Что если завтра не наступит?

Я проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. Забыл задернуть шторы перед тем как лечь — мы заснули после того как позавтракали, и мне было плевать на всё, кроме того, что Джу Ха лежал рядом, дышал в моё плечо и иногда вздрагивал во сне. Я смотрел на него, пока глаза не начали слипаться, а потом провалился в темноту. И вот теперь — пустота. Я сел на кровати, скинув одеяло. Место рядом со мной было пустым. Подушка — смятая, ещё хранящая форму его головы. Простыня — холодная. Я провёл ладонью по тому месту, где он лежал, и почувствовал только лёгкий запах — шампунь, что-то сладкое, и ещё что-то, что было только его, Джун Ха. — Джу? — позвал я хрипло. Тишина. Только капала вода на кухне — я забыл закрыть но он закрыл. Я помню его руки на своей талии, его губы на своей шее, и мне было плевать на воду, текущую в раковину. Я встал. Ноги ступили на холодный пол, и я вздрогнул. В комнате было светло — солнце уже поднялось высоко, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Часы на тумбочке показывали половину первого. Половина первого. Мы легли в восемь кажется, я спал слишком крепко и не почувствовал как он встал. — Джу Ха! — позвал я громче, выходя в коридор. Пусто. Свет на кухне не горел, дверь в ванную была открыта. Я заглянул — никого. Полотенце, которым он вытирался вчера, висело на батарее, ещё влажное. Его зубная щётка стояла в стакане рядом с моей — я не помнил, когда он успел её принести. На кухне пахло кофе и чем-то сладким — остатки утреннего ритуала. Раковина была завалена посудой: тарелки, кружки, сковородка, в которой я жарил яичницу. Я подошёл к столу и увидел записку. Клочок бумаги, вырванный из тетради, придавленный кружкой с недопитым кофе. На кружке был дурацкий рисунок — кот в очках и надпись «Лучший барабанщик». Та самая, которую Джу Ха подарил мне на день рождения. Я пил из неё каждое утро, и сегодня она стояла на столе, почти полная. Я схватил записку. «Вышел проветриться. Скоро буду. Д.Х.» Я перечитал пять раз. Потом ещё раз. «Проветриться»? В половине первого? С утра пораньше? Он что, вышел в чем был? Я посмотрел на пол — его кеды исчезли. Куртки на вешалке не было. Ключи от моего мотоцикла — я проверил тумбочку в прихожей — тоже исчезли. Мотоцикл. Я представил, как он садится на мою старую «Ямаху», заводит двигатель и выезжает на дорогу. Как ветер бьёт в лицо, как он снимает шлем и его волосы развеваются. Как он закрывает глаза, потому что ему нравится рисковать. Как он падает. — Твою мать, — прошептал я и схватил телефон. Набрал его номер. Гудки пошли — длинные, бесконечные. Потом — тишина. Потом голос автомата: «Абонент недоступен». Я набрал снова. И снова. И снова. — Да возьми же трубку, — прорычал я в темноту экрана. Ничего. Я написал сообщение: «Где ты?» Отправил. «Ответь, пожалуйста. Я волнуюсь». Отправил. «Джу Ха, мать твою, возьми трубку». Отправил. Прочитано. Ничего. Я смотрел на экран, на две серые галочки, которые загорелись через секунду после отправки. Он видел мои сообщения. Он их видел и не отвечал. — Что за хрень? — прошептал я. Я хотел набрать снова, но в прихожей звякнул замок. Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Пошёл на звук, уже открывая рот, чтобы высказать всё, что я думаю о прогулках без предупреждения, о молчании в телефоне, о том, как он меня напугал. Дверь открылась. На пороге стоял не Джун Ха. Отец. Высокий, седой, в дорогом пальто, с кейсом в руке. Его лицо было жёстким, как всегда — ни улыбки, ни приветствия. Только холодный взгляд, который скользнул по мне, по моим растрёпанным волосам, по голой груди (я не надел футболку), по домашним штанам, в которых я спал. За его спиной маячила мать — маленькая, суетливая, с пакетами из супермаркета. Она улыбнулась мне, но улыбка вышла тревожной. — Ты чего не одет? — спросил отец, даже не поздоровавшись. Голос у него был низкий, командный — таким он разговаривал с подчинёнными. И со мной. — Я... спал, — ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Странное чувство — будто я снова маленький мальчик, которого застали за чем-то запретным. Хотя я был старшеклассником, и я ничего запретного не делал. Ну, почти ничего. — Спал? — отец скинул пальто, повесил на вешалку. Движения у него были резкие, экономные — ничего лишнего. — Полдень уже. А ты дрыхнешь. — Я поздно лёг. — И чем же ты занимался до поздна? Я промолчал. Не говорить же ему, что я всю ночь был под парнем, стонав ему и.. который умирает, и пытался запомнить каждый миллиметр его кожи. — Ладно, — отец махнул рукой. — Одевайся. Мать одна не справится. — С чем? — С вещами. Я привёз документы из офиса, нужно разобрать и поднять на второй этаж. Я посмотрел в прихожую. Там стояли три огромные картонные коробки, перевязанные скотчем. На одной было написано «Архив. Не бросать». — Сейчас, — сказал я и попятился в комнату. — И приведи себя в порядок, — бросил отец мне в спину. — Выглядишь как... бомж. Я захлопнул дверь комнаты, прислонился к ней лбом. Сердце колотилось где-то в горле. Я посмотрел на телефон — ни одного ответа от Джун Ха. Набрал снова. Гудки. Тишина. — Да где ты? — прошептал я. Из коридора донёсся голос отца: — До Юн! Я сказал — одевайся! — Иду! — крикнул я, хотя идти никуда не хотел. Я натянул первые попавшиеся джинсы — чёрные, с дыркой на колене. Футболку — чёрную, с логотипом группы, которую никто не знал. Накинул сверху толстовку, потому что на улице было холодно. Кеды зашнуровал наспех. Телефон сунул в карман толстовки — на всякий случай. Если Джу Ха позвонит, я должен услышать. Услышать не музыку, а вибрацию. В гостиной мать уже открыла одну коробку и перебирала папки. Она сидела на корточках, вытирая пыль с обложек влажной тряпкой. — До Юн, помоги отцу, — сказала она, не оборачиваясь. — Там коробки тяжёлые. — Да, сейчас. — коротко ответил я. Отец уже стоял у лестницы, ведущей на второй этаж. В руках — огромная коробка, перевязанная скотчем. Он держал её без видимых усилий, хотя коробка была почти с него ростом. — Бери вторую, — кивнул он в сторону прихожей. — И пошли. Не всю же жизнь мне одному таскать. Я подошёл к коробке, попробовал