Петля

Listen closely. All eyes will be on you.

Marie-Antoinette 2006

* * *

— И что же вы здесь делаете, скажите на милость? Строгость материнского голоса, этого внезапного альта, пресекающего сумрак, не находила отклика в её же глазах. Взгляд оставался мягким, обволакивающим, и оттого диссонанс между грядущей нотацией и этой безмолвной нежностью казался особенно мучительным. — Мама… — восхищение сковало её детское сердце, лишив дерзости, и не мудрено. Память Алисанны, сколь ни была она проворна в своей охоте за минувшим, не могла изловить того дня и часа, когда бы матушка сияла столь нестерпимой, столь томной красотой. Всегдашнее её очарование, отмечаемое всеми, было мягким светом, но сегодня она явилась им как видение, преображённое в драгоценный сосуд, до краёв полный манящего, властного великолепия. Серебристые волосы, убранные в высокую причёску, мерцали в свете факелов, будто жидкий лунный свет, застывший и обрамлённый нитями чёрного жемчуга. Платье из тёмно-синего бархата, расшитое по корсажу сапфирами и серебряной канителью, облегало её стан с той особой, царственной грацией, которую Алисанна мечтала перенять, но пока лишь неуклюже имитировала перед зеркалом. Чуть дрогнули её губы, поджавшись в тонком, едва читаемом недовольстве, словно она пробовала на язык незримую кислинку. Напряжённый взгляд отпущен в разгорячённую, точно улей, толпу, скользящую в разноцветном мареве по банкетной зале. Понять её можно. В конце концов, они с Джейхейрисом сюда просочились тайком, будучи уже уложенными в постели и должны видеть сны уже битый час. Главной устроительницей проказы была она, Алисанна. Это её голосок, назойливый, как летний шмель, жужжал уши старшему брату, покуда она цеплялась за его рукав, моля с тем особым трепетом в сердце и достовучести, какой бывает лишь у детей, изучивших арсенал взрослых уловок. Она хлопала невинными, большими глазами — в точности как мама, когда отец, по её мнению, слишком долго вынашивал какое-нибудь решение. Джейхейрис сначала отпирался с твердостью, ворча об усталости, стряхивая с руки её цепкие пальчики, а она всё жалась, почти скуля, обещая лишь единый взгляд на праздник и немедленное, бесшумное отступление прежде, чем всполошится нянька. Для вящей театральности она льнула к нему, обдавая жаркой волной дыхания его щеку, и тогда ворчание, не уйдя вовсе, странным образом перерождалось: в поджатых губах, в алой краске смущения, что прихотливо заливала кончики его ушей и щеки. Наконец он резко, точно от ожога, сбросил её и, отступив прочь скорым шагом, громким шёпотом бросил через плечо: «Ладно!». Он почти бежал из покоев, и Алисанна едва успела подняться с колен и нагнать ускользающую тень брата. — Простите нас, матушка, это я навел её на эту мысль, — виноватая улыбка тронула губы брата, а пальцы сжали её ладонь. Со стороны это, должно быть, выглядело до гротеска нелепо: они с Джейхейрисом не измыслили лучшего убежища, чем пространство под дальним столом, чьё тяжёлое тело скрывала плотная красная ткань, ниспадавшая до самого каменного пола. Здесь было пыльно, пахло старым вином и воском, но зато открывался отличный вид — сквозь узкую щель между скатертью и полом просматривалась добрая половина залы: мелькающие в танце юбки, начищенные до блеска сапоги лордов, тяжёлые складки знамён. Алисанна досадливо прикусывает щёку изнутри, не сводя с матушки трепетных, застывших в томительном ожидании глаз. И вновь мама обращает к ним своё внимание, и в углах её утончённых губ тает, зыбясь, манящая таинственность. Её осторожный, пронизывающий взгляд проникал в самую сердцевину, заставляя отрешённо цепенеть, и Алисанна, повинуясь волне собственных чувств, издала нежный вздох, предвкушая ту неизбежно грядущую минуту, за которой разверзнется разлука. Ах, дура всё-таки Рейна! Ну как ей могут не нравиться праздники — с залами, убранными в парчу и гирлянды, с горами яств, возлежащих на золоте блюд, и — главное — с возможностью завести знакомства с людьми, вернее, если быть честной, с сыновьями лордов. Станцевать, скажем, с каким-нибудь юным отпрыском дома Талли, который после поднесёт ей кубок ледяного лимонада, а потом увлечься прочь от духоты, в королевские сады… Ну разве не восхитительно? И заодно можно было бы помучить Джейхейриса, который вечно расхаживает с важным видом недотроги, цепляя своей неприступностью юных леди всех возрастов и мастей, — раздражает непомерно! — Мы сейчас же уйдём… — Ну пожалуйста, позволь нам остаться! — закапризничала Алисанна, вырываясь из слабой хватки брата и подаваясь вперёд, отчего Джейхейрис недовольно нахмурился. — Мы будем тише мыши, клянусь! — обещания изливались из неё стремительным, необдуманным потоком. Алисса медлила. В её глазах — тех самых, что умели быть такими ледяными на заседаниях Малого Совета, — промелькнуло что-то похожее на тень сомнения. Возможно, она вспоминала себя в этом возрасте — юную, любопытную, задыхающуюся от строгости этикета. Возможно, просто устала быть несгибаемой. Как бы то ни было, её губы уже приоткрылись, чтобы, как показалось Алисанне, смягчиться, когда за спиной королевы выросла тень. — А это что за заговорщики? Голос отца — тёплый, чуть хрипловатый, с неизменной смешинкой в уголках — раздался так неожиданно, что Алисанна подпрыгнула на месте и едва не ударилась головой о столешницу. Король Эйнис стоял за спиной жены, и его лицо, круглое и румяное, сияло той особой, добродушной весёлостью, которая всегда появлялась у него после второго кубка арборского золотого. Его дублет из чёрного бархата был расстёгнут на верхнюю пуговицу, а корона — та самая, простая, без излишеств, которую он предпочитал тяжёлому обручу Эйгона Завоевателя, — сидела чуть набекрень. — Дорогой, — Алисса обернулась к мужу, и её голос снова стал строгим, деловым, — я сейчас же велю сопроводить их в покои и запереть там до утра. Это неслыханно — принц и принцесса, бродящие по замку в ночи, как какие-то воришки! — Ну-ну, не кипятись, — Эйнис примирительно поднял руку и подмигнул детям. — Вылезайте. Хватит там сидеть, а то простудитесь. Пол холодный. Камень, знаете ли, не лучшая постель для юных драконов. Алисса открыла было рот, чтобы возразить — «Дорогой, что же скажут люди?», — но Эйнис уже махнул рукой, обрывая её на полуслове с той лёгкой, почти неуловимой небрежностью, которая всегда появлялась у него, когда он был в духе. — Джейхейрису всё равно скоро дебютировать в высший свет, — сказал он, помогая сыну выбраться из-под стола и отряхивая пыль с его плеч. — И Алисанне тоже. Пусть хоть посмотрят, что он из себя представляет, этот свет. