Петля

А мы станем свободными, если на том берегу умрут все, кто желает нам зла? 

Из мыслей одного парнишки, что грезил о свободе.

— За короля Мейгора! — прогремел лорд Селтигар, мастер над кораблями, чья багровая физиономия в этот миг вполне могла соперничать по яркости с вареным раком. Тост, подхваченный сотней глоток, прокатился по залу, подобно камнепаду в горах. Вино снова потекло рекой — дешевое и дорогое, кислое и терпкое, оно заливало глотки, пачкало дублеты и мутило разум, превращая людей в подобие стада, празднующего собственную бойню. Рейна приложила кубок к губам. Внутри плескался разбавленный виноградный сок — бледная, водянистая ложь. Она едва заметно усмехнулась, глядя на алое пятно на скатерти. Лгать Мейгору с помощью напитка, который лишь притворялся вином, казалось ей верхом изящной сатиры. До смешного подходящее для их жизни. Она старательно держала лицо, когда очередной лорд, желая выслужиться, провозглашал здравицу плодовитому браку короля. Мейгор на эти излияния реагировал с грацией спящего дракона в знойное лето: короткий кивок, тяжелый подъем кубка и взгляд, в котором читалось полное отсутствие интереса к биологическим подробностям своего будущего отцовства. Пир гремел, чавкал и хохотал. Казалось, амнезия стала повальной болезнью: гости с таким упорством пропитывали Красный Замок весельем, будто надеялись отмыть его стены от крови недавних междоусобиц. Когда дядя соизволил явиться на собственное торжество, его приход был обставлен с той деликатностью, с какой падает в посудную лавку кузнечный молот. Бас герольда еще дрожал под сводами, а лорды и леди уже застыли в той звонкой, тошнотворной тишине, которая обычно предшествует казни. Мейгор поднимался к высокому столу долго. Сел тяжело, оглядел присутствующих цепким, оценивающим взглядом, словно выбирал, кого из них первым пустить на мясо, и лишь затем небрежно махнул рукой. Групповой выдох облегчения мог бы загасить все свечи в зале. Веселье возвращалось неохотно, дергано, как судорога, но теперь, глядя на хмельные лица, трудно было поверить, что час назад здесь пахло страхом. Наряды гостей пестрили всеми оттенками безумия — от драгоценного фиолета до ядовито-розового. У Рейны запульсировало в висках. Она прикрыла глаза, стараясь подавить желание сдирать кожу вокруг ногтей — старая привычка, верный признак того, что нервы натянуты до звона. Это было похоже на пытку светом: если бы ее заставили смотреть на солнце, не позволяя моргнуть, ощущения были бы примерно те же. В буйстве красок, от которых рябило в глазах, Алисанна казалась островком пугающей, почти неестественной чистоты. На ней было платье из плотного белого шелка, ослепительного, как свежий снег на вершинах гор Севера, расшитое мириадами жемчужин разного калибра. Жемчуг переливался под светом факелов, создавая иллюзию живой, дрожащей кожи. Шею оттягивало массивное колье — тяжелая работа придворных ювелиров: червонное золото, в которое были вгрызены рубины величиной с голубиное яйцо, багровые и мутные, точно сгустки запекшейся крови. В тон ему на изящных запястьях холодно поблескивали широкие браслеты, замыкая образ драгоценного узника. Рейна наблюдала за ней украдкой, короткими вспышками, пока взгляд не зацепился за шаль, наброшенную на плечи сестры. При ближайшем рассмотрении ткань оказалась не просто светлой. Это был тончайший кашемир цвета предрассветного неба — нежно-голубой, с пущенной по краю каймой из серебряной нити, сплетавшейся в причудливые, почти магические узоры. Этот оттенок ударил Рейну под дых сильнее, чем любой из тостов Селтигара. Глядя на эту ткань, Рейна на мгновение почувствовала не запах жареного мяса и перегара, а холодный ветер высоты и запах облаков. Сердце сдавило цепями тоски, да так крепко, что в горле встал комок, который невозможно было запить даже самым лучшим вином. Пламенная Мечта. Рейна засмотрелась на вышивку, забыв о маскировке, и Алисанна тут же это почувствовала. Сестра обернулась, склонив голову набок с тем самым немым вопросом, который обычно задают котята, обнаружив перед собой нечто непонятное. И, разумеется, это не укрылось от него. — Боишься? — голос Мейгора был тихим, вкрадчивым и ленивым. Он развалился на стуле, даже не удостоив её взглядом. — Засмотрелась на узор, — ровно ответила Рейна, возвращая взор к столу. — Тонкая работа. Дядя хмыкнул — коротко, по-деловому, и отпил вина. Диалог иссох, не успев начаться, что Рейна сочла за милость богов. Если бы беседа пошла дальше, путей было бы всего два. Либо она, ведомая дурным гонором, ляпнула бы дерзость, и тогда Мейгор дернул бы за цепь, на которой держал Алисанну. Либо он сам сказал бы нечто такое, от чего Рейна бросилась бы на него с десертным ножом, а он, в свою очередь, приставил бы меч к горлу сестры. Выбор без выбора. Банальная трагедия в декорациях из золота. Кстати, о выборе. Рейна изучала отражение дяди в багряной глади кубка. Мысли ворочались тяжело, как камни в мельнице. Её драконица осталась в землях Ланнистеров. Слухи, эти верные псы войны, доносили, что Пламенная Мечта затаилась в пещерах и по ночам таскает скот, который Ланнистеры заботливо оставляют ей, как дань злому духу. Надеяться на то, что зверя приведут в столицу на поводке, было глупостью, граничащей с безумием. Дракон, признавший наездника, превращается в оружие, у которого только одни ножны. Пламенная Мечта не прилетит сама — Рейна сама велела ей ждать. Значит, нужно забирать её лично. Но Мейгор не дурак. Отпустить её одну — значит дать ей в руки меч. На драконе Рейна превращалась из пленницы в угрозу, способную превратить его рыцарей в кучки пепла. Получается, он полетит с ней. Бросит государственные дела на десницу и отправится следом, чтобы караулить каждое её движение. Рейна подавила вздох ярости и снова уставилась на сестру. Единственная мысль о том, что им с ним придется остаться один на один в пути… — Мне говорили, что ты завидуешь сестре, — внезапно проскрежетал Мейгор. — Но я не думал, что твоя гордость пасует перед куском крашеной тряпки. Рейна едва не поперхнулась воздухом. Благо она не пригубила сок, и лишь резкая складка на лбу выдала её замешательство. — Не понимаю, о чем вы. Мейгор помолчал, издав тяжкий вздох взрослого, изнуренного тупостью нерадивого чада. Он выпрямился в кресле, и его шепот полоснул по ушам: — Ты у нас еще и глухая, как я погляжу. Или таковой притворяешься. Кубок опустился на дубовую столешницу с тихим, но каким-то окончательным стуком. Мейгор подался вперед, опираясь на локти, и наконец соизволил удостоить её прямым взглядом своих тяжелых глаз. Рейна почувствовала, как внутри привычно заворочался смесь из глухого раздражения и липкого, едва заметного страха — того самого, что ощущает мышь, когда тень ястреба замирает прямо над ней. — Напомни-ка мне, милая племянница, — начал он, и короткий смешок, больше похожий на хруст кости, разрезал повисшую между ними тишину. — Что в наших краях принято именовать предательством? Рейна помедлила. Под столом ее пальцы впились в черную ткань вуали, сжимая ее до белизны в костяшках. Это не укрылось от Мейгора. Он проследил за мимолетной дрожью ее рук с ленивым торжеством, и уголки его губ дернулись в подобии усмешки, прежде чем он снова вперился ей в лицо. — Неужто память отшибло? — голос его внезапно стал тошнотворно заботливым, что в сочетании с ледяной жестокостью взгляда производило впечатление крайне паскудное. Рейна заставила свои губы изогнуться в подобии ответной улыбки. Она смотрела прямо на него, не позволяя себе даже моргнуть, будто это могло защитить ее от его воли. — Смотря что именно вы изволите иметь в виду, мой король, — медленно, тщательно выговаривая каждое слово, начала она. — Предательством ведь называют разное. И когда муж забывает о клятвах, данных жене, и когда оскорбление срывается с языка… — О, боги, ты вдобавок еще и полоумная, — грубо перебил ее дядя. Он намеренно повысил голос — ровно настолько, чтобы те, кто сидел поблизости от королевского стола, синхронно замерли с кубками у ртов. Шепотки еще не начались, но любопытные взгляды уже впивались в них, предвкушая жирный кусок сплетни о «семейной размолвке» монарха. — Похоже, это была великая милость с моей стороны — взять тебя в жены, — продолжил он, чеканя слова с ядом опытного казуиста. — Иначе, боюсь, все женихи разбежались бы в ужасе, едва завидев твой хилый ум. Рейна подавила желание закатить глаза. Она молчала, глядя на это представление. Было даже забавно видеть, как ее шпилька об измене попала точно в цель, заставив короля топорщиться, точно ежа, которому наступили на хвост. Ирония судьбы: тиран Вестероса в споре с девчонкой выглядел не как грозный завоеватель, а как задетый за живое лавочник. По крайней мере, ей хотелось так думать. — Вы были очень милостивы и я безмерна благодарна вам, дядя. Фраза вышла глухой, лишённой всякого выражения — заученная мантра, которую она повторяла столько раз, что слова давно утратили всякий смысл и превратились в пустую