поднять. Она была тяжёлой — внутри что-то громыхало, наверное, книги или папки с металлическими уголками. Я поднапрягся, закинул коробку на плечо — отец всегда говорил, что таскать нужно спиной, а не руками, но я никогда не слушал. Мы пошли наверх. Отец впереди, я за ним. Ступеньки скрипели — третья, седьмая и двенадцатая, я знал это с детства. Отец шагал ровно, не сбиваясь. Я смотрел на его спину — прямую, напряжённую — и думал о том, что мы никогда не были близки. Он работал, я учился. Он зарабатывал деньги, я тратил их на барабаны. Он хотел, чтобы я стал бизнесменом, я хотел играть музыку. Теперь музыки не было, и я даже не знал, хочу ли я чего-то ещё. — Осторожнее, — бросил отец, не оборачиваясь. — Там важные документы. — Я осторожно. — Ага, как всегда. Я стиснул зубы. Сколько себя помню, отец никогда не верил, что я могу сделать что-то аккуратно. «Ты весь в себя, — говорила мать. — Такой же безбашенный, как и твой отец в молодости». Но отец, кажется, забыл, каким был сам. Или не хотел помнить. Мы поднялись на второй этаж, поставили коробки в кабинете. Отец открыл первую, начал выкладывать папки на стол — аккуратно, по алфавиту. Я стоял и смотрел, чувствуя себя лишним. — До Юн, — сказал он, не поднимая головы. — Ты где был вчера вечером? — Дома, — ответил я, чувствуя, как внутри ёкает. — Весь вечер? — Весь. — А чего свет в твоей комнате не горел? Я звонил на домашний, никто не взял. — Я спал. — В девять вечера? — Устал. Отец поднял голову, посмотрел на меня долгим взглядом. Таким же, каким я сам смотрел на людей, когда хотел понять, врут они или нет. Только у меня получалось мягче. У отца — как рентген. — Ты в порядке? — спросил он. Вопрос прозвучал не как забота, а как допрос. — В порядке, — ответил я. — А почему тогда синяки под глазами? — Не выспался. — Ты сказал, что спал. — Плохо спал. Отец покачал головой, отвернулся к коробкам. Я выдохнул — пронесло. Мы разбирали коробки ещё около часа. Я таскал папки с одного места на другое, открывал ящики, перекладывал документы. Отец диктовал: «Это в левый ящик, это в правый, это в сейф». Я делал, что говорят. — Ты готовишься к экзаменам? — спросил он, перебирая бумаги. — Да. — По каким предметам? — Математика, английский, корейский. — А по музыке? Я замер. Отец знал, что я играю на барабанах. Но никогда не спрашивал об этом. — Музыки больше нет, — сказал я. — Ты не слышал? — Слышал. Странно. Но ты же всё равно можешь играть. Без звука. — Могу. — И будешь? — Не знаю. Отец посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не мог разобрать. Не одобрение, но и не осуждение. — Твой дед играл на гитаре, — сказал он вдруг. — Я тебе не рассказывал. — Нет. — Он мечтал стать музыкантом. Но жизнь сложилась иначе. Стал инженером. — А ты? — А я стал бизнесменом. Как и хотел. — И ты счастлив? Отец помолчал. Долго. Я уже подумал, что он не ответит. — Счастье — это не то, что ты делаешь, — сказал он наконец. — Это то, с кем ты это делаешь. Я не ожидал от него таких слов. Отец никогда не говорил о чувствах. — Ты о маме? — спросил я. — И о маме, и о тебе, — он отвернулся к окну. — Ты — моё счастье, До Юн. Даже когда бесишь. Я стоял и смотрел на его спину. На седые волосы, на морщины на шее. И впервые за долгое время я почувствовал, что он не чужой. — Пап, — начал я. В кармане завибрировал телефон. Я выхватил его, как утопающий хватается за соломинку. Экран загорелся — сообщение от Джун Ха. «Всё хорошо. Скоро буду, люблю тебя.» Я выдохнул. Сел прямо на пол, не чувствуя под собой ничего. — Всё нормально? — спросил отец. — Да, — ответил я. — Это друг...Нашёлся. — Я же говорил, — отец усмехнулся. — Молодые всегда пропадают, а потом появляются. Я кивнул, но не поднялся. Сидел на полу, смотрел на экран и перечитывал эти три слова. «Всё хорошо. Скоро буду, люблю тебя.» Только почему-то не верилось и что-то стало тревожно. — До Юн, — позвал отец. — Помоги с последней коробкой. И можешь быть свободен. Я помог. Поставил коробку в угол, поправил стопку папок. Отец кивнул, отпуская. В коридоре я столкнулся с матерью. Она смотрела на меня с лёгкой тревогой. — Ты чего такой бледный? — спросила она. — Устал, — ответил я. — Мам, я пойду погуляю? — Иди, — она погладила меня по щеке. — Только телефон не выключай. — Хорошо. Я сбежал по лестнице, накинул куртку прямо на толстовку. Выскочил на улицу, вдохнул холодный осенний воздух. Набрал Джу Ха снова. Тишина. — Где ты..? — прошептал я в темноту экрана. Он сказал «скоро». Но я не знал, что значит «скоро» для человека, который умирает. *** Я проснулся от того, что До Юн дышал мне в затылок. Тепло. Ровно. Спокойно. Я лежал не двигаясь, боясь разбудить. Его рука лежала у меня на талии — тяжёлая, надёжная, с длинными пальцами, на подушечках которых я чувствовал мозоли от барабанных палочек. В комнате было давно светло. Шторы мы забыли закрыть. Пофиг. Я смотрел на стену, на постеры, на разбросанные вещи. На барабанную установку в углу — она стояла молча, как памятник самой себе. Я не спал. Наверное, уже час. Просто лежал и слушал, как бьётся сердце До Юна. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Это была единственная музыка, которая осталась в мире. И вдруг я почувствовал, что не могу больше лежать. Не то чтобы мне было плохо. Нет, физически я чувствовал себя лучше, чем за последние дни. Но внутри что-то давило — тяжесть, которую я не мог объяснить. Будто я должен был что-то сделать, но не знал, что именно. Я осторожно убрал руку До Юна со своей талии. Он что-то пробормотал во сне — неразборчиво, тепло — и перевернулся на другой бок. Натянул одеяло на голову, как делал всегда, когда ему снилось что-то хорошее. Я сел на кровати, свесил ноги. Пол был холодным — До Юн не любил тапки, и я заразился от него этой привычкой. В комнате было тихо. Только часы тикали на тумбочке. Я смотрел на До Юна. Он лежал на боку, поджав колени к груди. Синие волосы разметались по подушке, одна прядь упала на лицо. Я протянул руку, убрал её. Провёл пальцем по его щеке — гладкой, ещё по-детски мягкой. По губам — приоткрытым, беззащитным. Он был красивым. Так красивым, что у меня перехватывало дыхание. Не той красивой, которую показывают в дорамах — идеальной, гладкой, без изъянов. А другой — живой, настоящей. Со шрамом на подбородке, с родинкой за ухом, с тёмными кругами под глазами, потому что он почти не спал последние дни. Из-за меня. Я убрал руку. Встал. Оделся бесшумно — джинсы, футболка, кеды. Ключи от мотоцикла лежали в кармане куртки, висевшей на стуле. Я взял их, проверил, на месте ли. Потом нашёл клочок бумаги, вырвал из тетради — До Юн вечно оставлял их по всей комнате, исписанные ритмами и нотами. Написал: «Вышел проветриться. Скоро буду. Д.