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, верно? А, милая? — он бросил взгляд на жену, и в этом взгляде было столько обезоруживающего обаяния, что Алисса лишь вздохнула и слегка покачала головой, признавая своё поражение. А потом Эйнис наклонился, подхватил Алисанну на руки и усадил на сгиб локтя с той лёгкостью, с какой поднимают пушинку. Девочка взвизгнула от неожиданности и тут же зажала рот ладошкой, вспомнив о материнском предостережении. Отец рассмеялся — тем самым смехом, что эхом прокатывался по тронному залу, когда кто-нибудь из лордов рассказывал особо удачную шутку. — Ну что, пойдём покажем этим напыщенным индюкам, что такое настоящие Таргариены? — прошептал он ей на ухо. — Пойдём! — так же шёпотом ответила Алисанна, и её сердце забилось где-то у горла от восторга. Он пронёс её через всю залу — мимо танцующих пар, мимо столов, уставленных яствами, мимо слуг с подносами и музыкантов, настраивающих инструменты. Гости провожали их взглядами, полными любопытства. Кто-то улыбался, кто-то перешёптывался, прикрываясь веерами, кто-то поднимал кубок, приветствуя короля и его дочь. Алисанна чувствовала себя принцессой из сказки — прекрасной, обожаемой, парящей над толпой на руках самого могущественного человека в королевстве. От отца пахло вином, сандаловым маслом и чем-то ещё — тем особым, домашним запахом, который она всегда ассоциировала с безопасностью. Они подошли к столу, за которым собралась небольшая компания — несколько лордов и леди, разодетых в бархат и шёлк. Перед ними на зелёном сукне были разложены карты — необычные, с золотой отделкой по рисункам, изображающим королей, королев, дам, рыцарей, тузов и велеттов. Рядом с картами лежали фишки из перламутра — розового, жёлтого, фиолетового, — и стояли кубки с вином: красным дорнийским и золотистым сидром из Простора. Игра была в самом разгаре. — Лорд Талли, леди Талли, — поприветствовал их Эйнис, опускаясь на свободный стул и усаживая Алисанну на колени. — Прошу прощения за опоздание. Я, как видите, пришёл не один. — О, какая прелесть! — воскликнула леди Талли, полная женщина с добрым лицом и копной рыжих, тронутых сединой волос. Её щёки раскраснелись от вина и духоты, а на шее тяжелело массивное ожерелье из гранатов, камней её дома. — Неужели это та самая юная принцесса, о красоте которой уже слагают легенды? — Она самая, — подтвердил Эйнис с гордостью. — Моя драгоценность. Мой маленький дракон. Алисанна залилась краской и опустила глаза. Леди Талли и её спутники — лорд Талли с длинными седыми усами и лукавым прищуром, молодой рыцарь из дома Маллистеров с золотым орлом на дублете, леди Маллистер с родинкой над губой и смешливыми ямочками на щеках, — принялись наперебой осыпать её комплиментами. Какая милая, какая грациозная, какие чудесные волосы, какие глаза — настоящая маленькая королева. Алисанна принимала их слова со скромной улыбкой, но внутри неё всё пело. Ей нравилось быть в центре внимания. Нравилось чувствовать себя особенной. Нравилось, что отец держит её на коленях, как самую драгоценную вещь в мире. — Итак, чей ход? — спросил Эйнис, оглядывая стол и разминая пальцы. — Ваш, Ваше Величество, — ответил лорд Талли, постукивая костяшками пальцев по сукну. — Вы как раз отлучились перед самым разыгрышем. Мы уж думали, вы сбежали с нашими фишками. — Я никогда не сбегаю с фишками, — усмехнулся король, беря свои карты. — Я сбегаю только с выигрышем. Игра, как объяснил Алисанне отец шёпотом, пока остальные делали ставки, называлась «Королевский двор» и была чем-то вроде сложной смеси из покера и шахмат — нужно было собирать комбинации карт и делать ставки фишками. Правила были слишком мудрёными для неё: какие-то Короли, которые бьют Рыцарей, какие-то Велетты, которые могут стать любой картой, какие-то Тузы, которые перебивают всё. Но она и не пыталась их понять. Ей было достаточно наблюдать за игроками — за тем, как они хмурятся, размышляя над ходом, как перебрасываются шутками, как стучат кубками, заключая пари, и как роняют на сукно капли вина, которые тут же впитывались в зелёную ткань, оставляя на ней тёмные, похожие на кровь разводы. Леди Маллистер, хихикая, рассказывала последнюю сплетню — будто бы лорд Старк нашёл в своих лесах лютоволка-альбиноса и теперь держит его как домашнего зверя. Лорд Талли, не отрывая взгляда от карт, ворчал, что это всё байки, и что в последний раз, когда он был на Севере, там и обычных-то волков было днём с огнём не сыскать. Рыцарь из дома Маллистеров жаловался, что в Вольных Городах снова неспокойно и какой-то триарх задумал расширить свои владения за счёт спорных земель, отчего цены на шёлк и пряности взлетели до небес. — Ставлю шесть фишек, — объявил Эйнис, выкладывая на стол перламутровые кружочки розового цвета. Они мягко стукнулись о сукно и раскатились веером. — Принято, — кивнул лорд Талли, придвигая свои фишки — жёлтые, как осенние листья. — И поднимаю ещё на три. — Слишком много для такой слабой руки, — усмехнулась леди Талли, заглядывая в свои карты. — Я пас. — А я рискну, — подал голос молодой рыцарь, и его фишки — фиолетовые, как аметисты, — легли поверх остальных. — Принимаю ставку и повышаю на два. Игра накалялась. Фишки переходили из рук в руки с тихим, мелодичным стуком. Кубки опустошались и вновь наполнялись расторопными слугами, которые скользили между столами, бесшумные, как тени. Свечи в массивном канделябре оплывали, и воск капал на зелёное сукно, застывая причудливыми наростами. Воздух стал густым от винных паров, запаха жареного мяса и духов — мускуса, амбры, лаванды. Алисанна слушала вполуха. Её внимание больше привлекали карты — их золотые обрезы, их замысловатые рисунки. Особенно ей нравилась карта Королевы — прекрасная женщина в короне, с длинными серебристыми волосами и глазами, похожими на аметисты. Она напоминала ей мать. И Рейну. И немного — её саму. Она протянула руку и осторожно коснулась пальцем краешка карты, лежавшей ближе всего к ней. Карта была холодной и гладкой, с лёгким запахом краски и старой бумаги. Эйнис проиграл первую партию. Его комбинация — три Рыцаря и Велетта — оказалась слабее, чем четыре Дамы лорда Талли. Король со смехом отдал шесть фишек победителю. — Сегодня удача не на моей стороне, — посетовал он, беря новые карты от сдающего — молодого пажа в цветах дома Таргариенов, чьи руки слегка дрожали от волнения. — Но это поправимо. Он взял своего Туза — карту с изображением воина в доспехах, держащего в руке пылающий меч, — и поднёс его к губам Алисанны. — Поцелуй, — сказал он. — Говорят, красивая девушка может дать удачу таким образом. А ты у меня самая красивая девушка во всех Семи Королевствах. Алисанна, хихикая, поцеловала карту. Та была холодной и гладкой на ощупь. — Ваше Величество, это нечестно! — рассмеялась леди Талли, взмахивая веером из страусиных перьев. — С такой очаровательной помощницей вы заберёте чуть ли не весь выигрыш! — С такой очаровательной помощницей, — поправил её Эйнис, лукаво блестя глазами и прижимая дочь к себе чуть крепче, — я заберу не «почти все», а все-все-все. Готовьте кошельки, милорды. Сегодня вы останетесь без гроша. Партия пошла напряжённо. Карты ложились на сукно одна за другой — Король, Дама, Рыцарь, Туз. Фишки перемещались по столу, переходя от одного игрока к другому, и напряжение нарастало. Лорд Талли хмурился, теребя ус. Леди Маллистер кусала губу. Рыцарь из дома Маллистеров барабанил пальцами по столу, отбивая нервный ритм. Алисанна, поначалу увлечённо следившая за игрой, в какой-то момент заскучала. Она привалилась головой к груди отца и принялась рассматривать гостей в зале — танцующих, беседующих, смеющихся. Где-то там, в этом водовороте