оболочку, в шелуху, годную лишь на то, чтобы заполнить неловкую тишину. Мейгор на это ничего не ответил. Он уже утратил к ней интерес — так ястреб теряет интерес к полёвке, которая притворилась мёртвой и перестала дёргаться. Его тяжёлый взгляд скользнул мимо неё, в залу, где хмельное веселье набирало обороты, подобно телеге, катящейся под откос. В центре залы, на небольшом возвышении, которое слуги соорудили из перевёрнутых бочек и досок, кривлялся королевский шут — тощий, как скелет выпотрошенной рыбы, человечек в нелепом колпаке с бубенцами, нашитыми столь густо, что при каждом его движении над залой проносился жестяной перезвон. Он только что закончил жонглировать тремя кубками, наполненными вином, не пролив ни капли — трюк, достойный уважения, если учесть, что сам шут был пьян вдребезги. Теперь же он стоял, покачиваясь, и обводил залу мутным взглядом записного острослова, который чует, что публика созрела для чего-то особенного. — Лорды и Леди! — возопил он, и его голос, высокий и дребезжащий, перекрыл даже гул голосов. — Я тут давеча размышлял о нашем славном короле и его не менее славных жёнах. Четыре! Четыре жены! Вы только вдумайтесь! В старых сказках рыцарь спасает одну принцессу от одного дракона, и на этом история заканчивается. А наш король — он не таков! Он решил, что раз у него есть дракон, то и принцесс должно быть по числу голов этого самого дракона! И вот, глядите — три головы у дракона на знамени, а жён-то четыре! Это, я вам скажу, или дракону голову дорисовать надо, или одну жену... м-м-м... вернуть обратно, как товар с браком! По зале прокатился взрыв хохота — громкий, почти истерический, с той особой ноткой облегчения, какая бывает у людей, когда кто-то другой озвучил опасную мысль, вертевшуюся у всех на языке, но которую никто не решался произнести вслух. Шут, воодушевлённый успехом, поклонился, и бубенцы на его колпаке залились новой трелью. — Но я, признаться, завидую нашему королю! — продолжал он, выпрямляясь и делая заговорщицкое лицо. — Завидую чёрной завистью, той самой, от которой, говорят, седеют волосы и портится характер. Потому что иметь четырёх жён — это, должно быть, всё равно что иметь четыре бочки лучшего арборского золотого. Казалось бы — пей не хочу! Но попробуй выпить из четырёх бочек одновременно, и что выйдет? Правильно — захлебнёшься, а бочки меж собой передерутся! Одна скажет, что её вино слаще, другая — что её выдержка дольше, третья — что её пробка крепче, а четвёртая и вовсе окажется уксусом! И вот ты сидишь, бедный король, посреди этого винного погреба, и мечтаешь только об одном — о кружке холодной воды и тишине! Новый взрыв смеха, на этот раз с оттенком скабрёзности. Кто-то из лордов даже хлопнул себя по ляжкам, а его сосед, пьяный в стельку, попытался повторить жест и едва не свалился под стол. Шут же, заметив, что король даже не улыбнулся, решил, видимо, что пора поддать жару. — А знаете, что самое забавное? — его голос стал тише, интимнее, и он наклонился к ближайшим столам, словно собирался поведать величайший секрет. — Вот я думаю — может, в этом и есть великая мудрость? Три жены для политики, а четвертая — для души? Или для чего-то ещё, о чём приличным людям и думать не след? На этот раз смех был нервным, скомканным. Гости косились на королевский стол, ожидая реакции. Мейгор сидел всё так же неподвижно, и на его каменном лице не дрогнул ни один мускул. Лишь пальцы правой руки, сжимавшие кубок, побелели чуть сильнее. Шут, видимо, почуял, что граница дозволенного близка, и поспешно отвесил ещё один поклон, на этот раз глубокий, почти подобострастный. — Но хватит о грустном! — воскликнул он, резко меняя тон. — Давайте лучше выпьем за то, чтобы наш король никогда не перепутал бочки! И чтобы вино в них никогда не прокисало! За короля! — За короля! — подхватила зала с явным облегчением, и шут, ловко соскочив с подмостков, растворился в толпе, пока монарх не передумал и не велел отрубить ему голову за излишнее остроумие. Рейна смотрела на это представление и чувствовала, как в груди нарастает удушающее чувство сжатия. Словно невидимый кузнец обхватил её рёбра огромными клещами и принялся медленно, методично сдавливать, выжимая воздух из лёгких. Перед глазами рябило — сотни свечей, драгоценности, золото, яркие ткани, искажённые хмелем лица, — всё это сливалось в одно сплошное, тошнотворное месиво. Запах жареного мяса, которым пропитался воздух, вдруг показался ей запахом палёной плоти. Запахом драконьего пламени. Запахом смерти. Она встала. Движение вышло резким, почти судорожным — так встаёт утопающий, в последнем отчаянном усилии выбрасывая себя на поверхность. Стул под ней скрипнул, протестуя, и этот звук, обычно теряющийся в общем гаме, сейчас показался ей оглушительным, словно удар гонга. Взгляды скрестились на ней, как клинки. Мейгор медленно повернул голову, и его глаза, цвета грозового неба, впились в неё с холодным, оценивающим интересом. Леди Элинор Костейн застыла с кубком у губ — вино так и не коснулось её рта, замерло в миллиметре, и в этом жесте было что-то от замершего времени, от остановленного мгновения. Леди Джейн Вестерлинг, обмахивавшаяся веером из глубокого, почти чёрного синего шёлка, замерла на полувзмахе, и её лицо, обычно столь безмятежное, на миг отразило тень любопытства — мимолётную, как рябь на воде от упавшего камня. И Алисанна — её сестра, её бедная, запуганная сестра, — просто застыла в удивлении, широко раскрыв свои фиалковые глаза, и в них плескался страх, смешанный с непониманием. Рейна сглотнула. Горло пересохло, словно она наглоталась песка. — Прошу простить меня, Ваше Величество, — произнесла она, и её голос, к собственному удивлению, прозвучал почти ровно. — Мне стало немного дурно. Духота... Я бы хотела немного пройтись подышать свежим воздухом. Молчание, повисшее после её слов, было густым и вязким, как смола. Оно длилось, казалось, целую вечность. Рейна уже успела мысленно приготовиться к тому, что он прикажет ей сесть, что скажет какую-нибудь колкость, что унизит её перед всем залом, доказывая свою власть. Она видела, как в его глазах мелькнуло что-то — не гнев, нет, а скорее раздражение, смешанное с усталостью хищника, которому надоело играть с добычей. — Иди, — бросил он наконец. Одно слово. Короткое, как удар хлыста. Без всякой эмоции, без угрозы, без насмешки. Просто разрешение, выданное с той небрежной лёгкостью, с какой бросают кость собаке. И прежде чем она успела что-либо ответить, он уже отвернулся обратно к столу, к своему вину, к своим мыслям, в которые не был посвящён никто из живущих. Рейна на мгновение замерла. Ноги словно приросли к полу. Она чувствовала на себе взгляды остальных жён — тяжёлые, изучающие, каждый со своим оттенком: холодное равнодушие Элинор, вежливое любопытство Джейн, испуганное непонимание Алисанны. Моргнув, она заставила себя склонить голову в подобии этикетного поклона — ровно настолько, насколько требовали приличия, и ни на дюйм ниже, — и, бросив последний, полный тревоги взгляд на сестру, поспешила прочь. Она шла вдоль стены, лавируя между гостями, и каждый шаг давался ей с трудом, словно она брела по пояс в воде. Лица вокруг расплывались в смазанные пятна, голоса сливались в неразборчивый гул, а музыка — о, эта проклятая музыка, — казалось, преследовала её, ввинчиваясь в виски тупой, ноющей болью. Она почти бежала, хотя со стороны её движения, должно быть, выглядели всего лишь чуть более поспешными, чем следовало. Проходя мимо одного из столов, она, не останавливаясь, перехватила с края кубок — полный, нетронутый, явно забытый кем-то из гостей. Вино плеснулось через край, оставив на её пальцах липкий багровый след. Она не обратила на это внимания. Её целью были огромные сводчатые окна в дальней стене залы — островки прохлады и относительного покоя в этом море безумия. Добравшись до них, она прислонилась спиной к холодному камню простенка и, наконец, позволила себе выдохнуть. Воздух здесь был чуть свежее — сквозняк, гулявший по замку, приносил сюда запах ночи, сырой земли и далёкого моря. Рейна откинула вуаль полностью, освобождая лицо, и та заструилась по плечам чёрной волной. Кожу тут же обдало прохладой, и она с наслаждением подставила лицо невидимому ветерку. Она поднесла кубок к губам и сделала большой, жадный глоток. Вино оказалось на удивление хорошим — терпким, с нотами вишни и дыма, совсем не похожим на ту кислятину, что подавали за общим столом. Она сделала ещё глоток, потом ещё, чувствуя, как тепло разливается по телу, притупляя остроту ощущений, смывая липкую плёнку страха и напряжения. В зале, оставшейся за её спиной, снова грянула музыка — на этот раз что-то быстрое, плясовое, под что хорошо топать ногами и хлопать в ладоши. Крики, смех, звон кубков — всё это теперь доносилось до неё приглушённо, словно через толщу воды. Она была здесь, но в то же время отделена от всего этого невидимой стеной. Рейна смотрела в окно. За толстыми, в свинцовых переплётах, стёклами раскинулась