закружилась! Ты упал! Ты... До Юн не договорил. Он посмотрел на пол, где секунду назад стоял Джу Ха, и замолчал. Джу Ха проследил за его взглядом. На сером линолеуме темнело пятно. Ярко-красное, быстро расползающееся. Кровь. — Твою мать, — выдохнул До Юн. — Опять кровь. Он сунул руку в карман, вытащил платок — тот самый, вчерашний, с ещё не отстиравшимися следами — и прижал к носу Джу Ха. — Опусти голову, — скомандовал он. Голос дрожал. — Опусти, я сказал! Джу Хапослушно откинул голову назад. Кровь текла по горлу, было неприятно, тошнотворно. — Скорую! — крикнул До Юн куда-то в сторону. — Вызовите скорую! — Не надо, — попытался сказать Джу Ха, но слова вышли невнятными. — Заткнись! — До Юн прижимал платок к его носу одной рукой, другой держал за затылок. Пальцы у него дрожали, и Джу Ха чувствовал эту дрожь всем телом. — Ты не можешь просто так падать и кровоточить! Ты не можешь! Ты обещал! — Я ничего не обещал. — Обещал! Ты обещал, что будешь жить! Что мы будем вместе! А ты... ты... До Юн замолчал. Он смотрел на Джу Ха, и в его глазах было что-то такое, отчего у Джу Ха защемило сердце. Не страх даже — отчаяние. Чистое, голое отчаяние. Вокруг уже собрались все. Кто-то побежал за учителем, кто-то принёс воды, кто-то просто стоял и смотрел. На Ён держалась за подругу и шептала: «Боже, боже, боже». А До Юн сидел на полу, держал Джу Ха за голову и не отпускал. — Не смей умирать, — сказал он тихо, так, чтобы никто не слышал. — Слышишь? Не смей. Я не прощу. — Не умру, — так же тихо ответил Джу Ха. — Пока ты рядом. — Я всегда рядом. Кровь понемногу остановилась. Платок промок насквозь, но До Юн не убирал его, боялся, что пойдёт снова. Пришёл учитель, велел всем разойтись. Помог Джу Ха подняться, повёл в медпункт. До Юн шёл следом, не отставая ни на шаг. *** В медпункте пахло лекарствами и стерилизацией. Школьная медсестра, тётя Хван, молча осмотрела Джу Ха, измерила давление, посмотрела на свет. Нахмурилась. — Давление низкое, — сказала она. — Очень низкое. Ты что-нибудь ел сегодня? — Яйца, — ответил Джу Ха. — Яичницу. — А пил? — Кофе. — Кофе при таком давлении — не лучшая идея. Лежи, я дам тебе сладкий чай. Она вышла. Джу Ха лежал на жёсткой кушетке и смотрел в потолок. До Юн сидел рядом на стуле, локти на коленях, голова опущена. — Ты злишься? — спросил Джу Ха. — На кого? — На меня. — Нет. — Врёшь. — Нет, — До Юн поднял голову. Глаза у него были красные, но слёз не было. — Я не злюсь. Я боюсь. Это хуже. — Чего боишься? — Что ты упадёшь и не встанешь. Что в следующий раз кровь не остановится. Что сегодня ночью ты выберешь что-то, и я проснусь, а тебя не будет. — Я не умру сегодня. — Ты не знаешь. — Знаю. Я обещал тебе ещё один день. До Юн посмотрел на него долгим взглядом. Потом наклонился, взял его за руку. Пальцы у него были холодные. — Не выбирай сегодня ничего, — сказал он. — Пожалуйста. Дьявол дал тебе день без выбора. Просто проживи его. Не думай о завтра. — Я должен думать. — Нет. Сегодня — ты мой. И я не хочу, чтобы ты мучился. Хорошо? Джу Ха хотел возразить, но увидел его глаза — усталые, просящие — и кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Сегодня не буду. — Спасибо. Вернулась медсестра с чаем. Джу Ха выпил, чувствуя, как тепло разливается по телу. До Юн всё держал его за руку, и тётя Хван сделала вид, что не замечает. — До вечера полежишь, — сказала она. — Потом домой. Завтра, если будет хуже, к врачу. — Спасибо, — ответил Джу Ха. Она кивнула и вышла. Они остались вдвоём. В медпункте было тихо, только часы тикали на стене. До Юн всё держал его за руку, сжимая пальцы. — До Юн, — позвал Джу Ха. — Мм? — Что ты сказал там, в классе... я знаю, ты не хотел. — Нет, — До Юн мотнул головой. — Я не хотел. Я вообще не знаю, как это вылетело. Просто... я испугался. Ты сказал, что имеешь право выбирать, потому что это наше. А я подумал: если это наше, то почему я не могу выбирать? Почему ты один решаешь, что исчезнет? И меня это разозлило. Я не хотел говорить, что тебе лучше умереть. Я хотел сказать... я хотел сказать, что мне больно. Что я не хочу терять воспоминания. Что