лиц и нарядов, были Рейна и Джейхейрис. Интересно, танцует ли Рейна? Или сидит в своём углу, как обычно, с отсутствующим видом, думая о чём-то своём, далёком и тёмном? — Победа! — возглас отца вырвал её из задумчивости. Эйнис торжественно выложил на стол свою комбинацию — четыре Королевы и Туз, — и по столу прокатился изумлённый гул. Лорд Талли присвистнул. Леди Маллистер всплеснула руками. Рыцарь из дома Маллистеров в изумлении открыл рот, и его сигара, дорогая, из Лисса, выпала из пальцев и покатилась по сукну, оставляя за собой дорожку пепла. — Невероятно! — воскликнул лорд Талли, качая головой. — Четыре Дамы! Ваше Величество, вы точно не мухлюете? — Я никогда не мухлюю, — ответил Эйнис с притворным достоинством, прижимая руку к сердцу. — Мне просто везёт. Особенно когда рядом такая прекрасная принцесса. И он осыпал лицо Алисанны поцелуями — в щёки, в лоб, в кончик носа, в подбородок, — и она залилась счастливым смехом, уворачиваясь от его губ и слабо отбиваясь кулачками. От него пахло вином, и его щетина, уже проступившая к вечеру, слегка царапала её кожу. — Я тоже хочу играть! — заявила она, когда поток поцелуев иссяк. — Научи меня! Научи меня прямо сейчас! — Когда-нибудь, — пообещал Эйнис, гладя её по волосам. Его ладонь была большой и тёплой, и Алисанна на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением. — Когда-нибудь я научу тебя всему, что знаю сам. И картам, и мечу, и даже тому, как играть на арфе. Ты станешь прекрасной леди, вот увидишь. Самой прекрасной из дочерей Таргариенов. А пока... Он подхватил её на руки и поднялся со стула. Гости за столом запротестовали — «Куда же вы, Ваше Величество? Игра только разогрелась!» — но Эйнис лишь отмахнулся. — Пока тебе пора спать, — закончил он, неся её к выходу из залы. — Завтра будет новый день, и новые игры. И новые победы. А ты, маленький дракон, будешь моей удачей. Всегда. Алисанна хотела возразить, но глаза уже слипались. День был долгим, а пир — утомительным, и теперь, когда возбуждение улеглось, на неё навалилась свинцовая усталость. Она прижалась щекой к плечу отца и закрыла глаза, слушая ровный стук его сердца. Он убаюкивал её, этот стук. Обещал, что всё будет хорошо. Что так будет всегда.

* * *

По утрам особенно тяжело. Четырнадцать тиар. Она посчитала их уже несколько раз — методично, тщательно, пересчитывая каждую драгоценную безделушку, — пока в глазах не начало рябить от камней, золота и серебра. Четырнадцать. Для сравнения: у Рейны их было двадцать четыре, и коллекция старшей сестры до сих пор пополнялась подарками от отца, матери и многочисленных лордов и леди двора. Четырнадцать тиар — это очень маленькая коллекция. Почти жалкая. Почти неприличная для королевы. Хотя какая она королева? Так, недоразумение. Пятая жена. Самая младшая. Самая бесполезная. Алисанна поджала губы, сдерживая непрошенные слёзы усталости. В зеркале напротив — огромном, в полный рост, обрамлённом резной рамой из чёрного дерева с инкрустацией из слоновой кости, — сидел её зеркальный двойник. Девушка в ночной бледно-розовой сорочке из тончайшего шёлка, со спутанными волосами, рассыпавшимися по плечам, с лицом бледным и осунувшимся, с незаметными постороннему глазу — но Алисанна-то их видела, она всегда их видела, — фиолетовыми кругами под глазами. Она смотрела на своё отражение и думала о том, как сильно ненавидит эту девушку. За её слабость. За её страх. За то, что она плачет по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. За то, что она не может ничего изменить. Сколько времени она здесь сидит? Вроде бы час. А может, больше. Может, два, а может, три — в этой гардеробной, среди шёлков, кружев, лент в отдельном стеллаже, среди украшений всех мастей от мало до велика, время текло по-особому, то растягиваясь, как патока, то сжимаясь в тугую пружину. За дверьми гардеробной слышался шум — голоса фрейлин, шаги слуг, приглушённый смех. Там, снаружи, кипела жизнь, а здесь, в этом тёмном углу, было тихо и спокойно. Как в склепе. Как в могиле. — Ваше величество, вот вы где. Голос Джейн Вестерлинг был подобен музыке — нежной, певучей, успокаивающей. У неё был такой красивый голос, и всегда спокойный тон, и это спокойствие действовало на Алисанну лучше любого успокоительного снадобья. Она вскинула голову, глядя на Джейн снизу вверх, и та опустилась на колени рядом с ней — плавно, грациозно, и юбки из глубокого синего шёлка распались вокруг неё, словно волны океана. — Я... я просто... — Алисанна замялась, не зная, как объяснить своё сидение на полу. — Мне нужно привести себя в порядок. Я сейчас. Я уже. Она закивала — активно, суетливо, — и протянула руки к Джейн, которая аккуратно помогла ей встать, заботливо убирая спутанные волосы с лица. Прикосновение её пальцев было тёплым и мягким, и Алисанна на мгновение прикрыла глаза, представляя, что это мать гладит её по голове. Глупо. Когда Джейн вывела её из гардеробной, Алисанну ослепил яркий солнечный свет, бьющий из распахнутых окон и с балкона. День был в самом разгаре, и небо за окнами сияло той особой, пронзительной голубизной, какая бывает только в конце весны в Королевской Гавани. Она зажмурилась, на мгновение теряя ориентацию, и услышала щебетание фрейлин — тех самых пятерых девушек, которые теперь составляли её свиту и её единственную компанию в этом огромном, чужом замке. Они непринуждённо болтали, перебирая и подготавливая её наряд для сегодняшнего дня — лёгкое платье из белого шёлка с вышивкой из серебряной нити, кружевную шаль, туфельки из мягкой лайки. — Говорят, лорд Баратеон на свадьбе танцевал с королевой Рейной! Представляете? Прямо посреди залы, у всех на глазах… — А я слышала, что леди Тианна снова не появилась на пиру. Где она пропадает? Говорят, она колдует в своих покоях, варит зелья… — Глупости! Она просто боится показываться на людях после того, что случилось с предыдущими жёнами. Совесть, знаете ли, штука такая… Кто-то из фрейлин — кажется, Беатрис, — подошла к пуфу где нежилась на солнце белоснежным комочком Эллен, с веером в руках и, обмахивая Эллен, её кошку (подарок от Леди Блэквуд), принялась рассказывать о том, как сегодня на утреннем приёме леди Тианна якобы публично рассорилась с десницей Веларионом. Слух был туманным, обраставшим деталями, как снежный ком, и Алисанна не знала, верить ли ему. — А ещё говорят, что король ночью посетил королеву Рейну, — добавила Сейрра, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — И что утром она не вышла к завтраку. Говорят… — Довольно, — мягко, но твёрдо оборвала её Джейн, и Сейрра тут же прикусила язык. Алисанна сглотнула. Рейна. Её сестра. Что он с ней сделал? Что он делает с ней каждую ночь, за закрытыми дверями, в этих проклятых покоях, куда нет доступа никому, кроме него самого и тех, кого он соизволит призвать? Они запнулись, когда Джейн вышла с Алисанной, и тут же обступили её, осыпая вопросами: — Ваше величество! Вы хорошо себя чувствуете? — Вы такая бледненькая! Мы уж думали, не случилось ли чего! — Может, послать за мейстером? Или за леди Рейной? Алисанна слабо улыбнулась и покачала головой. Леди Валлейна Харт, девушка пятнадцати лет с