ночь — чёрная, безлунная, с редкими булавочными уколами звёзд. Где-то там, далеко на западе, в землях Ланнистеров, в пещерах Утёса Кастерли, спала сейчас Пламенная Мечта. Её драконица. Её единственное оружие. Её единственная надежда. Она представила себе, как зверь лежит, свернувшись клубком, на груде обглоданных костей, и чешуя его мерцает в темноте, подобно тлеющим углям. Как он дышит — медленно, размеренно, и с каждым выдохом из ноздрей вырываются тонкие струйки дыма. Как она ждёт. Ждёт её. Свою наездницу. Единственного человека, которому она позволила забраться себе на спину и который не стал её пленником, а стал... кем? Союзником? Другом? Частью её самой? Рейна не знала. Она никогда не могла понять, что творится в голове у дракона. Но она знала другое: когда она сидела на спине Пламенной Мечты, когда ветер свистел в ушах, а земля внизу превращалась в лоскутное одеяло, когда холод разреженного воздуха обжигал лёгкие — в эти мгновения она была свободна. По-настоящему свободна. Никто не мог приказывать ей, никто не мог её унизить, никто не смел даже приблизиться. Она сделала ещё глоток. Вино больше не казалось таким уж прекрасным — теперь оно отдавало горечью, горечью несбыточных надежд и глупых мечтаний. Я должна вернуть её. — подумала она. Мысль была простой и ясной, как клинок. — Должна. Любой ценой. Но как? Мейгор не отпустит её одну. А если он полетит с ней... Она представила себе это: долгий перелёт бок о бок, на двух драконах — Пламенной Мечте и Балерионе, Чёрном Ужасе. День за днём в обществе человека, который убил её мужа, который насильно взял её в жёны, который держит в заложниках её сестру. Человека, который одним своим присутствием вызывал у неё тошноту и желание вцепиться ему в глотку. Сможет ли играть свою роль так долго, не сорвавшись? Она не знала. Она снова поднесла кубок к губам, но тот оказался пуст. Рейна с удивлением посмотрела на него, словно не веря, что успела осушить его до дна. Пальцы, сжимавшие чеканное серебро, дрожали. — Разрешите помочь? Рейна обернулась. Перед ней, словно сотканный из теней и серебра, возник десница Деймион Веларион. Серебряный кубок в её руках предательски дрогнул, выбивая мелкую дробь о пальцы — нежеланная, постыдная улика её нервозности. Веларион замер на почтительном расстоянии вытянутой руки — ровно там, где пролегал невидимый ров этикета, отделяющий королеву от подданного, не связанного с ней узами спальни или близкого родства. Хотя, мы же родственники. В руках он держал такой же серебряный графин. Судя по матовому боку сосуда и отсутствию винной гущи на горлышке, там был эль. Это было… странно. Как и то, что второй человек в государстве выглядел сейчас трезвее всех присутствующих в этой выгребной яме, именуемой праздничным залом. Включая её саму, хотя Рейна за весь вечер едва пригубила три кубка, вовремя перейдя на разбавленный сок, который лишь по цвету пытался сойти за дорнийское красное. На тонких, четко очерченных губах десницы играла улыбка — безмятежная и опасная, как штиль перед бурей. Так улыбается человек, который знает, где зарыты все трупы, и находит в этом знании тихое, почти извращенное удовольствие. Рейна не чувствовала в нём расположения. Скорее — холодный исследовательский интерес, приправленный чем-то еще, чему она пока не подобрала названия. За всё время службы при её дяде они не обменялись лишним словом не включающих слово короля. А ведь Деймион был ей родным дядей — братом её матери. Тем самым братом, который переметнулся к Мейгору прежде, чем пепел над Харренхоллом успел осесть на землю. Это обстоятельство — пикантное и мерзкое, как гнилой зуб, который постоянно трогаешь языком, — вызывало в ней болезненный, почти мазохистский интерес. — Прошу, — обронила она снисходительно, коротким кивком разрешая ему сократить дистанцию. Веларион преодолел эти два шага с той текучей, хищной грацией, которая была родовым клеймом их крови. Изящный жест, наклон графина — и темная струя нектара полилась в серебро. Ни всплеска, ни капли мимо. Словно он всю жизнь только и делал, что разливал вино по кубкам, тренируясь с закрытыми глазами. Но вино интересовало её меньше всего. Она изучала его, как изучают карту перед безнадежной битвой, выискивая скрытые ловушки. Валирийская порода была в нём безупречна: серебро волос, стянутых на затылке шнурком из черной кожи и голубого шелка — цвета его Дома. Но глаза… вместо привычного фиала они были темно-синими, глубокими, точно аметисты, утопленные в дегте. Море перед штормом, налившееся свинцовой тяжестью. В его чертах проступала Алисса — тот же изгиб губ, который у матери означал недовольство, а у него превращался в инструмент изощренного садизма. И этот разрез глаз, придающий лицу выражение вечной, затаенной вины. Лживой, разумеется. — Благодарю, — сухо отозвалась Рейна, принимая кубок. Пальцы сжали теплое серебро, но пить она не торопилась. Яд — штука затейливая, даже серебро может обойти. Тианна из Пентоса не раз доказывала, что для похорон не нужно даже подходить к жертве. А Деймион Веларион был десницей Мейгора. Этого было достаточно для любого подозрения, от мало до велика. Они молчали. Тишина не была неловкой — скорее выжидательной, как у двух фехтовальщиков, выбирающих момент для выпада. — Пир, похоже, вам не по душе, ваше величество, — произнес он наконец. Голос его был негромким, с легкой хрипотцой человека, который привык, что его слушают, даже если он шепчет. Рейна передернула плечами — жест вольный, почти непозволительный, но сейчас он сорвался сам собой. — Мне трудно даётся расслабление на подобных... мероприятиях, — ответила она, тщательно подбирая слова. — Наоборот, чувствую себя неуютно. Словно кролик в яме с голодными лисами, если вам угодно сравнение. Деймион понимающе кивнул. Не было в этом кивке ни сочувствия, ни осуждения — сухое признание факта. — Вы с детства были такой, — заметил он, и в голосе промелькнула тень воспоминания. — Нелюдимой. Замкнутой. Я помню вас ребенком: пока другие дети ломали игрушки, вы сидели в углу и смотрели сквозь стены. Ваша мать бегала к мейстерам, к септонам… Впрочем, память у вас, полагаю, отменная. Рейна не ответила. О да, память была на месте. Запах мазей и сушёных трав, холодное прикосновение пиявок к коже, острую боль от ланцета, вскрывающего вену, и настойчивый, бубнящий голос мейстера, читающего молитвы об изгнании злых духов. «Порченая», — шептались за её спиной слуги. «Меланхолия», — важно кивали мейстеры. Но кололо сердце больше всего тихий раздраженный вздох матери, когда очередное лечение не помогало. — Вы хотели о чем-то спросить, милорд? — она решила ударить первой. — Или просто решили попрактиковаться в красноречии перед скучающей королевой? Он усмехнулся. — А вы как всегда проницательны, Ваше Величество. — склонил он голову, хотя в голосе легко угадывались саркастичные ноты. — Да, хотел. Вернее, не столько спросить, сколько... понаблюдать. Вы, знаете ли, очень забавная личность. Ваш дядя, Его Королевское Высочество видит в вас угрозу, которую не может понять. Ваша сестра видит опору. Ваши враги, простите за прямолинейность, несдержанный нрав граничащий с глупостью. А я... девочку, которая так отчаянно пытается контролировать всё вокруг, что в итоге не контролирует ничего, как и собственное тело. Он красноречиво покосился на её пальцы, вцепившиеся в кубок так, что костяшки побелели. Рейна заставила себя ослабить хватку. — И что же, по-вашему, я должна делать? Довериться милости супруга? Плыть по течению, как дохлая рыба? — Боги упасите, — Деймион отпил из своего кубка и поморщился. — Доверять ему — всё равно что верить в милосердие лесного пожара. Рано или поздно он вас сожрет. Это вопрос времени и аппетита. Он помолчал, глядя в зал, где шут как раз заканчивал очередную сальность. — Но вы сами роете себе могилу, моя королева. Каждым этим напряженным взглядом, колкостью. Вы думаете, это делает вас неприступной? Нет. Это делает вас предсказуемой. А предсказуемость — это кратчайший путь на плаху. Рейна наконец поднесла кубок к губам и сделала крошечный глоток. Вино было терпким, с нотами вишни и дыма — то самое, что подавали к королевскому столу. — И что же вы предлагаете… дядя? — Она впервые назвала его так, и слово легло между ними тяжелым камнем. Он не обиделся. Лишь усмехнулся снова, на этот раз — с оттенком усталой мудрости. — Я предлагаю вам жить, Рейна. Жить, а не выживать. Выживание — это то, что вы делаете сейчас. Стиснув зубы, сжав кулаки, считая минуты до конца этого пира, этой ночи, этой жизни. Но это ничего вам не даст кроме лишней головной боли. Всё это, — он небрежно вскинул руку, очерчивая невидимую границу чего-то. — Медленное умирание. А вы, насколько я могу судить, хотели бы жить. Иначе вас бы здесь уже не было. Он допил свой кубок и поставил его на подоконник рядом с графином. — Ваша мать, — произнёс он вдруг, и Рейна замерла. — Она была такой же. Всегда натянутая, как тетива арбалета. Всегда готовая к удару, который, как ей казалось, должен был обрушиться с минуты на минуту. И знаете, что в итоге? Она потеряла всё. Мужа, трон, детей… Дом. Потому что, когда живёшь в постоянном ожидании катастрофы, ты не замечаешь, как сам создаёшь её. Рейна смотрела на него и чувствовала, как внутри неё борются противоречивые чувства. Гнев — за то, что он смеет судить её мать, которую сам же предал. Любопытство — потому что в его словах была странная, горькая правда. И что-то ещё — смутное, почти забытое ощущение, будто она уже слышала эти слова. Во сне. — Почему вы предали её? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Свою сестру. Мою мать. Вы были одним из первых, кто присягнул Мейгору. Почему? Деймион не отвёл взгляда. Он смотрел на неё долго, изучающе, и в его тёмно-синих глазах промелькнуло что-то похожее на боль. Или на тень боли. Или на искусную имитацию — Рейна не могла сказать наверняка. — А что вам угодно услышать, что я сделал это ради выживания? — спросил он наконец. — Ради Дрифтмарка? Ради флота? Что я испугался Балериона и Чёрного Пламени? Что я выбрал сторону победителя, как сделал бы любой разумный лорд на моём месте? — Я хочу услышать правду, — отрезала она. Он вздохнул. Не театрально, а как-то... устало. По-настоящему. — Правда, племянница, редко бывает простой, — сказал он. — Да, я предал вашу мать, свою сестру. Я присягнул королю Мейгору. И да, я сделал это, потому что считал — и до сих пор считаю, — что это был единственный способ сохранить хоть что-то. Хоть кого-то. Вы думаете, если бы я остался верен Алиссе, что-то изменилось бы? Король вопреки всему взял бы столицу. Сел бы на трон и убил бы вашего мужа. Но вдобавок он сжёг бы Дрифтмарк. Уничтожил бы флот. Вырезал бы весь наш род до последнего младенца. И тогда — тогда у вас, Рейна, не осталось бы даже того призрачного шанса, который у вас есть сейчас. — Мейгор не настолько глуп, чтобы вырезать второй великий род из Старой Валирии… — начала было она. Деймион перебил её тихим, сухим смешком. В наступившей тишине было слышно, как стонет фитиль в канделябре. — Я не жду прощения, Ваше Величество. И понимания тоже. Но я скажу то, чего не успел сказать вашей матери: я предал её не из трусости. Я сделал это из расчета. Холодного, циничного и кровавого. Но взамен получил относительный мир и помилование для своего дома, несмотря на то что являюсь… родственником изменников. — он замолчал на мгновение, задумавшись. — Король, как я знаю, уже поделился с вами своими мыслями о предателях, смею напомнить что у них судьба далеко не завидная. Рейна промолчала. В горле стоял комок, который она отказывалась проглатывать. Она хотела бы ненавидеть его — за эти слова, за это спокойное признание в предательстве, за то, что он стоял здесь, живой и невредимый, в то время как её муж гнил в земле, а мать скрывалась неизвестно где. Но вместо ненависти она чувствовала лишь усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость. — Отпустите, — мягко произнес Деймион. — Хотя бы на час. Ваши страхи никуда не денутся, они будут ждать вас завтра у постели. Но сейчас вы просто тратите силы на борьбу с тенью. Он взял графин, налил себе еще и, не прощаясь, зашагал обратно в шум залы. Рейна смотрела ему в спину. Жить, а не выживать, повторила она про себя. Красивые речи. Ей вдруг до боли захотелось увидеть его голову на пике. Чтобы проверить, сохранит ли он это философское спокойствие, когда оправдания наконец закончатся. …Час Волка ещё не наступил, но его дыхание уже ощущалось в зале. Рейна стояла у окна, на том же месте, где оставил её Деймион Веларион, и смотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, неостановимо — словно её тело, измученное многочасовым притворством, наконец решило взбунтоваться против хозяйки и зажило собственной, неподконтрольной жизнью. Она сжимала пальцы в кулаки, разжимала, снова сжимала — тщетно. Мандраж, поселившийся где-то глубоко внутри, пробирался наружу, и никакие ухищрения не могли его унять. Так дрожит загнанная лошадь, которой дали передышку, но не дали свободы. Так дрожит приговорённый, когда слышит шаги палача за дверью. Свечи в канделябрах оплыли, и свет их стал неровным, дёрганым, отбрасывая на стены гротескные тени, которые жили своей, отдельной жизнью. Где-то в дальнем конце залы шут, всё ещё живой — удивительно, учитывая его сегодняшние откровения, — затянул новую скабрёзную историю, но гости уже не слушали. Хмель достиг той стадии, когда люди перестают нуждаться в развлечениях и сами становятся ими. Лорды клевали носами в тарелки, леди, раскрасневшиеся и растрёпанные, обмахивались веерами с удвоенной силой, а музыканты на хорах играли всё более рассеянно, то и дело сбиваясь с ритма. Пир выдыхался, как выдыхается пиво в открытой бочке, — медленно, неумолимо, оставляя после себя лишь осадок усталости и мутную пелену похмелья. И тут грянул герольд. — Час Ночи! — возвестил он, и его бас, усиленный акустикой зала, прокатился под сводами, точно удар колокола. — Время проводить короля и его избранницу к брачному ложу! По зале прокатился шёпот — тот особенный, маслянистый шёпот, которым обмениваются гости, когда речь заходит о том, что обычно происходит за закрытыми дверями. Шёпот этот был густым, как не процеженное вино, и таким же хмельным. Сплетни, предположения, грязные намёки — всё это смешалось в единый гул, напоминавший жужжание мух над куском мяса. — Кого выберет? Кого? — Ставлю на старшую, на королеву Рейну. Таргариены же, как-никак. — Глупости. Элинор Костейн — она здоровая, плодовитая. Королю нужен наследник, а не эти... — А я слышал, колдунья ему милее всех. Говорят, она такое вытворяет в постели, что... — Тише ты, дурак! Хочешь, чтобы твой язык скормили псам? Большинство взглядов, красноречивых и жадных, скрестилось на Рейне. Она чувствовала их кожей — липкие, сальные, оценивающие. Так смотрят на кобылу перед скачками, прикидывая её шансы. Так смотрят на товар, который вот-вот выставят на торги. Она не шелохнулась. Лишь пальцы, сжимавшие пустой кубок, побелели ещё сильнее — если такое вообще было возможно. Мейгор поднял руку. Жест был ленивым, почти небрежным, но зал мгновенно затих. Так затихает лес, когда над ним пролетает тень дракона. Он подозвал к себе служанку — ту самую, что весь вечер стояла за спиной леди Джейн Вестерлинг, готовая в любой момент наполнить кубок, поправить платье или выполнить любой другой каприз своей госпожи. Девушка была молодой, миловидной, с простым, открытым лицом, на котором сейчас застыло выражение испуганного кролика. Она вздрогнула, когда поняла, что король обращается именно к ней, и поспешно склонилась в низком поклоне, едва не задев лбом столешницу. Мейгор наклонился к ней и что-то прошептал — тихо, едва шевеля губами. Рейна, стоявшая слишком далеко, чтобы расслышать слова, видела лишь, как лицо служанки сначала замерло, превратившись в гипсовую маску, а затем на нём промелькнула тень неуверенности. Девушка замялась — всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы Рейна заметила, как дрогнули её ресницы и как пальцы, сжимавшие край передника, судорожно стиснули ткань. Затем служанка кивнула — коротко, почти испуганно — и, выпрямившись, повернулась к своей госпоже. — Моя королева, — произнесла она, и голос её, обычно тихий и услужливый, сейчас прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Король... король желает, чтобы вы встали. По зале прокатился новый шёпот, на этот раз — удивлённый. Брови взлетели вверх, веера замерли на полувзмахе, кубки остановились на полпути к губам. Джейн Вестерлинг? Не Рейна? Не Элинор? Тихая, кроткая, незаметная Джейн, которая весь вечер просидела в тени, обмахиваясь веером и изредка что-то шепча Алисанне на ухо? Её? Первой? Леди Джейн, впрочем, не выказала ни удивления, ни страха. Её лицо, обрамлённое темными, почти черными волосами, осталось таким же безмятежным, каким было весь вечер. Она аккуратно поставила кубок на стол, оправила складки своего скромного, но изысканного платья цвета благородного синего — единственного среди нарядов королев, которое не кричало о богатстве, а лишь намёком говорило о достоинстве, — и медленно, с тем особым достоинством, которое даётся только годами воспитания и внутренней дисциплины, поднялась со своего места. Гости, опомнившись, быстро подстроились под новое настроение вечера. Удивление сменилось азартом, шёпот — одобрительными возгласами. Кто-то из лордов, наиболее пьяный и наименее соображающий, начал задавать ритм — постукивать ладонью по столу, медленно и размеренно. К нему присоединился второй, третий, и вскоре вся зала, за исключением самых чопорных стариков и самых юных дев, подхватила этот ритм. Хлопки слились в единый, пульсирующий звук, напоминавший биение огромного сердца. А затем кто-то — Рейна не разглядела, кто именно, — затянул песню. Голос был низким, хрипловатым, прокуренным, но мелодию он вёл верно, и слова, знакомые каждому в Семи Королевствах, разнеслись под сводами, подхваченные десятками глоток:

Снял король корону, королева — башмачок,

Снял король корону, королева — башмачок,

Распусти-ка, милый, шёлковый шнурок,

Распусти-ка, милый, шёлковый шнурок...

Джейн спускалась с возвышения. Её движения были плавными, почти церемонными — ни тени спешки, ни намёка на заминку. Она шла, и гости расступались перед ней, образуя живой коридор, по которому ей предстояло пройти к своему королю. Мужчины, следуя древнему обычаю, протягивали к ней руки — не грубо, не нагло, а с той особой, ритуальной дерзостью, которую дозволяла традиция. Они касались её платья, её рукавов, её волос, и каждый такой жест сопровождался новым куплетом песни:

Расстегни-ка, дева, бархатный лиф свой,

Расстегни-ка, дева, бархатный лиф свой,

Пусть увидит каждый, что скрыто под тафтой,

Пусть увидит каждый, что скрыто под тафтой...

Пальцы — чужие, безымянные, принадлежащие людям, чьих имён она, вероятно, даже не знала, — принялись расстёгивать крючки на её платье. Джейн не сопротивлялась. Она стояла неподвижно, словно изваяние, и лишь лёгкий румянец, проступивший на её щеках, выдавал, что она — живой человек, а не мраморная статуя. Платье соскользнуло с плеч, обнажив тонкую сорочку из белоснежного льна, и гости одобрительно загудели.