Х.» Положил записку на кухонный стол, придавил кружкой. Кружка была с котом в очках и надписью «Лучший барабанщик». Я подарил её До Юну на день рождения. Он пил из неё каждое утро. Я посмотрел на кружку, на недопитый кофе внутри. На секунду захотелось остаться. Лечь обратно, обнять До Юна, закрыть глаза и не просыпаться до вечера. Но я вышел. На улице было холодно. Октябрьский ветер гнал по асфальту жёлтые листья, небо было бледным, выцветшим. Я пошёл к гаражу — До Юн разрешил мне оставлять и свой мотоцикл здесь, но сегодня тут стоял лишь его мотоцикл, и его машина. Мы купили эти мотоциклы у одного деда, но он редко катался. Мы даже как-то спорили, чей транспорт круче — его «Хёндэ» или мой «Ямаха». До Юн говорил, что машина удобнее. Я говорил, что мотоцикл — свобода. Сейчас я не чувствовал свободы. Мотоцикл стоял на месте — старый, чёрный, с потёртым сиденьем и царапинами на баке. Мой отец говорил, что это глупость. Мама говорила, что это опасно. А До Юн сказал: «Круто. Только не убейся». Я не убился. Пока нет. Я сел на мотоцикл, вставил ключ, повернул. Двигатель заурчал — ровно, привычно. Я надел шлем, выехал из паркинга. Сначала я просто катил по улицам, не думая ни о чём. Ветер бил в лицо, холод пробирался под куртку, но это было хорошо — это напоминало, что я жив. Дома мелькали по бокам, люди шли по тротуарам, машины сигналили в пробках. Мир жил своей жизнью, не зная, что где-то есть мальчик, который умирает. Я выехал на набережную. Здесь было пусто — только чайки кричали над водой, и ветер гнал волны к берегу. Я остановился, снял шлем, вдохнул солёный воздух. — Как тихо, — сказал я вслух. И правда — тишина была оглушающей. Раньше на набережной всегда играла музыка — уличные музыканты, магнитофоны в кафе, сигналы машин. А теперь — ничего. Только ветер и чайки. Я закрыл глаза. Мне безумно хотелось музыки. Любой — громкой, тихой, быстрой, медленной. Просто чтобы заполнить эту пустоту внутри. Я представил, как До Юн играет на барабанах — его руки летают по пластику, палочки сверкают в воздухе, ритм отдаётся в груди. Но звука не было. Я сам убил его. Я достал телефон. Экран загорелся — куча пропущенных от До Юна. Сообщения: «Где ты?» — 13:02. «Ответь, пожалуйста. Я волнуюсь» — 13:05. «Джу Ха, мать твою, возьми трубку» — 13:10. «Пожалуйста» — 13:15. Я хотел ответить. Пальцы уже набирали: «Всё хорошо. Скоро буду». Но потом я замер. Потому что понял — если я сейчас услышу его голос, я сломаюсь. Вернусь. И не смогу сделать то, что должен. А что я должен? Я сам не знал. Я сунул телефон в карман, не отвечая. Завёл мотоцикл, поехал дальше. По мосту, через реку, к холмам на окраине. Дорога была пустой, и я разогнался — ветер свистел в ушах, слёзы выступали от скорости, но я не сбавлял. Хотелось лететь. Хотелось забыть. Хотелось, чтобы ветер унёс всё — боль, страх, эту чёртову болезнь. На холме я остановился у старой смотровой площадки. Отсюда был виден весь город — дома, заводские трубы, шпили церквей. Я сидел на мотоцикле, глядя вниз, и думал. О том, что сегодня ночью придёт дьявол. Нужно будет выбирать снова. Что я выберу? Телефоны? Тогда я не смогу больше писать До Юну. Кофе? Тогда мы не будем сидеть в «Кофе с корицей». Кино? Тогда мы не будем смотреть дурацкие комедии по вечерам. Я не знал. Я достал телефон, посмотрел на экран. Снова пропущенные. Снова сообщения. Последнее от До Юна: «Джун Ха, пожалуйста, ответь. Я боюсь». Я представил его лицо. Как он сидит на кухне, сжимая телефон, и его пальцы дрожат. Как он кусает губу, потому что волнуется. Как он смотрит на экран, надеясь увидеть ответ. Я набрал: «Всё хорошо. Скоро буду». Отправил. И тут же пожалел. Потому что это было неправдой. Я не был «хорошо». Я не был «скоро». Я был здесь, на холме, один, и не знал, хочу ли возвращаться. Я хотел написать что-то ещё. Что-то важное. Но слова не шли. Я убрал телефон, завёл мотоцикл и поехал обратно. В город, к До Юну. Потому что больше некуда было ехать. Ветер дул в лицо, и я закрыл глаза на секунду — только на секунду. И в этой темноте я услышал музыку. Не настоящую, нет. Ту, что жила внутри. Ритм сердца До Юна. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Этого было достаточно. *** Я ждал его на скамейке у подъезда. Солнце уже клонилось к закату, деревья отбрасывали длинные тени. Я сидел, натянув капюшон на голову, и смотрел на дорогу. Каждая проезжающая машина заставляла сердце биться быстрее. Каждый мотоцикл — замирать на секунду. Я ждал. Телефон в руке нагрелся от напряжения. Я перечитывал его сообщение — «Всё хорошо. Скоро буду» — в сотый раз. И в сотый раз не верил. «Скоро» — это когда? Через час? Через два? Через день? Я набрал его снова. Гудки. Тишина. — Возьми трубку, — прошептал я, практически плача. Ничего. Я убрал телефон, закрыл глаза. В голове прокручивался вчерашний вечер. Как он смотрел на меня на кухне. Как развернул, прижал к шкафу. Как целовал — сначала осторожно, потом жаднее. Как мы упали на кровать, и он шептал моё имя. А теперь его нет. Я почувствовал, как к горлу подступает ком сильнее. Не от страха — от злости. На него. На себя. На эту чёртову болезнь. — Где ты? — спросил я у ветра. Ветер не ответил. *** Я сидел на нашей скамейке, не зная сколько. Скамейка стояла у пруда в парке — та самая, где мы кормили уток, когда нам было по девять. Где я впервые стучал барабанными палочками по дереву, а старушка рядом прогнала нас. Где мы сидели прошлой осенью, и Джу Ха сказал, что осень — его любимое время года, потому что в октябре мы встретились. Хотя мы встретились в марте. Но он любил осень. Сейчас было уже почти темно. Фонари