очаровательными ямочками на щеках и копной каштановых кудрей, подошла ближе и участливо заглянула ей в глаза: — Может, вам лучше выйти к народу в другой день? С вашим состоянием и видом... Вы выглядите неважно, простите за прямоту. — Нет! — перебила её Алисанна, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. Фрейлины вздрогнули. — Нет-нет, я обязана сегодня выйти. Это... это важно. Она не стала объяснять, почему это важно. Не стала говорить, что боится противиться воле дяди-короля, который через Джейн передал чёткий приказ-просьбу: сегодня, в полдень, она должна явиться перед народом, улыбаться, махать рукой и выглядеть счастливой. Это была часть его плана — представить подданным своих новых королев, показать, что всё в порядке, что Таргариены снова едины, что нет никакого раскола, никакой войны, никакой крови. Сплошной фасад, за которым скрывались трещины и гниль. Фрейлины переглянулись, но спорить не осмелились. Леди Валлейна лишь кивнула и отошла к стеллажу с украшениями, выбирая тиару для сегодняшнего выхода — ту самую, с россыпью мелких бриллиантов, которая была самой скромной из всей коллекции, но зато самой лёгкой и не давила на виски. В общей сумме фрейлин было пятеро. Меньше, чем у леди Джейн, у которой их было целых десять — целая свита из разодетых девиц, порхавших вокруг неё, как бабочки вокруг цветка. Алисанне же выделили всего пять, и это было обидно, хотя она и понимала, почему так. Она была младшей женой. Но дело было даже не в количестве. Дело было в возрасте. Девочек для её свиты отбирали от четырнадцати до двадцати пяти лет — видимо, чтобы они не слишком отличались от неё самой, которой едва исполнилось четырнадцать. Четырнадцать — возраст, в котором девочки только-только начинают выезжать в свет, только-только начинают носить «взрослые» платья и учиться флиртовать с кавалерами. А она уже была замужем. И не просто замужем, а одной из жён — пятой по счёту, самой младшей, самой бесполезной. — Ах, ваше величество, вы только вообразите, какую историю мне вчера поведала Беатрис, — защебетала Сейрра, самая бойкая из девушек, поправляя кружевной манжет на рукаве Алисанны. — Лорд Баратеон, тот самый, что на пиру танцевал с королевой Рейной, — он ведь, представьте себе, был одним из соискателей её руки ещё до того, как ваш покойный батюшка отдал её за принца Эйгона. Говорят, он до сих пор не женат и держит при себе её миниатюру. Беатрис клянётся, что видела её собственными глазами — маленький овальный портрет в медальоне, который он носит на груди, под рубашкой. Какая трогательная верность, не правда ли? — Верность, граничащая с безрассудством, — фыркнула Беатрис, высокая брюнетка с вечно недовольным выражением лица. — Держать при себе изображение королевы, одной из жён короля, — это всё равно что играть с огнём над бочкой с порохом. Одно неосторожное слово, один косой взгляд — и король велит вырвать ему язык и скормить его же собственным псам. — Ты вечно всё драматизируешь, Беатрис, — отмахнулась Сейрра, обмахиваясь веером. — Лорд Баратеон — не дурак. Он знает, как хранить свои секреты. И потом, кто станет доносить? Все знают, что король и сам не без греха. Говорят, его пентошийская колдунья — вы знаете, та самая, что не явилась ни на венчание, ни на пир, — она ведь извела не одну его жену. И он ничего ей не сделал. Терпит. Значит, и у других могут быть свои маленькие тайны. — Сейрра! — одёрнула её Джейн с предостерегающей улыбкой. — Не стоит обсуждать то, что происходит за закрытыми дверями королевской спальни. Особенно в присутствии её величества. Сейрра прикусила язык и смущённо потупилась, но Алисанна, напротив, вдруг почувствовала странный, болезненный интерес. Она никогда не спрашивала Рейну о том, что происходит между ней и Мейгором. Боялась спрашивать. Боялась услышать ответ. Но сейчас, слушая болтовню фрейлин, она вдруг поняла, что весь двор знает — или догадывается. Что их жизнь, их страдания и унижения — всего лишь повод для пересудов, для скабрёзных намёков и деланного сочувствия. — А что говорят о леди Тианне? — спросила она тихо, и её голос прозвучал неожиданно резко в повисшей тишине. — Почему она не пришла на свадьбу? Фрейлины снова переглянулись. На этот раз ответила Валлейна Харт: — Говорят разное, ваше величество. Одни — что она заболела. Другие — что она была занята каким-то колдовством в своих покоях. Третьи — что король сам не велел ей являться, чтобы не нервировать других жён. Но правду знает только сам король, а он, как вы знаете, не слишком разговорчив. — Ещё говорят, — добавила Сейрра, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — что она затаила злобу на королеву Рейну. Будто бы она видит в ней угрозу своему положению. Ведь Рейна — единственная из всех жён, кто носит в себе кровь дракона, и единственная, кто имеет права на трон по крови. Если она родит королю сына… — Сейрра, держите себя в руках, — на этот раз голос Джейн прозвучал твёрже, и девушка немедленно смолкла, прикусив губу. — Вы забываетесь. Её величеству не следует слушать эти досужие сплетни. Давайте лучше займёмся делом — нам нужно подготовить королеву. Фрейлины, словно по команде, засуетились вокруг Алисанны. Они помогли ей облачиться в платье, выбранное для выхода в город — из плотного шёлка цвета летнего неба, нежно-голубого, почти прозрачного на свету, расшитое по лифу и подолу крошечными серебряными цветами. Рукава были длинными, с широкими манжетами, отделанными кружевом, а вырез — скромным, почти детским, украшенным лентой из серебряной парчи. На плечи ей накинули шаль — ту самую, небесно-голубую с серебряной каймой, которая так напоминала Пламенную Мечту. Алисанна не знала, было ли это совпадением или тонким расчётом — напомнить Рейне о драконице, о свободе, о том, что она потеряла. — Вы прекрасны, ваше величество, — сказала Сейрра, и в её глазах, огромных и тёмных, промелькнуло нечто похожее на искреннее восхищение. — Как весеннее утро. Как первая роза в саду. Как… — Довольно, Сейрра, — улыбнулась Джейн, и в её голосе прозвучала тёплая, почти материнская нотка. — Ты смущаешь её величество. Алисанна и впрямь смутилась. Комплименты всегда вызывали в ней странное, двоякое чувство: с одной стороны, ей было приятно, с другой — она не могла отделаться от мысли, что все эти слова — лишь дань этикету, пустая оболочка, за которой ничего не стоит. Так учила мать. Так говорила Рейна. «Не верь им, — шептала она, когда они были детьми, и кто-нибудь из лордов рассыпался в похвалах их красоте. — Они говорят это не нам. Они говорят это принцессам, дочерям короля. Мы для них — не люди, а символы». Но сейчас, глядя на улыбающуюся Сейрру, на серьёзную, но тёплую Джейн, на остальных фрейлин, которые суетились вокруг неё с той особой, чуть покровительственной заботой, какую старшие сёстры проявляют к младшей, — сейчас она почти готова была поверить. Почти. До полудня оставалось несколько часов. Алисанна могла бы провести это время в своих покоях — читать, вышивать, играть с фрейлинами в карты, она так и не научилась играть по-настоящему, но после того давнего пира карты вызывали у неё тёплые, щемящие воспоминания...