я хочу помнить всё. Даже если это больно. — Я знаю. — И я люблю тебя. Я это правда. Я люблю тебя, и поэтому мне страшно. Страшно..., что я забуду, как ты смеёшься. Страшно, что музыка не вернётся. Страшно, что однажды я проснусь и не вспомню, как ты называл меня по имени. Джу Ха сжал его руку в ответ. — Не забудешь, — сказал он. — Я обещаю. — Ты не можешь обещать. — Могу. Потому что я буду рядом. Пока могу. До Юн улыбнулся — грустно, но тепло. — Тогда не уходи. — Не уйду. Они сидели в медпункте, держась за руки, и время текло мимо. За окном светило солнце, кто-то играл в баскетбол на площадке, слышались крики, смех. Обычный школьный день. Только музыка молчала. *** Вечером они пошли к До Юну. Родителей снова не было — то ли работа, то ли командировка, До Юн не вдавался в подробности. Они зашли в квартиру, скинули обувь. До Юн сразу ушёл на кухню, сказав, что приготовит что-нибудь горячее. Джу Ха прошёл в комнату и сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Он смотрел на барабанную установку в углу. На палочки, разбросанные по полу. На постеры на стенах. И думал о том, что сегодня вечером придёт двойник. И нужно будет выбирать. Он не знал, что выбрать. Если выбрать кофе — До Юн больше никогда не выпьет свой чёрный без сахара. Если выбрать телефоны — они не смогут переписываться, не смогут звонить. Если выбрать книги — До Юн потеряет свои любимые романы. Если выбрать воспоминания о себе — До Юн забудет его. Он не мог выбрать. И не мог не выбирать. До Юн вошёл с двумя тарелками. Рис, суп, кимчи — всё, что нашёл в холодильнике. — Ешь, — сказал он, ставя тарелки на пол. — Ты сегодня почти ничего не ел. — Спасибо. Они ели молча. Джу Ха заставлял себя глотать, хотя кусок в горло не лез. До Юн ел быстро, с аппетитом, но Джу Ха видел, что он просто делает вид. — До Юн, — сказал Джу Ха, отодвигая пустую тарелку. — Что? — Я не знаю, что выбрать сегодня. До Юн замер с палочками на весу. — Не выбирай ничего. — Не могу. — Дьявол дал тебе день без выбора. — Он дал мне один день. Сегодня ночью он придёт снова. — Тогда... — До Юн положил палочки. — Тогда выбери что-то неважное. Что-то, что не жалко. — Нет ничего неважного. Всё, что есть, — это мир. А мир — это люди. А люди — это... — Я знаю, — перебил До Юн. — Это я. Они посмотрели друг на друга. В комнате стало тихо — не так, как после исчезновения музыки, а по-другому. Будто воздух замер в ожидании. — Если ты выберешь меня, — сказал До Юн, — я не обижусь. — Я не выберу тебя. — Почему? — Потому что если ты исчезнешь, мне не нужны будут эти дни. Они ничего не будут стоить. — А если ты выберешь себя? Воспоминания о себе? — Я обещал, что не сделаю этого. — Тогда что? Джу Ха закрыл глаза. В голове было пусто и звонко. — Я не знаю, — сказал он. До Юн подвинулся ближе, взял его за руку. — Тогда решим вместе, — сказал он. — Когда он придёт. Я буду рядом. Мы вместе решим. — Он не покажется тебе. — А я закрою глаза. Буду сидеть и слушать. Ты скажешь мне, что он предлагает. И мы выберем. Вместе. Джу Ха открыл глаза. Посмотрел на До Юна — на его синие волосы, на решительное лицо, на сжатые губы. — Хорошо, — сказал он. — Вместе. До Юн кивнул. Улыбнулся — той самой кривой усмешкой, которую Джу Ха любил больше всего на свете. — Вот и отлично, — сказал он. — А сейчас давай просто будем. Посмотрим кино, поедим что-нибудь вкусное, поваляемся на полу. Как в старые времена. — В старые времена была музыка. — Будет и музыка, — До Юн сжал его руку. — Я её придумаю заново. Для нас. Он встал, протянул руку. — Идёшь? Джу Ха взял его руку, позволил поднять себя. — Иду. Они пошли в гостиную, где До Юн включил телевизор без звука. Нашли старую комедию, которую знали наизусть. До Юн начал озвучивать персонажей своими голосами, и Джу Ха смеялся так, что живот болел. А когда фильм кончился, они легли на пол, обнявшись, и смотрели в потолок. — До Юн, — позвал Джу Ха. — Мм? — Спасибо, что ты есть. — Дурак, — До Юн поцеловал его в висок. — Это ты есть. За окном темнело. Город зажигал огни. Где-то далеко лаяла собака. А они лежали на полу, в тишине, и ждали полуночи.