зажглись, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт — днём прошёл дождь, и листья прилипли к дорожкам. Ветер дул с реки, холодный, пронизывающий. Я натянул капюшон поглубже и сжал в руке телефон. Он не отвечал уже три часа. Я ушёл из дома сразу после того, как помог отцу разобрать коробки. Сказал, что погуляю. Мать кивнула, отец даже не посмотрел в мою сторону. Я выскочил на улицу и первым делом набрал Джун Ха. Ничего. Потом написал: «Я на нашей скамейке. Приезжай, когда сможешь.. но лучше скорее». Сообщение ушло. Через секунду появились две серые галочки — доставлено. Но не прочитано. Я ждал. Смотрел на экран, на эти две галочки, и надеялся, что они загорятся синим. Они не загорались. Через полчаса я написал снова: «Джун Ха, ты где?» Доставлено. Не прочитано. Через сорок пять минут: «Пожалуйста, ответь». Доставлено. Не прочитано. Я позвонил. Гудки — длинные, бесконечные. Потом — тишина. Потом голос автомата: «Абонент недоступен». Я набрал снова. И снова. И снова. — Да возьми же трубку, — прошептал я в темноту. Ничего. Я смотрел на пруд. Утки уплыли куда-то к дальнему берегу, там темнели их силуэты. Вода была чёрной, неподвижной. Обычно я любил это место — оно казалось мне спокойным, уютным. Сегодня оно давило. Я встал, прошёлся по краю воды. Ноги скользили по мокрым листьям, но я не обращал внимания. Смотрел на телефон, на часы. Он не пришёл. Я сел обратно на скамейку, уронил голову на руки. В голове крутились мысли — одна страшнее другой. Что, если ему стало плохо? Что, если он упал где-то на мотоцикле? Что, если он лежит сейчас на дороге, а я сижу здесь и ничего не знаю? Я достал телефон, открыл контакты. Нашёл номер матери Джун Ха. Нажал вызов. Гудки. Длинные, тоскливые. — Алло? — голос женщины, уставший, встревоженный. — Здравствуйте, это мама Джун Ха? — спросил я, чувствуя, как голос дрожит. — Да. А вы кто? — До Юн. Я его друг. Мы… мы не можем дозвониться до него с утра. Он вышел на мотоцикле и пропал. Вы не знаете, где он? Тишина на том конце. Потом женщина выдохнула — тяжело, будто подняла мешок. — Ой, Доюн сынок, извини не смотрела кто звонит. Я тоже не могу дозвониться, — сказала она. — С самого утра. Я думала, он у тебя... — Нет, — ответил я. — Он ушёл, когда я спал. Оставил записку, что проветрится. И всё. — Господи, — она почти простонала. — Мы с отцом на работе. Я сейчас попробую ещё раз набрать. — Я тоже, — сказал я. — Вы мне перезвоните, если что-то узнаете? — Хорошо. Дай бог, чтобы ничего не случилось. Она отключилась. Я смотрел на экран, чувствуя, как внутри нарастает холод. Не тот холод, который от ветра. Другой — изнутри. Я набрал Джу Ха снова. Гудки. Тишина. Автомат. Я написал: «Где ты? Мама волнуется. Я волнуюсь. Ответь, пожалуйста». Доставлено. Не прочитано. Я смотрел на эти две серые галочки, и они казались мне приговором. *** Прошёл ещё час. Я не уходил со скамейки. Не мог. Будто если я встану и уйду, то потеряю его навсегда. Смотрел на дорогу, на каждый проезжающий мотоцикл, на каждую машину. Всё было не то. Телефон в руке нагрелся до температуры тела. Я сжимал его так, что пальцы побелели. И вдруг — звонок. Экран засветился. Я увидел имя — «мама Джун Ха». На секунду обрадовался — наверное, он нашёлся, наверное, всё хорошо. Я нажал «ответить». — Алло? В трубке было тихо. Сначала я подумал, что связь плохая. Но потом услышал дыхание — прерывистое, всхлипывающее. — Мама Джун Ха? — позвал я. — До Юн, — голос женщины был чужим. Сломанным. — До Юн, он… он разбился. Я замер. Слова долетали до меня будто сквозь вату. — Что? — переспросил я. — Что вы сказали? — Мотоцикл. Кто-то влетел в него. На перекрёстке. Скорая увезла его. Мы с отцом едем в окружную больницу. Я не знаю, жив ли он. Я не знаю... Доюн Она заплакала. Не всхлипывала — рыдала, громко, страшно. Я слышал, как на заднем плане мужской голос что-то говорит, успокаивает. Но ничего не помогало. — Какая больница? — спросил я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Какая? — Окружная. На улице Чхонхо. — Я приеду. — Приезжай. Пожалуйста. Он… он всегда о тебе говорил. Ты ему нужен. Она отключилась. Я стоял посреди парка, с телефоном в руке, и не понимал, что делать. Мир вокруг вдруг стал каким-то ненастоящим — деревья, фонари, чёрная вода пруда. Всё будто из картона. Джу Ха разбился. Я повернулся и побежал. Кеды скользили по мокрым листьям, но я не сбавлял скорость. Выскочил на дорогу, чуть не попал под машину — водитель засигналил, выругался. Я не обернулся. Бежал к парковке, где оставил отцовскую машину — ключи были у меня, отец разрешил брать, если нужно. Я вскочил в машину, завёл двигатель. Руки дрожали, ключ никак не попадал в замок зажигания. — Давай же, — прошептал я. — Давай. Двигатель заурчал. Я вылетел с парковки, даже не пристегнувшись. Включил фары — темнота расступилась. Дорога была мокрой, и я вёл осторожно, но быстро. Слишком быстро. Слишком рискованно. Мне было плевать. Я не умел молиться. Никогда не верил в бога. Но сейчас я сжал руль и прошептал в темноту: — Пусть он жив. Пусть он только жив. Я всё отдам. Всё, что угодно. Только пусть живёт. Машина неслась по мокрому асфальту, дворники смахивали капли дождя, который снова начинался. Я смотрел на дорогу и видел перед глазами лицо Джун Ха. Как он улыбается, когда я говорю глупости. Как он хмурится, когда не может решить задачу. Как он смотрит на меня перед сном — будто пытается запомнить. — Только не умирай, — прошептал я. — Только не умирай. Пожалуйста. Город проплывал мимо. Огни, вывески, люди под зонтами. Обычная жизнь, которая не знала, что у меня сейчас рушится мир. Я подъехал к больнице через двадцать минут. Припарковался прямо у входа, бросил машину, даже не заглушив. Выскочил, вбежал в приёмный покой. Запах лекарств, хлорки, страха. Белые стены, пластиковые стулья, женщина за стойкой. — Джун Ха? — выдохнул я. — Сон Джун Ха. Его привезли на скорой. Мотоцикл. Женщина посмотрела в компьютер, что-то набрала. — Операционная. Третий этаж. Вы родственник? — Друг, — ответил я. — Самый близкий. — Пройдите в зал ожидания. Врач выйдет, когда операция закончится. Я кивнул и побрёл к лифту. Нажал кнопку третьего