* * *

Это случилось за две недели до её именин. Джейхейрис попытался высвободиться, но она держала крепко. Её пальцы, тонкие и цепкие, вцепились в его запястье с силой, которой трудно было ожидать от такой хрупкой девочки. — Я не умею танцевать, — устало протянул он. — Я тоже! — соврала она. — Вот и потренируемся вместе. Ну же, Джейх, не будь занудой! Он вздохнул — тем самым особенным, тяжёлым вздохом, который приберегал исключительно для неё, — и поднялся с кресла. Его рука неловко легла на её талию, вторая — сжала её ладонь. Алисанна замерла, вдруг осознав, насколько близко он стоит. От него пахло пергаментом и старым деревом — запах библиотеки, который всегда ассоциировался у неё с ним. И чем-то ещё — может быть, мятой, может быть, просто чистотой. — Ты мне ноги не отдави, — предупредила она, но голос её прозвучал как-то сдавленно. — Это ты мне не отдави, — парировал он. — Ты вечно путаешь шаги. Они начали танцевать. Медленно, неуклюже, то и дело сбиваясь с ритма, который Джейхейрис пытался отсчитывать вполголоса. В комнате не было музыки, только шум дождя за окном и их собственное дыхание. Но Алисанне казалось, что она слышит мелодию — ту самую, что играла на пиру, когда они прятались под столом, много лет назад. Мелодию, под которую танцевали короли и королевы, дамы и рыцари. Мелодию, которая обещала счастье. — Ты наступаешь мне на ногу, — заметил Джейхейрис. — Это из-за того, что ты слишком медленно ведёшь! — воскликнула она. — Я веду в том темпе, в котором ты способна двигаться. Ты же вечно спотыкаешься. — Я спотыкаюсь, потому что ты меня путаешь! Они пререкались ещё некоторое время, но танец продолжался. И Алисанна, прижимаясь щекой к его плечу, думала о том, что, наверное, нет на свете ничего лучше, чем вот так кружиться по комнате с человеком, которого ты любишь больше всех на свете. Даже если этот человек — твой ворчливый, вечно недовольный брат, который не умеет делать комплименты и краснеет от каждого прикосновения. Когда танец наконец закончился — скорее, иссяк сам собой, как иссякает вода в пересохшем ручье, — они остановились. Но Джейхейрис не отпустил её руку. Он стоял, глядя куда-то поверх её головы, и молчал. — Что? — спросила она тихо. — Ничего, — ответил он и наконец разжал пальцы. — Просто… будь осторожна на балу. Там будет много людей. И не все из них желают тебе добра. — Я знаю, — она улыбнулась и, повинуясь внезапному порыву, привстала на цыпочки и чмокнула его в щёку. — Но у меня есть ты. Ты же защитишь меня, правда? Он ничего не ответил. Но она и не ждала ответа. Она уже знала его — достаточно, чтобы читать его мысли без слов. За окном по-прежнему шёл дождь. Но в комнате, освещённой мягким светом свечей, было тепло и уютно. И Алисанна, перебирая в руках край серебристого платья, думала о том, что её именины будут самым счастливым днём в её жизни…

* * *

Когда она вышла в гостиную, смежную с её спальней, там уже собрались фрейлины, которые теперь составляли её маленький двор. Они сидели на диванчиках, обитых бледно-розовым шёлком, и о чём-то оживлённо перешёптывались, но при появлении Алисанны разом смолкли и вскочили, приседая в реверансах. — Ваше величество, — хором произнесли они, и Алисанна, кивнув, опустилась в кресло у окна. — Продолжайте, — сказала она тихо. — Я не хочу вам мешать. Говорите, о чём говорили. Девушки переглянулись. Валлейна, самая тихая из них, не заставила себя ждать, что удивило её. Она вспорхнула с диванчика и присела на скамеечку у ног Алисанны, поправляя свои локоны. — Мы как раз обсуждали последние новости, ваше величество, — защебетала она, и в её глазах заплясали те особые, азартные искорки, которые появляются у людей, когда они собираются поведать что-то особенно пикантное. — Говорят, королева Рейна до сих пор не покидала своих покоев. Слуги стучали к ней с самого рассвета — и с завтраком, и с приказом от короля явиться на утренний приём, — но она не отвечает. Дверь заперта изнутри. Мейстер предлагал выломать дверь, но король запретил. Он сказал… — Валлейна понизила голос до заговорщицкого шёпота, — он сказал: «Пусть сидит. Когда проголодается, выйдет сама». Алисанна сжала подлокотники кресла. Рейна заперлась. Рейна не отвечает. Это было так похоже на неё — на ту Рейну, которую она знала с детства: замкнутую, молчаливую, уходящую в себя при малейшем потрясении. Но сейчас это была не просто замкнутость. Это была стена. Бастион, возведённый против всего мира. — А ещё говорят… — Валлейна замялась, бросила быстрый взгляд на остальных фрейлин, словно спрашивая разрешения, — говорят, что королева Рейна… что она… что её дочери, принцессы-близнецы, вовсе не похожи на Таргариенов. Ни на неё, ни на покойного принца Эйгона. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола. Алисанна медленно подняла голову и посмотрела на Валлейну. Её фиалковые глаза, обычно столь тёплые и ясные, стали холодными, как льдинки. — Что ты сказала? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала та особая, звенящая сталь, которая появлялась у неё лишь в минуты крайнего гнева. Валлейна побледнела, но отступать было поздно. Она заговорила быстро, сбивчиво, словно пытаясь выплеснуть всё, что накопилось, пока не перехватили дыхание: — Я… это не я придумала, ваше величество! Это говорят при дворе. Шепчутся, что принцессы — Эйрея и Рейлла — совсем не похожи на своих родителей. У них нет серебристых волос, нет фиалковых глаз. Они темноволосые и кареглазые, как… как простолюдинки. И люди говорят… люди говорят, что королева Рейна, ещё при жизни своего первого мужа, была… была не слишком верной женой. Что она скучала, пока принц Эйгон собирал вокруг себя сторонников, и развлекалась с другими мужчинами. С рыцарями. С лордами. Даже, прости Семеро, с простыми конюхами… — Замолчи! — голос Алисанны разрезал воздух, словно удар хлыста. Валлейна осела, ослепла от ужаса, и тут же рухнула на колени, прижимая руки к груди. Остальные фрейлины — Сейрра, Беатрис, Элисса и ещё одна, чьё имя Алисанна никак не могла запомнить, — замерли, словно изваяния. — Ты не смеешь, — прошептала Алисанна, и голос её дрожал от гнева. — Ты не смеешь говорить такое о моей сестре. О королеве. Ты, со своим змеиным языком, со