Похороните меня за плинтусом

В моей памяти он всегда улыбается. Это смешно, потому что последние полгода я вообще не помню его улыбки. Но мозг — странная штука. Он вырезает плохое и оставляет лучшее, как фотограф оставляет только удачные кадры. Мы встретились, когда нам было по двадцать. Он танцевал так, что воздух вокруг него искрил. Я писал музыку и сходил с ума по его спине, по его лопаткам, которые двигались под кожей, словно крылья. — Ты как Раневская, — сказал я ему как-то ночью, когда мы лежали на узкой кровати в общежитии и смотрели старый фильм. — Это почему? — фыркнул он, пихая меня локтем. — Я старая и некрасивая? — Нет, — я поцеловал его в висок. — Ты играешь жизнь так, что никто не видит, где у тебя болит. Он тогда засмеялся. Громко, звонко, запрокинув голову. Я думал, что так будет всегда. Первый звонок прозвенел незаметно. Сначала я думал, что он просто устал. График был сумасшедший: перелеты, концерты, съемки. Он стал молчаливее. Перестал есть при всех, говорил, что не голоден. — Уён, съешь хоть что-нибудь, — просил Сан. — Потом, — отвечал он, отворачиваясь к стене. Я начал замечать, как осунулось его лицо. Как ввалились глаза. Он все еще танцевал на сцене, выкладываясь на сто процентов, но стоило нам уйти за кулисы, как он будто выключался. Он перестал спать со мной в одной кровати. Говорил, что жарко, что душно, что ему нужен свой угол. Я находил его по утрам на холодном полу в гостиной, свернувшегося калачиком под пледом, с пустым взглядом, устремленным в одну точку. — Уён-а, поговори со мной. Что с тобой? — Ничего, — шептал он. — Я просто устал играть. Я не понимал. Тогда я еще не понимал. — Знаешь, в чем разница между мной и той статуей в парке? — спросил он однажды. — В какой статуе? — В гипсовой. Она хотя бы не чувствует. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел на луну. Она была огромная, желтая, неживая. — Зачем ты так? — я подошел и попытался обнять его. Он дернулся, но потом замер. Позволил. Но не расслабился. — Я притворяюсь, Хонджун. Каждый день. Я притворяюсь, что мне весело. Что я люблю сцену. Что я люблю тебя. — Ты не любишь? — мой голос дрогнул. — Я не знаю, что я чувствую, — прошептал он. — Вообще ничего. Это было страшнее, чем если бы он сказал, что разлюбил. Пустота — это хуже ненависти. Я пытался достучаться до него. Водил к врачам, которые выписывали таблетки. Таблетки делали его сонным и чужим. Он перестал плакать. Он вообще перестал что-либо делать. — Как Раневская играла — я бы так же не смогла, — напевал он иногда, и это звучало как похоронный марш. В последний день он был почти normal. Он улыбнулся мне. Сам. Подошел и поцеловал в щеку, чего не делал уже месяцы. — Прости меня, — сказал он. — За что? — не понял я. — За то, что я плохой актер. Я ушел на запись. Мне нужно было работать. Он обещал поесть и лечь спать пораньше. Я нашел его вечером. Он лежал на нашей кровати. Идеально одетый, в том самом свитере, который я ему подарил на первую годовщину. Руки сложены на груди. Глаза закрыты. На столе лежала записка. Одно слово, написанное его дрожащим почерком: «Наигралась». Пузырек из-под таблеток валялся на полу, возле плинтуса. Он уполз туда, чтобы умереть? Или просто уронил? Я упал на колени. Я не кричал. Из меня вышел весь воздух. Весь свет. Вся жизнь. — Похороните меня за плинтусом, — прошептал я, глядя на его безжизненное лицо. В этой квартире всегда был сквозняк от старых рам. Холодный, противный. Он дул от окна прямо в щель между стеной и полом. Туда, где теперь валялся пустой флакон. Сейчас я часто сижу один в этой квартире. Я не могу отсюда уехать. Мне кажется, если я уеду, он исчезнет совсем. Я слышу его шаги. Вижу его тень в коридоре. Иногда мне кажется, что он стоит у меня за спиной и смотрит, как я пишу музыку. Я пишу о нем. Только о нем. Он говорил, что я играю жизнь. Нет. Это он играл. Он играл счастье так виртуозно, что никто не заметил, что внутри у него давно уже пусто и темно. Что грим стерся, и под ним не лицо, а череп. Я люблю тебя, Уён-а. Прости меня за то, что я не смог удержать тебя в этом мире. Прости, что не увидел, как ты устал притворяться живым. За окном снова полная луна. Та самая, которую ты называл своим единственным другом. Я смотрю на нее и шепчу в пустоту: — Зачем я отпустил твою руку?