этажа. Двери закрылись, и я остался один в маленькой кабине, которая медленно ползла вверх. Я смотрел на своё отражение в зеркале — бледное, с красными глазами, с синими волосами, прилипшими ко лбу. И не узнавал себя. Двери открылись. Коридор, белый, длинный, пахнущий антисептиком. Я пошёл по нему, читая таблички: «Операционная №1», «Операционная №2», «Зал ожидания». Я зашёл в зал. Там уже сидели двое — женщина и мужчина. Женщина плакала, уткнувшись в плечо мужчины. Мужчина гладил её по голове и смотрел в одну точку. Мать Джун Ха. Я подошёл. Остановился. Не знал, что сказать. — Вы… — начал я, и голос сорвался. Женщина подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие. — До Юн... — спросила она. — Да. Она встала, шагнула ко мне и обняла. Так крепко, будто я был её сыном, она так всегда делал. Я замер на секунду, а потом обнял в ответ. — Он сильный, — сказал я. — Он справится. — Дай бог, — прошептала она. Мы сели на стулья. Я смотрел на дверь операционной, на красную лампочку над ней. Она горела. Значит, операция ещё идёт. — Что случилось? — спросил я. — Нам сказали, — отец Джу Ха заговорил впервые. Голос у него был низкий, усталый. — Грузовик не справился с управлением на мокрой дороге. Влетел в него на перекрёстке. Мотоцикл всмятку. Джу Ха отбросило на тротуар. Я закрыл глаза. Представил. Кровь, осколки, скорая, сирена. — Он был в шлеме? — спросил я. — Был. Спасибо, что заставил его носить. Я заставил. Я сказал ему однажды: «Если не будешь носить шлем, я не буду с тобой разговаривать». Он посмеялся, но шлем надел. — Живой? — спросил я. — Он живой? — Привезли живым, — ответила мать. — Без сознания, но живым. Я выдохнул. Это было не много, но это было что-то. Мы сидели в тишине. Часы на стене тикали громко, отмеряя секунды. Каждая секунда была вечностью. Я смотрел на дверь и ждал. *** Я не помню, сколько мы просидели в зале ожидания. Час. Два. Три. Время растянулось, как жвачка — липкое, бесконечное. Мать Джу Ха плакала, уткнувшись в плечо мужа. Отец сидел с каменным лицом, смотрел в одну точку на белой стене. Я сидел на стуле, сжимая в руке телефон, который так и не засветился сообщением от Джун Ха. Теперь уже никогда не засветится. Лампа над дверью операционной погасла. Я вскочил раньше, чем успел подумать. Сердце ударило где-то в горло, и я почувствовал, как ноги становятся ватными. Мать Джу Ха тоже встала, схватила мужа за руку. Отец поднялся медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Дверь открылась. Врач вышел — не молодой, как я ожидал, а пожилой, с седыми висками и усталыми глазами. Он снял шапочку, провёл рукой по волосам. Халат его был в пятнах — я не хотел думать, в каких. — Родственники Сон Джун Ха? — спросил он тихо. — Мы, — ответил отец, шагнув вперёд. — Мы родители. Что с ним? Врач перевёл взгляд на меня. Я стоял чуть поодаль, вжавшись в стену, боясь дышать. — А это? — спросил он. — Друг, — сказал я. — Самый близкий. Врач кивнул. Помолчал секунду, собираясь с мыслями. — Операция прошла успешно, — сказал он. — Мы остановили внутреннее кровотечение, зафиксировали переломы. Он жив. Мать Джу Ха всхлипнула — громко, отчаянно. Прижала ладонь ко рту. — Но есть но, — продолжил врач. Я замер. Внутри всё оборвалось. — Что значит «но»? — спросил отец. Голос его дрожал — впервые за всё время. Врач посмотрел на меня снова. Потом на родителей. — У вашего сына была опухоль головного мозга, — сказал он. — Вы знали? Тишина. Такая тишина, какой я никогда не слышал. Она заполнила зал ожидания, придавила к полу, заставила воздух стать тяжёлым, как вода. — Какая опухоль? — голос матери стал высоким, почти истеричным. — О чём вы говорите? У моего сына нет никакой опухоли! — Мы провели МРТ перед операцией, — спокойно сказал врач. — Опухоль есть. Злокачественная. Похоже, он знал о ней. В его медицинской карте были записи из районной поликлиники. Мать покачнулась. Отец подхватил её под локоть. — Он не говорил нам, — прошептала она. — Он ничего нам не говорил. Я стоял у стены и смотрел на них. На её слёзы. На его растерянность. И чувствовал, как внутри поднимается что-то — не злость, не боль, а что-то другое. Что-то тяжёлое, что не давало дышать. — Операция прошла успешно, — повторил врач. — Но из-за опухоли его состояние нестабильное. Он жив, но не просыпается. — Он проснётся? — спросил я. Голос мой был чужим, будто не мой. Врач посмотрел на меня. Долго. В его глазах было что-то, чего я не хотел видеть. — Мы не знаем, — сказал он. — Опухоль давит на центры сна. Даже без травмы он мог в любой момент не проснуться. А после аварии… — он развёл руками. — Мы сделали всё, что могли. Но завтрашнее утро — решающее. — Что значит «решающее»? — спросил отец. — Если он не очнётся в ближайшие двенадцать часов… — Врач замолчал. Не договорил. Но мы поняли. Мать заплакала — не всхлипывала, не рыдала, а выла. Низко, страшно, будто её резали. Отец обнял её, прижал к себе, но сам смотрел в пустоту. Я стоял и не мог пошевелиться. — Можно его увидеть? — спросил я. Голос не дрожал. Я не знал, как это получилось. Врач помолчал. — Обычно мы не пускаем в реанимацию посторонних, — сказал он. — Но учитывая обстоятельства… пять минут. Только тихо. — Спасибо. Я пошёл за врачом. Коридор был длинным, белым, пахло лекарствами и смертью. Я не хотел думать о смерти. Я хотел думать о Джун Ха. О том, как он улыбался. О том, как он называл моё имя. Врач остановился у стеклянной двери. — Вон там, — он указал на кровать у окна. — Он под наркозом. Не знаю, слышит ли он вас. Но если есть что сказать — говорите. Я кивнул. Врач открыл дверь, и я вошёл. Палата реанимации была полутемной. Пищали приборы, моргали лампочки. Воздух был холодным и стерильным. В углу стояла медсестра, что-то записывала в журнал. Она взглянула на меня, но ничего не сказала. Я подошёл к кровати. Джу Ха лежал на белой простыне, бледный, как сама смерть. Лицо было в ссадинах, губа разбита, под глазом — огромный синяк. Голова забинтована, изо рта торчала трубка, которую он, наверное, ненавидел. Я знал — он ненавидел трубки. Ещё когда лежал в больнице с ангиной, говорил, что лучше умереть, чем терпеть эту гадость. А сейчас он