своими грязными сплетнями… Как ты смеешь? — Простите, ваше величество! — взмолилась Валлейна, и слёзы брызнули из её глаз. — Я не хотела… Я лишь повторила то, что говорят все… — Мне всё равно, что говорят все! — Алисанна вскочила с кресла, и её щёки запылали алым румянцем. — Моя сестра — не прелюбодейка. Её дочери — законные принцессы, кровь от крови дракона. А все, кто говорит иначе, — лжецы и клеветники. И если я ещё раз услышу подобное — от тебя или от кого-либо ещё, — я лично попрошу короля, чтобы тебе вырвали язык. Ты меня поняла? Валлейна, рыдая, закивала. Беатрис, самая старшая и рассудительная из фрейлин, осторожно положила руку на плечо Алисанны и тихо произнесла: — Ваше величество, прошу вас, успокойтесь. Валлейна не имела злого умысла. Она лишь повторила то, что слышала от других. Это правда — такие слухи ходят при дворе. И чем дольше королева Рейна будет скрываться в своих покоях, тем сильнее они будут разрастаться. Люди видят то, что хотят видеть. А то, чего не видят, они домысливают. Алисанна тяжело дышала. Гнев, вспыхнувший в ней с такой силой, теперь угасал, оставляя после себя только горечь и пустоту. Она знала, что Беатрис права. Знала, что слухи будут множиться, как мухи на падали. Знала, что Рейна, запираясь от всего мира, лишь подливает масла в огонь. Но она ничего не могла с этим поделать. Ничего. — Я хочу прогуляться, — сказала она наконец, и голос её прозвучал глухо, устало. — По замку. Просто пройтись. Мне нужно подышать.

* * *

Королевский сад встретил их тишиной — той особой, густой, пропитанной ароматом прелых листьев и отцветающих роз, какая бывает лишь в самом сердце осени, когда природа уже не поёт, а лишь тихо вздыхает перед долгим сном. Алисанна ступила на гравийную дорожку и на мгновение зажмурилась, подставляя лицо бледному, нерешительному солнцу, что проглядывало сквозь рваные облака. Здесь, среди старых дубов и разросшихся кустов шиповника, было почти хорошо. Почти спокойно. Почти как раньше. Фрейлины следовали за ней на почтительном расстоянии — четыре леди, Валлейна осталась в покоях, в светлых платьях, словно стайка экзотических птиц, залетевших в этот мрачный замок по ошибке. Их голоса, переливчатые и звонкие, сплетались в единый узор, перескакивая с одной темы на другую с той лёгкостью, которая свойственна лишь тем, кто не знает настоящих забот. — …и тогда леди Марна сказала, что скорее выйдет замуж за своего конюха, чем ещё раз появится при дворе в платье, которое до неё уже надевала леди Тарбек! — щебетала Сейрра, обмахиваясь веером из слоновой кости. — А леди Тарбек ей в ответ: «Милочка, ваши шансы на конюха значительно выше, чем на приличного лорда, так что советую начинать присматриваться к конюхам прямо сейчас!» Фрейлины прыснули со смеху. Беатрис, самая старшая, покачала головой с притворной укоризной, но уголки её губ дрогнули в улыбке. Сейрра, рыжеволосая и конопатая, прикрыла рот ладошкой, чтобы не расхохотаться в голос. Элисса Аррен, та самая девушка с белоснежными волосами и золотистым отливом, улыбалась тихо, почти застенчиво, и её улыбка была похожа на проблеск солнца сквозь тучи. Алисанна слушала их болтовню вполуха. Ей нравился этот щебет — он заполнял пустоту, отвлекал от мрачных мыслей, которые, стоило лишь остаться в тишине, тут же набрасывались на неё, словно стая голодных псов. Она медленно шла по дорожке, вдыхая запах влажной земли и прелых листьев, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё месяц назад она была просто принцессой, младшей дочерью короля, и самой большой её заботой было — как бы улизнуть с уроков к септе и уговорить Джейхейриса на очередную проказу. А теперь она — королева, одна из жён человека, который убил её брата и держит в плену её сестру. И единственное, что отделяет её от полного отчаяния, — это болтовня пяти девушек о чужих платьях и неудачных браках. В какой-то момент разговоры стихли. Элисса Аррен же теперь шла вместе с ней, пока остальные продолжали тихий разговор далеко позади, — спокойная, молчаливая, с той особой, почти неземной безмятежностью, которая, казалось, была свойственна ей от рождения. Она не задавала вопросов, не пыталась утешать, не суетилась. Она просто была рядом, и этого было достаточно. — Пойдём, — тихо сказала Алисанна и взяла её под руку. Они двинулись дальше по дорожке, углубляясь в ту часть сада, что была скрыта от посторонних глаз старыми тисовыми изгородями. Здесь росли кусты поздних роз — белых, кремовых, нежно-розовых, — и их лепестки, увядшие по краям, всё ещё источали тонкий, печальный аромат. Где-то в кронах деревьев пересвистывались птицы, и звук этот, чистый и беспечный, казался почти неуместным в этом месте, пропитанном страхом и скорбью. — Tubī, bisa lentor iksis olvie tymptan , — произнесла вдруг Элисса, и Алисанна от неожиданности вздрогнула. Она повернула голову и посмотрела на свою спутницу. Элисса говорила на валирийском — том самом древнем, певучем языке, который был родным для Таргариенов, но который почти никто за пределами их семьи не знал. Её произношение было чистым, почти безупречным, лишь с лёгким, едва уловимым акцентом — наследием того, что валирийский не был для неё родным. Алисанна слегка удивилась, но не показала этого. Она помолчала, глядя на куст белых роз, и наконец ответила — на том же языке: — Kessa. Olvie tymptan. И всё. Никаких вопросов, никаких откровений. Но в этом коротком обмене фразами было что-то тёплое, почти интимное — словно они обменялись паролем, подтвердили, что принадлежат к одному кругу, к одному миру. Миру, где валирийский был не просто языком, а символом чего-то большего. Символом крови. Символом истории. Символом выживания. Алисанна знала, что после Завоевания многие знатные дома начали тайно учить валирийский. Это стало своего рода модой среди высшей аристократии — языком, на котором говорили лишь избранные, языком, который отличал истинных ценителей древней культуры от простых выскочек. И всё же, слышать его здесь, в этом мрачном замке, из уст почти незнакомой девушки, было странно. И немного — утешительно. Они шли дальше, рука об руку, и Алисанна вдруг почувствовала, как напряжение, сковывавшее её плечи, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — нет, до