Снял король корону, королева — башмачок,

Снял король корону, королева — башмачок,

Кто на ложе ляжет, тот получит впрок,

Кто на ложе ляжет, тот получит впрок...

Рейна следила за всем этим цепким, немигающим взглядом. Она рефлекторно сжала кубок, который всё ещё держала в руке, и почувствовала, как холодный металл впивается в ладонь. Она накинула вуаль обратно на лицо — ткань легла на кожу, скрывая её выражение, но не скрывая напряжения, которое сквозило в каждом её движении. Медленно, словно тень, она двинулась вдоль стены, огибая колонны, пробираясь туда, где брачный стол, теперь полупустой, возвышался над залой. Мейгор уже спустился с возвышения. Он стоял у подножия лестницы, прямой, как древко копья, и наблюдал за приближением своей избранницы, что примечательно, от своего же провожания он отказался. На его лице — каменном, непроницаемом — не отражалось ни вожделения, ни нетерпения, ни даже простого человеческого интереса. Он смотрел на Джейн так, как смотрит кузнец на кусок металла, который собирается перековать во что-то полезное. Оценка. Расчёт. Ни капли тепла.

Скинь, девица, пояс, развяжи узлы,

Скинь, девица, пояс, развяжи узлы,

Покажи-ка всем нам, что скрыто до поры,

Покажи-ка всем нам, что скрыто до поры...

Джейн дошла до него. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки и подняла глаза — большие, карие, спокойные, как воды озера в безветренный день. Мейгор протянул ей руку. Она приняла её. Их пальцы сплелись — его, грубые, мозолистые, привыкшие к рукояти меча, и её, тонкие, изящные, унизанные скромными серебряными кольцами.

Снял король корону, королева — башмачок,

Снял король корону, королева — башмачок,

Постель их примет в свой срок,

Постель их примет в свой срок...

Они двинулись к выходу — медленно, торжественно, под неумолкающие хлопки и пение. Гости потянулись следом, образуя шумную, хмельную процессию, которая должна была проводить молодожёнов до дверей королевской опочивальни. Слуги засуетились, подхватывая кувшины с вином, чтобы гости могли «подкрепить силы» по пути — традиция, столь же древняя, сколь и нелепая. Рейна, воспользовавшись суматохой, скользнула обратно к брачному столу. Она двигалась бесшумно, как призрак, как та самая «порченая» девочка, что когда-то бродила по ночным коридорам Красного Замка, заглядывая в замочные скважины. Никто не обращал на неё внимания — все взгляды были прикованы к королю и его избраннице. Она дошла до стола и замерла, опершись рукой о дубовую столешницу. Алисанна. Сестра сидела на том же месте, где Рейна оставила её час назад, но теперь она была одна. Совершенно, пугающе одна. Леди Джейн, её неусыпная стражница и наставница, удалилась вместе с королём. Леди Элинор, кажется, тоже покинула стол — Рейна краем глаза заметила её фигуру в толпе гостей, устремившихся за процессией. Слуги суетились в стороне, убирая грязную посуду и подливая вино тем, кто остался. Никто не смотрел на Алисанну. Никто не охранял её. Впервые за весь этот бесконечный, кошмарный вечер она осталась без присмотра. Рейна почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Вот он. Момент. Короткий, как взмах ресниц, и хрупкий, как крыло бабочки. Момент, когда можно было подойти к сестре, заговорить с ней без свидетелей, может быть — только может быть, — передать ей те слова, что вертелись на языке с той самой минуты, как Рогар Баратеон прошептал ей на ухо своё безумное, опасное обещание. Скоро мы вытащим вас отсюда. Рейна сделала шаг к сестре. Один. Второй. Её взгляд скользнул по залу — нет, никто не смотрит, все увлечены процессией, все пьяны, все слепы. Она могла бы... И замерла. В тени колонны, той самой, где совсем недавно стоял какой-то лорд, она увидела движение. Это был кто-то другой. Мужчина, нет-нет, совсем юноша, с черной мантией на плечах и красных одеждах, золотым обручем с сапфирами разных цветов в светлых волосах. Он стоял неподвижно, сливаясь с тенями, и смотрел. Не на процессию. Не на короля. А прямо на Алисанну. И на Рейну. Их взгляды встретились — всего на долю секунды. Затем Эйгон едва заметно покачал головой. Один раз. Коротко. Предостерегающе. Рейна тяжело вздохнула, выдохнув с раздражением. Она медленно, с особым усилием, отвела взгляд и сделала вид, что поправляет вуаль. Когда она снова посмотрела в ту сторону, виденья уже не было. Лишь тени, густые и непроницаемые, колыхались под сквозняком. Она перевела дыхание. Нет. Не сейчас. Не здесь. Слишком много глаз. Слишком много ушей. Даже когда кажется, что ты одна, — ты не одна. Никогда. В этом проклятом замке, под этим проклятым кровом, сам воздух, казалось, был пропитан шпионами и доносчиками. Каждое слово, каждый жест, каждый вздох могли быть услышаны, увидены, истолкованы и донесены. Она опустилась на край стула — не на свой, на место Джейн, пустующее и ещё хранившее тепло её тела, — и замерла. Алисанна сидела в нескольких футах от неё, но между ними, невидимая и непреодолимая, пролегла стена. Стена из страха. Из осторожности. Из понимания того, что любое неверное движение может стоить им обеим жизни. В зале, удаляясь, гремели песнопения:

Снял король корону, королева — башмачок,

Кто на ложе ляжет, тот получит впрок...