терпел. Потому что выбора не было. Я сел на стул у кровати. Взял его руку — холодную, тонкую, с торчащими венами. Провёл пальцем по мозолям — их почти не осталось, потому что он давно не играл на гитаре. — Ты идиот, — прошептал я. — Мотоцикл всмятку, а ты живой. Ты всегда был живучим. Он не ответил. Только кардиомонитор пищал ровно, отмеряя удары его сердца. — Ты знал, — сказал я. — Ты знал про опухоль и ничего не сказал родителям. И мне не сказал сразу, почему? Ты сам решал, что им знать, а что нет. Ты сам решал, что выбирать, а чем жертвовать. А теперь ты лежишь здесь, и врачи говорят, что ты можешь не проснуться. Я сжал его руку. — Проснись, — попросил я. — Пожалуйста. Я не хочу оставаться один. В палату вошла медсестра. — Пять минут прошло, — сказала она тихо. — Нужно идти. Я кивнул. Встал. Наклонился к Джун Ха, поцеловал его в лоб — осторожно, чтобы не задеть бинты. — Я вернусь, — сказал я. — Завтра. Ты меня дождись. Я вышел в коридор. Родители Джу Ха стояли у стеклянной двери, смотрели на сына. Мать плакала, отец держал её за плечи. — Вы тоже можете зайти, — сказал я. — По одному. Только тихо. Отец кивнул. Завёл мать внутрь. Я остался в коридоре, прислонился к стене и закрыл глаза. *** Я не уехал из больницы. Сказал родителям Джун Ха, что останусь здесь, на стуле в коридоре. Они не спорили — мать еле стояла на ногах, отец почти нёс её на себе. Они пообещали вернуться утром. — Ты хороший друг, — сказал отец, пожимая мне руку. — Он счастлив, что ты у него есть. Я не ответил. Потому что «хороший друг» — это слишком мало. Я был тем, кто любил его. Кто целовал его губы, кто дрожал ночью в его объятиях. Но сейчас это не имело значения. Я сидел на жёстком пластиковом стуле в коридоре реанимации. Внутри пищали приборы, где-то капала капельница. За окном темнело — ночь опускалась на город, холодная, беззвёздная. Я смотрел на дверь, за которой лежал Джун Ха. И ждал. Телефон в кармане завибрировал. Я достал — сообщение от матери: «Ты где? Мы волнуемся». Я набрал: «У друга в больнице. Он разбился на мотоцикле. Я остаюсь с ним». Через минуту — звонок. Я не взял. Не мог говорить. Написал: «Всё хорошо. Он жив. Завтра всё расскажу». Мать: «Держи меня в курсе. Я люблю тебя». Я убрал телефон. Смотрел на дверь. *** В три часа ночи медсестра вышла покурить. Я видел её в окно — она стояла под фонарём, курила, глядя в небо. Дым поднимался вверх и растворялся в темноте. Я думал о том, что рассказал мне Джун Ха. О дьяволе. О сделке. О том, что он убивал мир по кусочкам, чтобы прожить ещё один день. Школьная форма. Фотографии. Музыка. Я тогда разозлился. Сказал, что лучше бы он умер, чем убивал музыку. Я до сих пор помнил, как эти слова вылетели из моего рта. И как сразу захотелось их забрать. Теперь музыка молчала. И Джу Ха лежал в реанимации. В четыре часа дверь палаты открылась. Вышел врач — пожилой, с седыми висками. Он увидел меня, вздохнул. — Ты всё ещё здесь? — спросил он. — Жду, — ответил я. — Он без изменений. Спит. — Он проснётся? Врач помолчал. — С опухолью и после такой аварии… шансов мало. Вы знали про опухоль? — Знал, — сказал я. — Он рассказал. Врач кивнул, устало. — Он боролся. Но тело сдаёт. Если завтра утром не очнётся… — он не договорил. Я кивнул. Я знал. *** В шесть утра я задремал. Прислонился головой к холодной стене, закрыл глаза. Сон не шёл — мысли крутились, как пластинка, заевшая на одной ноте. «Проснись, проснись, проснись». И вдруг — звук. Не голос. Не шаги. Что-то другое. Писк кардиомонитора изменился. Стал чаще, резче. А потом — затих. Оборвался. Я открыл глаза. Красная лампа над дверью палаты замигала. Кто-то закричал — медсестра. Из-за двери послышались шаги, голоса. — Остановка сердца! — крикнул кто-то. — Срочно! Дефибриллятор! Я вскочил. Вцепился в стекло. Внутри бегали врачи. Я видел Джу Ха — бледного, неподвижного, с закрытыми глазами. Кто-то сжимал его грудь, кто-то вводил шприц, кто-то кричал: «Ещё раз!» — Не смей, — прошептал я. — Не смей умирать. Вдруг — музыка. Сначала тихо, будто издалека. Потом громче. Я узнал эту мелодию — песня, которую мы слушали в детстве, когда я впервые показал Джу Ха свою барабанную установку. Она звучала отовсюду — из динамиков, из стен, из самого воздуха. Врачи замерли. Кто-то оглянулся. — Что это? — спросила медсестра. — Не знаю, — ответил врач. — Продолжаем! Но я уже не слушал. Потому что воздух рядом со мной изменился. Стал плотным, тяжёлым. Запахло озоном и чем-то старым, забытым. Я обернулся. Он стоял в конце коридора. Такой же, как Джун Ха. Те же волосы, те же глаза. Но не Джун Ха. Двойник. Я не испугался. Не мог. Внутри была только пустота. — Ты, — сказал я. — Ты дьявол. — Можно и так, — он сделал шаг ко мне. — Я тот, кто давал твоему другу второй шанс. — Давал? — переспросил я. — В прошедшем времени? Двойник остановился. Пустые глаза смотрели в мои. — Он отказался от сделки, — сказал двойник. — Прошлой ночью. Пока ты спал. — Что значит «отказался»? — Он вернул всё назад. Школьную форму. Фотографии. Музыку. Каждую вещь, которую он отдал за свои лишние дни. Он вернул их миру. И отменил сделку. У меня перехватило дыхание. — Зачем? — Затем, что он понял — лучше умереть по-настоящему, чем убивать мир, который ты любишь. Он сказал мне: «Я не хочу, чтобы До Юн жил в пустоте. Пусть лучше я умру, но мир останется целым». Я смотрел на двойника и не верил. — Так это из-за него… музыка вернулась? — Да, — двойник кивнул. — И фотографии. И форма. Всё вернулось на свои места. Мир снова полон. А он — пуст. Потому что теперь он действительно умирает. Без сделки. Без продления. Просто умирает. Болезнь и авария делают своё дело. Я закрыл глаза. По щекам текли слёзы. — Ты можешь его спасти? — спросил я. — Заключить сделку со мной? Двойник покачал головой. — Не могу. Он отменил сделку. Добровольно. Это его последнее слово. Я не могу вмешиваться. — Но ты же дьявол! — крикнул я. — Ты можешь всё! — Не всё, — спокойно ответил двойник. — Я могу только предлагать. Выбирает человек. Он выбрал. Сделка закрыта. — Тогда зачем ты здесь? — прошептал я. — Просто посмотреть, — двойник улыбнулся — странно, почти грустно. — Он был первым, кто