этого было далеко. Но хотя бы ослабевать, хотя бы на время. — Было бы замечательно, — произнесла она на общем языке, обводя взглядом сад, — перестроить этот сад. Он слишком старый, запущенный. Вон там, — она указала на дальний конец лужайки, где старая каменная скамья поросла мхом и плющом, — можно было бы разбить новый цветник. С розами, пионами, лавандой. А вдоль стен — высадить виноград. Представляешь? Летом здесь было бы тенисто и прохладно. И пахло бы мёдом и травами. Элисса улыбнулась, и её улыбка была похожа на солнечный зайчик — лёгкая, мимолётная, но тёплая. — Моя матушка говорила, что сад — это зеркало души его хозяина, — ответила она. — Если сад запущен, значит, и душа в беспорядке. Но если его возродить… может быть, и душа оживёт. Алисанна задумалась над этими словами. Зеркало души. Что отражал этот сад сейчас? Запустение? Страх? Скорбь? Да, пожалуй, всё это. Но что, если его действительно перестроить? Что, если вдохнуть в него новую жизнь? Может быть, тогда и в её собственной душе что-то изменится? Может быть, тогда и Рейна, увидев эти перемены, захочет выйти из своего заточения? — Ты права, — сказала она наконец. — Нужно перестроить сад. Я поговорю с Джейн. Может быть, она поможет найти садовников. Или даже… — она на мгновение замялась, — может быть, я сама займусь этим. В конце концов, королева должна уметь управлять не только двором, но и садом. — Это было бы чудесно, ваше величество, — Элисса склонила голову в лёгком поклоне. — И я была бы счастлива помочь вам в этом. Они дошли до конца дорожки и остановились перед старой статуей — мраморной девой с лирой в руках, чьё лицо было почти полностью стёрто дождями и ветрами. Говорили, что эту статую привезли из Драконьего Камня ещё при Эйгоне Завоевателе, и что она изображала одну из древних валирийских богинь — то ли музыки, то ли любви, то ли войны. Никто уже не помнил точно. — Bisa se dārilaros hen Valyria , — прошептала Алисанна, глядя на статую. — Mōrī jēda, mōrī vēttan. Yn ziry still iksis kesīr. Элисса не ответила. Она просто стояла рядом и смотрела на статую, и в её глазах отражалось то же самое, что и в глазах Алисанны: тоска по тому, чего уже не вернуть. Они простояли так ещё несколько минут, а затем повернули обратно. Солнце уже начало клониться к западу, и тени от деревьев стали длиннее, причудливее. Где-то вдалеке, за стенами замка, зазвонили колокола — размеренно, монотонно, отбивая время, которое неумолимо утекало сквозь пальцы, как вода. — Пора возвращаться, — сказала Алисанна. — Скоро выезд в город. Нужно подготовиться. — Да, ваше величество, — ответила Элисса. Они пошли обратно по той же дорожке, и в этот раз молчание между ними не было тягостным. Оно было почти уютным — как молчание двух людей, которые понимают друг друга без слов. У входа в замок их уже ждала Джейн Вестерлинг. Она стояла на ступенях, прямая и неподвижная, как статуя, и её тёмно-синие юбки колыхались на ветру, словно глубокий океан. При виде Алисанны она склонила голову в поклоне и произнесла: — Ваше величество, карета будет подана через полчаса. Вам нужно переодеться. — Да, конечно, — ответила Алисанна и, бросив последний взгляд на сад, на старые розы и мраморную статую, скрылась в дверях замка. До выезда оставалось совсем немного времени. А после — город, толпа, шум, и сотни глаз, устремлённых на неё. И шла по коридорам замка, держа под руку Элиссу Аррен, и улыбалась — бледной, усталой, но всё же улыбкой. Потому что у неё появился друг. А друг — это уже кое-что. Даже в логове чудовища.

* * *

Выезд в город был обставлен с той особой, показной пышностью, которая была свойственна всем мероприятиям, организованным по воле Мейгора. Карета, запряжённая шестёркой белых лошадей, сверкала золотом и эмалью; на дверцах красовался трёхглавый дракон, выложенный из рубинов и чёрного янтаря. Вокруг кареты выстроился эскорт — два десятка гвардейцев в белоснежных плащах, с алебардами наперевес. Джейн сидела в карете напротив Алисанны и смотрела, как та нервно теребит край шали. Девочка была бледна, но держалась. Всегда держалась. Джейн вдруг поймала себя на мысли, что испытывает к ней нечто большее, чем просто покровительственный долг. Нежность? Жалость? Нет, скорее — то особое, щемящее чувство, которое возникает, когда смотришь на ребёнка, обречённого нести взрослую ношу. Улицы столицы были запружены народом. Весть о том, что юная королева будет раздавать пожертвования, разнеслась быстро, и теперь вдоль всего пути следования кортежа толпились люди — мужчины, женщины, дети, старики. Они кричали, махали руками, бросали под колёса цветы. Кто-то выкрикивал здравицы в честь короля Мейгора, кто-то — в честь королевы. — Улыбайтесь, ваше величество, — тихо напомнила Джейн, касаясь её руки. — Они ждут вашей улыбки. Алисанна заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой, словно чужая маска. Но этого было достаточно — толпа взревела с новой силой. На площади, где должна была состояться церемония, уже всё было готово. Слуги установили длинные столы, ломившиеся от еды: хлеб, сыр, вяленое мясо, фрукты. Тут же стояли бочки с вином и элем. Герольды в цветах Таргариенов выкрикивали имена и титулы, но их голоса тонули в общем гаме. Алисанна вышла из кареты, опираясь на руку Джейн. Её окружили фрейлины — пять девушек в светлых платьях, словно лепестки одного цветка. Среди них была Элисса Аррен, и Джейн отметила про себя, как Алисанна, прежде чем двинуться к столам, бросила на неё быстрый, ищущий взгляд. Словно хотела убедиться, что её единственный друг рядом. Какой прекрасный день, — думала Джейн, с потеплевшим сердцем наблюдая, как её маленькая королева озирается по сторонам, как перешёптывается с фрейлинами. Она держалась в тени, на шаг позади, как и подобало старшей жене, которой поручили приглядывать за младшей. Но в душе она была здесь, рядом с этой девочкой, и молилась — всем богам, каких знала, — чтобы этот день прошёл спокойно. Чтобы ничего не случилось. Чтобы они вернулись в замок целыми и невредимыми. Церемония шла своим чередом. Алисанна раздавала хлеб и монеты, принимала благословения и пожелания счастливого брака, улыбалась, кивала, говорила короткие, ничего не значащие