Рейна смотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. Теперь — сильнее прежнего. И она ничего не могла с этим поделать. Те несколько лет — коротких, как вздох, и бесконечных, как сама вечность, — что пролегли между её первым замужеством и нынешним кошмаром, теперь казались ей призрачной свободой. Дразнящей, ускользающей, как вода сквозь пальцы. Тогда, в те годы, она могла летать. Могла сесть на Пламенную Мечту и подняться в небо, туда, где воздух чист и холоден, где нет ни Мейгора, ни Тианны, ни этих липких, сальных взглядов. Теперь же всё иначе. Теперь она — украшение на пиру, трофей в коллекции безумного короля, пешка в игре, правил которой она до конца не понимала. И с каждым часом, с каждой минутой, проведённой в этом проклятом замке, петля на её шее затягивалась всё туже. Она чувствовала её — не физически, нет, но где-то на грани ощущений, как фантомную боль в несуществующей конечности. Ещё немного — и опора уйдёт из-под ног, и она повиснет, трепыхаясь, словно муха в паутине, под цепким, немигающим взглядом его аметистовых глаз. Глаз, которые, казалось, видели её насквозь — все её страхи, все её жалкие попытки сохранить хоть видимость контроля. Не вздохнуть. Не выдохнуть. Не сделать хоть что-то. А под боком, тёплая и беззащитная, словно побитый котёнок, жалась младшая сестра. Алисанна искала в ней опору — она, Рейна, которая сама едва держалась на ногах, должна была быть скалой для этого испуганного ребёнка. Ирония, достойная пера самого циничного из богов. Советы септы, те, что им обеим вдалбливали в головы с самого детства, пролетали мимо её сознания, не задерживаясь. Белый шум. Пустой звук. «Жена да убоится мужа своего». «Брак есть таинство, освящённое Семерыми». «Терпение и кротость — вот добродетели истинной королевы». Чушь. Всё это было чушью, придуманной мужчинами, чтобы держать женщин в узде. Она знала это с самого детства, с тех самых пор, как впервые увидела, как мать, гордая Алисса Веларион, склоняет голову перед отцом, королём Эйнисом, и улыбается, хотя в глазах у неё — униженная гордость. Особо не болтай без необходимости. Что это значит? Она и так молчаливо, смиренно принимала все нравоучения септы, все эти бесконечные наставления о долге, чести и послушании. Брак — тяжкий груз, который куда проще сбросить, если живёшь в одиночку. Если ты свободна. Если над тобой не стоит тень мужчины, считающего себя твоим владельцем. Но теперь, когда она вышла замуж во второй раз — за него, за человека, убившего её первого мужа и брата, — мысли тяжелели, наливались свинцом, и удушающее чувство на шее становилось всё более реальным, всё более осязаемым. — …видела, как ты танцевала с лордом Баратеоном. Рейна моргнула. Взгляд её, до того расфокусированный, устремлённый куда-то в пустоту, сфокусировался на сестре. Алисанна сидела, низко опустив голову, и ковыряла серебряной ложечкой десерт — клубнику в растопленном шоколаде, что подавали только к королевскому столу. Голос её был тихим, почти шёпотом, и Рейна поняла, что прослушала первые слова. Впрочем, смысл был ясен и без них. Рейна сглотнула. Говорить правду — тешить дитя ещё не подтверждёнными обещаниями — было нельзя. Слишком опасно. Слишком много ушей вокруг, даже сейчас, когда зала почти опустела. Она заставила себя пожать плечами — небрежно, словно речь шла о каком-то пустяке. — Он мой давний… ухажёр, — пробормотала она, отводя взгляд и делая вид, что рассматривает узор на скатерти. — Помнится, когда я вступила в брачный возраст, он был из числа тех, кто хотел попросить моей руки у нашего отца. Видимо, решил напомнить о себе. Глупости. Ложь вышла гладкой, без запинки. Она и сама почти поверила в неё. Алисанна медленно подняла голову. В её фиалковых глазах, всё ещё хранивших следы недавних слёз, промелькнуло сомнение. Подозрение. Она не была дурой, эта девочка. Она видела больше, чем показывала, и понимала больше, чем говорила. На мгновение Рейне показалось, что сестра сейчас возразит, скажет что-то вроде: «Врешь». Но Алисанна лишь прикусила губу и снова опустила взгляд в тарелку. Она хотела что-то сказать. Или не хотела, но собиралась. Рейна видела это по тому, как дрогнули её ресницы, как приоткрылись губы. Но в этот самый миг тень упала на стол, и к уху Рейны склонился слуга. Молодой парень в ливрее цветов дома Таргариенов — чёрное с алым, — с бесстрастным, хорошо вышколенным лицом. Он почтительно, но без подобострастия, попросил прощения за внезапное обращение. — Ваше Величество, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она, — король велел подготовить вас к ночи. Немедленно. Рейна замерла. На секунду — всего на одну, короткую, как удар сердца, секунду — ей показалось, что она ослышалась. Но нет. Слуга стоял и ждал, и в его глазах не было ни тени сомнения. Мейгор. Сначала Джейн. Теперь она. Он решил растянуть для себя утехи на всю ночь? Или это был очередной акт унижения — заставить её ждать, гадать, а затем, когда она уже решила, что пронесло, призвать к себе, как призывают служанку для грязной работы? Рейна прикрыла глаза. Всего на мгновение. Вдох. Выдох. Она заставила себя кивнуть — коротко, отрывисто. Затем повернулась к сестре, и голос её, когда она заговорила, был твёрдым, не терпящим возражений. — Возвращайся в свои покои, немедленно. Не покидай их до утра и ни с кем не разговаривай. Ложись сразу спать. Алисанна помедлила. В её глазах снова промелькнуло это выражение — смесь страха, непонимания и детской обиды. Но она кивнула. Медленно поднялась, опираясь на руку своей личной служанки — девушки по имени Лирра, той самой, что перевязывала Рейне рану и показалась ей наименее опасной из всего штата прислужниц в этом гадючнике. Рейна проводила сестру взглядом, пока та не скрылась за одной из боковых дверей, и только тогда позволила себе подняться. Она последовала за слугой. Долгие приготовления к ночи начались, едва за ней закрылась дверь королевских покоев. Но тишины не было и в помине. Покои, отведённые Рейне — просторные, богато убранные, с огромной кроватью под балдахином из чёрного бархата и камином, в котором ревел огонь, — гудели, как растревоженный улей. Служанки сновали туда-сюда, быстрые и молчаливые, словно тени. Одни готовили ванну — таскали вёдра с горячей водой, выливали в позолоченную купель, добавляли какие-то масла и настои, от которых по комнате поплыл густой, пряный аромат. Другие хлопотали над постелью — взбивали перины, разглаживали простыни, раскладывали подушки. Третьи расставляли на столиках графины с вином — разбавленным и крепким, на любой вкус, — и вазы с фруктами. Её окружили дюжины прислужниц. Они помогли ей снять длинную чёрную вуаль — ту самую, что весь вечер скрывала её лицо от чужих взглядов, — и аккуратно, с благоговением, разложили на пуфе, словно это была не просто ткань, а священная реликвия. Затем пришёл черёд тиары. Девушка, которой, видимо, было доверено это ответственное дело, приблизилась к Рейне с осторожностью, какой удостаивают только ядовитых змей или дракона. Её пальцы дрожали, когда она принялась высвобождать зубцы тиары из сложной причёски. Она действовала медленно, боясь задеть хоть волосок, потянуть, причинить боль — словно Рейна могла разразиться гневом от малейшего неудобства. И, глядя на этот страх в глазах простой служанки, Рейна вдруг поняла, что, наверное, могла бы. Накопившееся напряжение искало выхода, и бедная девушка, сама того не зная, была идеальной мишенью. Но она сдержалась. И замерла, позволяя чужим рукам делать свою работу. Тиара наконец поддалась. Служанка, та, что, казалось, руководила всем процессом — женщина постарше, с сединой в тёмных волосах и властными нотками в голосе, — приняла украшение из рук девушки и с величайшей осторожностью уложила на бархатную подушечку. Перед этим она смахнула с тиары невидимую пылинку — жест, полный такого благоговения, словно это была не просто диадема, а корона самого Эйгона Завоевателя. В дверь негромко постучали. Три раза. Чётко, размеренно. И, не дожидаясь позволения, вошли. Рейна резко обернулась. Кто посмел? Кто настолько нагл, чтобы врываться в покои королевы без приглашения, да ещё в такой момент? Это была Тианна. Пентошийская танцовщица стояла в дверях, и её появление здесь, сейчас, было подобно удару грома среди ясного неба. Она отсутствовала весь вечер — ни на церемонии венчания, ни на пиру её не было видно. Она таилась где-то в тенях, как змея под камнем, выжидая подходящего