Похороните меня за плинтусом

В моей памяти он всегда улыбается. Это смешно, потому что последние полгода я вообще не помню его улыбки. Но мозг — странная штука. Он вырезает плохое и оставляет лучшее, как фотограф оставляет только удачные кадры. Мы встретились, когда нам было по двадцать. Он танцевал так, что воздух вокруг него искрил. Я писал музыку и сходил с ума по его спине, по его лопаткам, которые двигались под кожей, словно крылья. — Ты как Раневская, — сказал я ему как-то ночью, когда мы лежали на узкой кровати в общежитии и смотрели старый фильм. — Это почему? — фыркнул он, пихая меня локтем. — Я старая и некрасивая? — Нет, — я поцеловал его в висок. — Ты играешь жизнь так, что никто не видит, где у тебя болит. Он тогда засмеялся. Громко, звонко, запрокинув голову. Я думал, что так будет всегда. Первый звонок прозвенел незаметно. Сначала я думал, что он просто устал. График был сумасшедший: перелеты, концерты, съемки. Он стал молчаливее. Перестал есть при всех, говорил, что не голоден. — Уён, съешь хоть что-нибудь, — просил Сан. — Потом, — отвечал он, отворачиваясь к стене. Я начал замечать, как осунулось его лицо. Как ввалились глаза. Он все еще танцевал на сцене, выкладываясь на сто процентов, но стоило нам уйти за кулисы, как он будто выключался. Он перестал спать со мной в одной кровати. Говорил, что жарко, что душно, что ему нужен свой угол. Я находил его по утрам на холодном полу в гостиной, свернувшегося калачиком под пледом, с пустым взглядом, устремленным в одну точку. — Уён-а, поговори со мной. Что с тобой? — Ничего, — шептал он. — Я просто устал играть. Я не понимал. Тогда я еще не понимал. — Знаешь, в чем разница между мной и той статуей в парке? — спросил он однажды. — В какой статуе? — В гипсовой. Она хотя бы не чувствует. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел на луну. Она была огромная, желтая, неживая. — Зачем ты так? — я подошел и попытался обнять его. Он дернулся, но потом замер. Позволил. Но не расслабился. — Я притворяюсь, Хонджун. Каждый день. Я притворяюсь, что мне весело. Что я люблю сцену. Что я люблю тебя. — Ты не любишь? — мой голос дрогнул. — Я не знаю, что я чувствую, — прошептал он. — Вообще ничего. Это было страшнее, чем если бы он сказал, что разлюбил. Пустота — это хуже ненависти. Я пытался достучаться до него. Водил к врачам, которые выписывали таблетки. Таблетки делали его сонным и чужим. Он перестал плакать. Он вообще перестал что-либо делать. — Как Раневская играла — я бы так же не смогла, — напевал он иногда, и это звучало как похоронный марш. В последний день он был почти normal. Он улыбнулся мне. Сам. Подошел и поцеловал в щеку, чего не делал уже месяцы. — Прости меня, — сказал он. — За что? — не понял я. — За то, что я плохой актер. Я ушел на запись. Мне нужно было работать. Он обещал поесть и лечь спать пораньше. Я нашел его вечером. Он лежал на нашей кровати. Идеально одетый, в том самом свитере, который я ему подарил на первую годовщину. Руки сложены на груди. Глаза закрыты. На столе лежала записка. Одно слово, написанное его дрожащим почерком: «Наигралась». Пузырек из-под таблеток валялся на полу, возле плинтуса. Он уполз туда, чтобы умереть? Или просто уронил? Я упал на колени. Я не кричал. Из меня вышел весь воздух. Весь свет. Вся жизнь. — Похороните меня за плинтусом, — прошептал я, глядя на его безжизненное лицо. В этой квартире всегда был сквозняк от старых рам. Холодный, противный. Он дул от окна прямо в щель между стеной и полом. Туда, где теперь валялся пустой флакон. В машине скорой было холодно. Я сидел, вцепившись в его руку, и смотрел, как врачи делают свое дело. Удары током. Уколы. Бесполезные хлопки по бледным щекам. — Есть реакция! — вдруг закричал кто-то. Я не поверил своим