фразы. Солнце припекало. Кружево шали натирало ей шею. Но она держалась. Джейн стояла в нескольких шагах, готовая в любой момент прийти на помощь, и краем уха слушала, как Элисса Аррен что-то тихо говорит Алисанне. Она не могла разобрать слов — они говорили слишком тихо, почти шёпотом, — но видела, как губы девушки шевелятся, произнося фразы на валирийском. Джейн не знала этого языка, но ей было всё равно. Главное, что Алисанна, слушая Элиссу, немного расслаблялась. Её плечи опускались, хватка на шали ослабевала, и на губах появлялась тень настоящей, не заученной улыбки. — Розы, — прошептала вдруг Алисанна, наклоняясь к самому уху Элиссы. — Как думаешь? или может незабудки… Джейн успела заметить, как брови Элиссы дрогнули в недоумении. Алисанна хотела добавить что-то ещё, но не успела. Всё вдруг оборвалось и застыло. Что-то пронеслось со свистом совсем рядом. Металлический блеск сверкнул на доли секунды. Элисса Аррен пошатнулась, вскинула руки к лицу, и Джейн увидела — с той особой, замедленной чёткостью, какая бывает лишь в самые страшные мгновения, — как из её горла торчит оперение арбалетного болта. Острие зашло глубоко, скрежетнуло по кости. Ясные глаза девушки заволокло кровавой пеленой. Она рухнула на руки Алисанне. И всё вокруг залило кровью. Белые щёки Элиссы, серебро её волос, золото короны — всё обагрилось ярко-алым, будто она попала под дождь из крови. Лицо Алисанны исказилось в кривую маску шока. Она немигающим взглядом смотрела на наконечник, на булькающее в посмертном хрипе губы Элиссы. Шепча что-то ей, что Джейн не слышала, аккуратно держа лицо фрейлины в руках, будто успокаивая. — Нет! — крик Джейн разрезал воздух прежде, чем она успела осознать, что кричит. Она метнулась вперёд, расталкивая фрейлин, которые застыли, словно изваяния, с побелевшими лицами и распахнутыми в немом крике ртами. Вокруг начиналась страшная суматоха. Гвардейцы в белых плащах смыкали ряды, выставляя щиты. Люди в толпе кричали, метались в панике, давили друг друга. Где-то звенело стекло, где-то ржали лошади, где-то женский голос истошно выкрикивал чьё-то имя. Но Джейн не слышала ничего. Она видела только Алисанну — маленькую, хрупкую, залитую чужой кровью с головы до ног, — и мёртвую Элиссу, которая ещё мгновение назад улыбалась и что-то шептала на валирийском. — Ваше величество! Алисанна! — Джейн схватила девочку за плечи, пытаясь поднять её, оттащить от тела, увести в безопасное место. — Вы в порядке? Вы ранены? Вставайте! Мы должны немедленно вернуться! Алисанна! Но Алисанна не слушала. Она всё ещё прижимала к себе тело Элиссы, и её пальцы, побелевшие от напряжения, вцепились в окровавленную ткань платья с такой силой, что Джейн пришлось приложить усилие, чтобы разжать их. — Отпусти, — бормотала она, пытаясь вынуть тело из рук девочки. — Отпусти, моя хорошая. Мы должны идти. Отпусти… Наконец ей это удалось. Алисанна резко, словно от ожога, отдёрнула руки. Тело Элиссы безвольно упало на брусчатку. И тогда Алисанна вдруг метнулась куда-то в сторону — в кольцо окруживших её гвардейцев, — растерянно озираясь по сторонам, будто ища кого-то блуждающим взглядом. — Папа? Джейн похолодела. — Папа… — простонала девочка. — Папа, папочка! Её сотрясала жуткая дрожь. Джейн рванулась к ней, попыталась прижать к себе, укрыть от всего этого ужаса, от крови, от криков, от смерти, которая только что прошла в нескольких дюймах от них. — Всё хорошо, — шептала она, гладя девочку по волосам, по щекам, по плечам. Её собственные руки были в крови, и она не знала, чья это кровь — Элиссы или Алисанны. Она просто продолжала гладить её, убаюкивать, словно младенца, и повторять: — Всё хорошо, мы сейчас вернемся домой… — Папа! — надрывно, истошно закричала Алисанна и вырвалась из объятий Джейн. — Нам надо уходить… Всё хорошо… — сколько бы Джейн ни пыталась успокоить девочку, та лишь судорожно металась и сбрасывала с себя руки, продолжая вырываться. — Папа! Отпусти меня, отпусти! Папа! Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с чужой кровью, и Джейн, глядя на неё, чувствовала, как собственное сердце разрывается на части. Она знала, что никакого отца в толпе нет. Знала, что это лишь игра воображения, галлюцинация, рождённая шоком и ужасом. Но Алисанна не знала. И она продолжала рваться вперёд, продолжала кричать, продолжала звать того, кого здесь не было и быть не могло. — Тише, тише, моя хорошая, — забормотала Джейн, снова прижимая её к себе. На этот раз она не дала ей вырваться. Она держала крепко, отчаянно, с силой, которой трудно было ожидать от этой хрупкой, всегда такой спокойной женщины. — Мы возвращаемся во дворец. Немедленно. Слышите? Мы возвращаемся. Алисанна брыкалась, кусалась, царапалась, истошно крича, чтобы её отпустили к отцу. Но Джейн не отпускала. Она подхватила девочку на руки — с той же лёгкостью, с какой когда-то подхватывала собственного сына, — и понесла к карете. Гвардейцы сомкнули ряды, закрывая их от толпы. Небо над ними закрыли чёрные щиты. Где-то вдалеке, на крыше одного из зданий, мелькнула тень — и исчезла. Убийца ушёл. Но Джейн этого уже не видела. Она несла Алисанну к карете и чувствовала, как горячая, липкая кровь пропитывает её собственное платье. Она не знала, чья это кровь. Она не знала, ранена ли сама. Она знала только одно: эту девочку нужно спасти. Любой ценой. — Всё хорошо, — шептала она, укладывая Алисанну на сиденье кареты и забираясь следом. — Всё хорошо. Мы едем домой. Всё хорошо. Алисанна больше не кричала. Она лежала, свернувшись клубочком, и смотрела в одну точку остановившимся, невидящим взглядом. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но она молчала. Карета тронулась с места и, набирая скорость, покатила обратно к Красному Замку. А за её окнами, на залитой кровью площади, осталось лежать тело девочки с белоснежными волосами, которая всего несколько часов назад улыбалась. Тело той, что приняла смерть, предназначенную другой. И Джейн, гладя спутанные волосы Алисанны, вдруг поняла — с той особой, холодной ясностью, какая бывает лишь в минуты крайнего отчаяния, — что это только начало. Что те, кто охотится на сестер, не остановятся. Что они будут пытаться снова и снова, пока не добьются своего.