отказался. Первым за столько лет. Я хотел увидеть, ради кого. Он посмотрел на дверь палаты, где врачи всё ещё боролись за жизнь Джун Ха. — Он любит тебя, — сказал двойник. — Больше, чем жизнь. Больше, чем мир. Поэтому и вернул всё. Чтобы ты не жил в пустоте. Я стоял, прижавшись к стеклу, и смотрел на Джун Ха. — А я люблю его, — сказал я. — И не хочу жить в мире, где его нет. — Это ваш выбор, — ответил двойник. — Оба. Он начал исчезать — сначала стали прозрачными ноги, потом тело, потом лицо. — Подожди! — крикнул я. — Он выживет? — Посмотрим, — двойник исчез. Осталась только улыбка, которая растаяла в воздухе. И музыка — громкая, живая, настоящая — заполнила коридор. *** Последний месяц мы жили так, будто времени было бесконечно много. Я перестал ходить в школу. Отец орал, мать плакала, но мне было всё равно. Я каждый день приходил в больницу, читал Джу Ха вслух, включал его любимую музыку, сидел рядом, когда он спал. Он спал всё больше. Просыпался на пару часов, говорил что-то, а потом снова проваливался в темноту. — До Юн, — сказал он однажды, открыв глаза. — Помнишь нашу скамейку в парке? — Помню. — Отведи меня туда. Пожалуйста. — Ты не можешь ходить. — Отвези. На коляске. Я хочу увидеть уток. Я уговорил медсестёр. Они не хотели отпускать, но я сказал, что это его последнее желание. Они сдались. Был октябрь. Листья падали с деревьев, ветер гнал их по дорожкам. Я катил коляску медленно, чтобы не трясти. Джу Ха сидел, укутанный в плед, и смотрел по сторонам. — Красиво, — сказал он. — Осень. Моё любимое время. — Я помню. Мы доехали до скамейки. Я остановил коляску, сел рядом. Утки плавали у берега, кто-то кормил их хлебом. — Спасибо, — сказал Джун Ха. — За что? — За то, что ты был рядом. Всё это время. С первого класса и до самого конца. — Не говори «до конца». — Почему? Это правда. — Потому что я не хочу слышать это слово. Он повернул голову, посмотрел на меня. — Ты должен меня отпустить, До Юн. — Не могу. — Научишься. Со временем. — Не хочу учиться. Он вздохнул. — Я люблю тебя. Помни это. Что бы ни случилось. — Я помню. И ты помни. — Буду. Мы сидели на скамейке, смотрели на уток, и музыка играла где-то далеко — уличный музыкант играл на гитаре песню, которую мы любили в детстве. *** Он умер в ноябре. Утром. Тихо. Я сидел рядом, держал его за руку, смотрел, как кардиомонитор показывает ровную линию. Он не открыл глаза. Не сказал «прощай». Просто перестал дышать. Я не плакал. Не мог. Сидел и смотрел на его лицо — спокойное, почти счастливое. Без боли. Наконец без боли. Пришли врачи. Констатировали смерть. Мать Джу Ха закричала — страшно, отчаянно. Отец обнял её, сам плача. Я встал. Вышел в коридор. Прошёл мимо медсестёр, мимо пациентов, мимо всего мира. Вышел на улицу. Осень уже кончилась, но снег ещё не выпал. Деревья стояли голые, чёрные. Небо было серым. Я сел на скамейку у больницы — чужую, не нашу. Достал телефон. Открыл чат с Джун Ха. Последнее сообщение от него было отправлено за день до аварии: «Спокойной ночи, не смей умирать до завтра». Я написал: «Не смог. Прости». И заплакал. *** Похороны были через два дня. Шёл дождь. Холодный, осенний. Я стоял у края могилы, смотрел, как гроб опускают в землю. Рядом плакала мать Джун Ха. Отец держал её за плечи. Кто-то говорил слова — я не слушал. Я смотрел на гроб. На мокрую землю. На цветы, которые бросали в яму. Родители не стали делать так, как обычно делают другие корейцы - кремировать. В моей голове играла музыка. Та самая, которую он вернул. Ритм, который он отдал, чтобы я не жил в тишине. — Спасибо, — прошептал я. — За всё. Я бросил в могилу горсть земли. Потом развернулся и ушёл. Не оборачиваясь. *** Через год я сидел на нашей скамейке в парке. Был снова октябрь. Листья падали с деревьев, ветер гнал их по дорожкам. Утки плавали у берега. Я поставил на скамейку две кружки кофе — одну для себя, одну для него. Чёрный, без сахара — он не любил чёрный, но сегодня я хотел выпить именно такой. — Привет, — сказал я в пустоту. — Я скучаю. Ветер дул в лицо. Где-то играла музыка — уличный музыкант играл на гитаре песню, которую мы любили в детстве. Я закрыл глаза. И мне показалось, что кто-то сел рядом. Тёплый. Родной. — Я тоже скучаю, — услышал я. Открыл глаза. Никого. Только листья кружились в воздухе. Я улыбнулся. Взял кружку, отпил кофе. Горько. Как жизнь. — До завтра, — сказал я. И пошёл домой. 🪷🪷🪷🪷🪷🪷🪷🪷🪷 Эпилог: Голос из тишины После похорон я вернулся домой и три дня не выходил из комнаты. Мать стучала в дверь, звала есть, говорила, что так нельзя. Отец молчал — он вообще молчал последние дни, только смотрел на меня тяжёлым взглядом. Я не открывал. Лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал музыку. Ту самую, которую он вернул. На четвёртый день я встал. Не потому, что захотел жить. Просто понял, что Джу Ха не простил бы мне, если бы я сдох от голода в собственной комнате. Я бродил по квартире, как призрак. Зашёл на кухню — там стояла кружка с котом, недопитый кофе давно высох. Я вымыл кружку, поставил на место. Зашёл в ванную — его зубная щётка всё ещё стояла в стакане. Я не убрал. Потом я зашёл в комнату. Мою комнату. Где мы спали. Где он целовал меня. Где я держал его, когда он плакал. На стуле висела его куртка. Та самая, чёрная, потёртая. Я снял её, прижал к лицу. Запах почти ушёл — только лёгкий след шампуня и чего-то сладкого. В кармане куртки что-то звякнуло. Я засунул руку. Ключи от мотоцикла. И телефон. Его телефон. Я смотрел на экран — разбитый, потухший. Нашёл зарядку, подключил. Экран засветился. Запросил пароль. Я ввёл свой день рождения. Телефон разблокировался. *** Я не знал, что искать. Открыл галерею — там были фотографии. Все, которые он вернул. Наши снимки — на море, в школе, в кафе. Я листал, и слёзы текли по щекам. Потом я заметил папку. Называлась она просто: «До Юн». Я открыл. Там были сотни фото. Я не помнил многих — значит, он фоткал тайком. Я сплю на уроке, положив голову на парту. Я играю на барабанах, лицо напряжённое, палочки в воздухе. Я смеюсь, запрокинув голову, синие волосы развеваются. Я пью кофе в «Кофе с корицей», смотрю в окно. Я сплю на его плече в автобусе. Я листал дальше и нашёл приложение. «Дневник». Открыл. *** 2016 год, апрель. До Юн принёс в школу барабанные палочки. Стучал по всему, что попадалось под руку. Учительница сказала, что он мешает. До Юн сказал, что она просто не понимает музыки. Я засмеялся. До Юн посмотрел на меня и улыбнулся. В первый раз. Я подумал: «Как красиво». 