ушам. — Отойдите! Дайте доступ! Я отполз к стенке, как побитая собака, и смотрел, как на мониторе появляется пульс. Слабый, неровный, но живой. — Повезло, парень, — сказал потом врач, качая головой. — Еще бы полчаса, и всё. Крепкий организм боролся до последнего. Они не знали. Они не видели, как он хотел уйти. Первое, что я увидел в палате реанимации, — его глаза. Они были открыты и смотрели в потолок. Без слез, без боли, без жизни. — Уён-а... — я упал на колени возле кровати, схватил его руку и прижал к своему лбу. — Пожалуйста... Не уходи от меня снова. Прошу тебя. Тишина. — Ты ведь знаешь эту песню, да? — заговорил я, понимая, что несу чушь, но не в силах остановиться. — Про Раневскую. Ты говорил, что устал играть. Так не играй! Не надо больше играть! Просто будь. Будь собой. Будь слабым. Будь уставшим. Будь каким угодно, только живи! Его пальцы дрогнули. Я поднял голову и встретился с его взглядом. В нем больше не было пустоты. Там была боль. Настоящая, живая человеческая боль. — Больно, — прошептал он одними губами. — Что болит? — я вскочил. — Всё. Он заплакал. Впервые за полгода. Беззвучно, страшно, крупными слезами, которые катились по впалым щекам. Я обнял его, осторожно, боясь причинить боль, и мы плакали вместе. Долго. Пока медсестра не пришла делать уколы. Это был не фильм. Счастье не случилось наутро, когда он очнулся. Были долгие месяцы реабилитации. Были психотерапевты и таблетки, от которых его тошнило. Были ночи, когда я просыпался от его криков. Были дни, когда он ненавидел себя за то, что выжил. — Я хотел умереть, — сказал он мне однажды честно. — Я до сих пор иногда хочу. — Я знаю, — ответил я. — И это нормально. Но ты здесь. И я здесь. И мы будем с этим жить. Он смотрел на меня долго-долго, а потом вдруг улыбнулся. Слабо, едва заметно, но это была настоящая улыбка. — Ты дурак, Хонджун. — Знаю. — Самый большой дурак на свете. — Знаю. — Зачем ты со мной возишься? — Потому что ты — это ты. Прошел год. Мы сидели на нашей кухне. Я писал музыку, он читал сценарий для какого-то нового проекта, который ему предложили. Не танцевального. Драматического. — Слушай, тут роль психолога, который помогает людям с суицидальными наклонностями, — поднял он глаза. — Иронично, да? — Справишься? — Думаю, да. Я знаю эту кухню изнутри. Он встал, подошел ко мне сзади и обнял за плечи. Поцеловал в макушку. — Спасибо. — За что? — За то, что не дал мне уйти. За то, что вытащил. За то, что терпел мою депрессивную задницу столько времени. Я отложил наушники, развернулся и притянул его к себе. — Знаешь, что самое смешное? — Что? — В песне поется «похороните меня за плинтусом». А мы с тобой... — ...вылезли из-за этого плинтуса, — закончил он за меня. Мы засмеялись. Впервые за долгое время — легко, свободно, как тогда, в двадцать лет. В день премьеры его спектакля я сидел в первом ряду. Он играл гениально. Честно, больно, надрывно. Зрители плакали. А я смотрел на него и думал о том, как по-разному можно сыграть одну и ту же роль. Раневская играла трагедию одинокой женщины. Уён играл трагедию человека, который выжил. После спектакля мы шли по ночному городу. Моросил дождь, но мы не спешили домой. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Я тоже. — Знаешь, ту песню... я теперь понимаю ее иначе. — Как? — «Я притворюсь статуей гипсовой» — это не про желание спрятаться. Это про желание стать сильнее. Камень не чувствует боли, но камень не чувствует и счастья. А я хочу чувствовать. И боль, и счастье. Всё. Он остановился и посмотрел на меня. В свете фонаря его глаза блестели от дождя или от слез — неважно. Важно было то, что они горели. — Тогда пошли домой, — я взял его за руку. — Чувствовать всё. Мы пошли. Рука в руке. Живые. Настоящие. И никому больше не нужно было притворяться.