2017 год, сентябрь. У меня умер хомяк. Я плакал весь день. До Юн пришёл, сел рядом, ничего не сказал. Просто сидел. Потом мы пошли в парк, закопали коробочку под дубом. До Юн сказал: «Теперь он будет здесь. Ты можешь приходить и разговаривать с ним». Я спросил: «А ты придёшь со мной?» Он сказал: «Всегда». Я не знал, что это слово будет значить так много. 2019 год, сентябрь. Переход в старшую школу. Мы снова в одном классе. Я боялся, что нас разлучат, но нет. До Юн сидит рядом. Его волосы теперь синие. Он говорит, что ему надоело быть как все. Я думаю, он и так никогда не был как все. Он — особенный. Я смотрю на него и иногда ловлю себя на мысли, что смотрю слишком долго. Надеюсь, он не замечает. 2020 год, лето. Мы ездили на море. До Юн купил новые барабанные палочки и всю дорогу стучал ими по сиденью автобуса. Люди оглядывались, но ему было плевать. Я смотрел в окно и думал: «Я хочу запомнить этот день навсегда». Я сделал сто фотографий. Потом мы купались, и я упал с пирса. До Юн ржал полдня. Но потом помог мне выбраться и отдал свою куртку, потому что я замёрз. Я шёл в его куртке и чувствовал его запах. Мне было хорошо. 2021 год, октябрь. Сегодня До Юн сказал, что хочет создать группу. Сказал: «Ты на гитаре, я на барабанах». Я согласился. Хотя играть на гитаре я не умею. Но ради него я научусь. Ради него я готов на всё. 2022 год, январь. Мне кажется, я влюблён. Не в кого-то — в него. В До Юна. Это страшно. Что, если он узнает? Что, если перестанет дружить? Лучше молчать. Лучше просто быть рядом. Хотя бы так. 2022 год, сентябрь. Сегодня он снова смеялся. У него красивый смех. Я хочу запомнить его наизусть. На всякий случай. Вдруг когда-нибудь я перестану его слышать? 2023 год, 4 август. Мне поставили диагноз. Опухоль. Врач сказал — несколько месяцев. Я не знаю, как сказать До Юну. Не знаю, как сказать родителям. Я не хочу, чтобы они плакали. Я лучше буду молчать. Хотя бы немного. 2023 год, август. Сегодня я рассказал До Юну. Не всё — про болезнь. Он плакал. Я видел его слёзы в первый раз. Это было больнее, чем вся боль вместе взятая. Я сказал ему, что люблю его. Он сказал, что тоже. Мы целовались. Я думал, что умру от счастья, а не от болезни. 2023 год, август. Дьявол пришёл ко мне. Предложил сделку. Я согласился. Я выбирал вещи — форму, фотографии, музыку. Я убивал мир, чтобы прожить ещё один день. До Юн злился. Он сказал: «Лучше бы ты умер». Я знаю, он не хотел. Но эти слова запомнились. 2023 год, август. Я решил. Верну всё. Пусть мир будет полным. Пусть До Юн слышит музыку. Пусть люди видят фотографии своих близких. Пусть школьники ненавидят свою форму — но она у них будет. А я умру. По-настоящему. Без сделок. Потому что лучше умереть, чем убивать мир, который он любит. Я попросил дьявола сначала вернуть всё только для мепя — чтобы я мог сохранить воспоминания в телефоне.. последние воспоминания. А потом — для всех. Дьявол удивился, но согласился. Сказал, что я странный. Он прав. Я странный. Потому что люблю. *** Я пролистал дальше. Последняя запись была не текстом, а видео. Я нажал «воспроизвести». На экране появился Джун Ха. На одном холме, где мы бывали часто после школы в средней школе. Волосы уже были редкими, лицо бледным, но он улыбался. — Привет, До Юн, — сказал он в камеру. — Если ты смотришь это, значит, меня уже нет. Я замер. — Не плачь, — попросил он. — Пожалуйста. Я знаю, ты будешь плакать, потому что ты плакса, хотя и скрываешь. Но постарайся не очень. Он замолчал, опустил взгляд. — Я хотел сказать тебе спасибо. За всё. За то, что подошёл ко мне. За то, что научил меня не бояться. За то, что был рядом, когда я боялся. За то, что любил. Я никогда не думал, что буду так счастлив. Даже зная, что умираю. Он поднял глаза, посмотрел прямо в камеру. — Я вернул всё. Фотографии, музыку, форму. Дьявол сначала вернул только для мне. Чтобы я мог сохранить наши воспоминания. Все фото и видео — в папке «До Юн». Там всё. С самого начала и до конца. В том числе и этот день. Посмотри, когда будет грустно. Я там — внутри экрана. Всегда. Он улыбнулся — криво, как умел только он. — Я не хочу, чтобы ты жил прошлым. Живи настоящим. Играй на барабанах. Создай группу. Будь счастлив. Если встретишь кого-то — люби. Но не забывай меня. Просто иногда вспоминай. Когда будешь пить кофе в нашем кафе. Когда услышишь песню, которую мы любили. Он замолчал. На глазах его блестели слёзы. — Я люблю тебя, До Юн. Всегда любил. И всегда буду. Где бы я ни был. Он протянул руку к камере, будто хотел дотронуться до меня. — Не плачь. Всё хорошо. Я рядом. Просто теперь в другом месте. Видео оборвалось. *** Я сидел на полу, сжимая в руках его телефон, и плакал. Не скрываясь. Не вытирая слёзы. Они текли по щекам, капали на разбитый экран, на его улыбку, застывшую на последнем кадре. — Дурак, — прошептал я. — Какой же ты дурак. Я открыл папку «До Юн». Там были сотни фотографий и видео. Я листал, смотрел, запоминал. Вот мы в первом классе, стоим у школы, оба маленькие, смешные. Вот мы на море, я толкаю его с пирса — кадр смазанный, потому что он снимал в падении. Вот я сплю на уроке, и кто-то нарисовал мне на лице усы — его рука. Вот я играю на барабанах на школьном концерте, лицо красное, волосы мокрые. Голос Джу Ха за кадром: — Смотри, какой красивый. Мой. Я закрыл глаза. Прижал телефон к груди. — Твой, — прошептал я. — Всегда твой. *** На следующий день я пошёл в парк. Взял две кружки кофе — чёрный для себя, сладкий латте для него. Поставил на скамейку. Достал телефон, открыл его последнее видео. — Привет, — сказал я в пустоту. — Я не плачу. Почти. Ветер дул в лицо. Где-то играла музыка. Утки плавали у берега. — Я люблю тебя, — сказал я. — И всегда буду. Я отпил кофе. Горько. Как жизнь. Но где-то внутри — там, где он обещал быть всегда — было тепло. — До завтра, — сказал я. И улыбнулся.