момента. И вот — дождалась. Рейна напряглась. Всё её существо, каждая клеточка тела, взвыло в беззвучном сигнале тревоги. Рука сама собой дёрнулась к туалетному столику, где среди прочих безделушек лежала шпилька из валирийской стали — острая, как игла, и достаточно длинная, чтобы проткнуть глаз или горло. Пальцы почти коснулись холодного металла, когда разум — холодный, расчётливый, вышколенный годами выживания — одёрнул её. Нет. Не сейчас. Не так. Она заставила себя вдохнуть и натянуть на лицо вежливую улыбку. Ту самую, фальшивую, как монета из крашеного свинца. Тианна, однако, выглядела не так, как обычно. Никакой насмешливой полуулыбки, никакого загадочного блеска в раскосых, змеиных глазах. Напротив — лицо её было собранным, серьёзным, почти деловым. Она скользнула в комнату плавным, текучим движением и остановилась в нескольких шагах от Рейны. — Прошу меня простить, — произнесла она ровным, лишённым обычной издёвки голосом. — Вас, наверное, не оповестили. Король приказал мне заняться вашей подготовкой к сегодняшней ночи. Рейна вскинула брови. На мгновение она застыла в замешательстве, и в груди её смешались противоречивые чувства: желание схватить со столика шпильку и понимание, что за это будет. Не с ней — с Алисанной. Мейгор умел бить по самому больному. Она вздохнула, всё так же удерживая на лице вежливую маску. — Это очень заботливо с его стороны, — произнесла она, и слова эти прозвучали так же искренне, как поздравления лорда Селтигара. — Проходите. Тианна кивнула и прошла в глубь комнаты. Служанки, казалось, даже не заметили её появления — они продолжали свою работу с тем же усердием, но Рейна заметила, как некоторые из них побледнели, а движения их стали чуть более суетливыми, нервными. Присутствие колдуньи действовало на них, как близость голодного хищника на стадо овец. Подготовка продолжалась. С Рейны сняли верхнее платье, расшитое рубинами и чёрным жемчугом. Затем — тяжёлые юбки, слой за слоем, пока она не осталась в одной тонкой сорочке. Кружевной лиф, туфельки, чулки — всё это было аккуратно снято и убрано. Она стояла посреди комнаты, окружённая служанками, и чувствовала себя выставленной напоказ диковиной. Не человеком — вещью. Тианна, всё это время стоявшая в стороне, теперь приблизилась. Она оглядела Рейну с головы до пят — медленно, оценивающе, как оценивают породистую кобылу на ярмарке. Её взгляд задержался на небольших, но высоких грудях, на округлых бёдрах, на длинных, стройных ногах. На губах колдуньи появилась улыбка — довольная, почти плотоядная. — Вы идеальны, — произнесла она, и в голосе её прозвучало нечто похожее на искреннее восхищение. — Не зря о вас ходит молва, что красота ваша сравнима лишь с покойной королевой Рейнис. Рейна едва заметно нахмурилась. Комплимент от этой женщины был сродни поцелую змеи — лучше бы его вовсе не было. Где-то в городе громыхали салюты. Очередной залп с треском взорвался в ночном небосводе и рассыпался тысячами сверкающих искр, на мгновение осветив комнату сквозь щели в плотных шторах. Звук был резким, неожиданным, и Рейна вздрогнула — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Тианна заметила. Колдунья усмехнулась, но ничего не сказала. Её подвели к позолоченной ванне. Вода в ней была не просто горячей — она была молочно-белой, густой от каких-то масел и настоев, и источала аромат, от которого у Рейны слегка закружилась голова. Она замерла на краю, глядя на эту белую гладь, и вдруг почувствовала, как сзади, совершенно бесшумно, подкралась Тианна. Холодные пальцы легли на её плечи, и Рейна вздрогнула снова — на этот раз заметно, всем телом. Тианна тихо усмехнулась, и смешок этот, сухой и шелестящий, коснулся её уха. — Не бойтесь, — прошептала колдунья. — Я здесь, чтобы помочь. Она обошла ванну и села на её широкий бортик, изящно подобрав юбки. В руках у неё оказалась небольшая плетёная чаша, доверху наполненная лепестками цветов — алые розы, бледная лаванда, голубые ирисы. Изящным, почти церемонным движением она принялась осыпать ими воду. Лепестки падали на молочную гладь и медленно расплывались в стороны, образуя причудливые узоры. Когда чаша опустела, Тианна многозначительно взглянула на Рейну. Та, сглотнув, отбросила остатки гордости — или, вернее, припрятала их поглубже, для более подходящего случая, — и забралась в воду. Горячая влага приняла её тело, и на мгновение Рейна почувствовала нечто похожее на облегчение. Всего на мгновение. Служанки принялись натирать её тело — мягкими губками, пропитанными душистым маслом. Они тёрли плечи, спину, руки, ноги, и каждое прикосновение было чужим, ненужным, нарушающим последние границы личного пространства. Рейна застыла, стараясь не двигаться, не дышать, не чувствовать. Она смотрела на плавающие в воде лепестки, гипнотизируя их взглядом, и пыталась представить, что её здесь нет. Что она — где-то далеко, в небе, верхом на Пламенной Мечте, и ветер свистит в ушах, заглушая все прочие звуки. Тианна сидела на краю ванны, на расстоянии вытянутой руки, и не сводила с неё глаз. Что творилось в голове у этой женщины, было не разгадать. Рейна не пыталась встретиться с ней взглядом — она знала, что проиграет эту битву. Вместо этого она продолжала смотреть в воду, на лепестки, на своё искажённое рябью отражение. — Ты, — спокойно обратилась Тианна к одной из служанок, — поднеси вина. Девушка, к которой были обращены эти слова, вздрогнула всем телом, словно её ударили. Она замерла на мгновение, тупо глядя на колдунью, а затем судорожно кивнула и метнулась к столику, где стояли налитые ранее Тианной кубки. Вернувшись, она с поклоном протянула один из них Рейне. Та приняла кубок, но к губам не поднесла. Тианна тихо усмехнулась. — Не отравлено. Пейте. Вы заслужили. И, словно в доказательство, она взяла свой собственный кубок — серебряный, с чернью, — и сделала большой, демонстративный глоток. Рейна помедлила. Её пальцы нервно стучали по серебру, выбивая дробь, слышную только ей одной. Но под неумолимым, тяжёлым взглядом Тианны она осторожно пригубила вино. Терпкое, густое, с нотками вишни и винограда. Тианна внезапно подалась вперёд. Её рука легла на дно кубка и мягко, но настойчиво подтолкнула его вверх. Вино хлынуло в горло, и Рейна, не успев опомниться, сделала несколько больших, жадных глотков. Она поперхнулась, закашлялась, а затем, в приступе ярости, резким движением отбросила руку колдуньи. Звонкий шлепок разнёсся по комнате. Остатки вина выплеснулись из кубка и алыми каплями смешались с молочной белизной воды, расплываясь причудливыми узорами, похожими на кровь. Рейна вскочила на ноги. Вода потоками стекала с её обнажённого тела, и служанки испуганно ахнули, отступая на шаг. — Не позволяйте себе слишком многого, — прошипела она, глядя на Тианну сверху вниз. Колдунья не испугалась. Она даже не шелохнулась. Лишь тихо, почти беззвучно рассмеялась и слегка склонила голову в подобии извинения. — Прошу простить мою излишнюю вседозволенность, — произнесла она, и в голосе её не было ни капли раскаяния. Только насмешка, завёрнутая в шёлк вежливости. Рейна выбралась из ванны самостоятельно, оттолкнув руки служанок, которые попытались ей помочь. Она стояла на холодном каменном полу, покрытая дрожащими каплями воды, и чувствовала, как колотится сердце. Страх. Гнев. Унижение. Всё смешалось в одну ядовитую смесь. Служанки, опомнившись, поспешно обступили её со всех сторон. Мягкие полотенца коснулись кожи, впитывая влагу. Они осушили каждый сантиметр её тела — быстро, без лишних прикосновений. Затем пришёл черёд благоухающего масла. Чьи-то пальцы, лёгкие, как крылья бабочки, коснулись её ключиц, нанесли по капле за ушами, провели между грудями, скользнули по внутренней стороне бёдер. Рейна замерла, стараясь не дышать. Это было невыносимо. Её облачили в сорочку из черного мирийского шёлка — тонкого, почти невесомого, полупрозрачного, оставляющего простор для воображения. Аккуратный пояс и чулки, тоже черные, легли второй кожей, естественно. Белья не было, и когда Рейна хмурая взглянула на Тианну, та лишь отрицательно покачала головой. — Так королю будет проще, — пояснила она будничным тоном, словно речь шла о сервировке стола. Руки Рейны продолжали дрожать. Мелко, противно, неостановимо. Она вдруг поймала себя на мысли, что хочет осушить графин с вином — полностью, до дна, — но уже по своему желанию. Захлебнуться в нём, утонуть, забыться. Она отогнала эту мысль, как назойливую муху. Нет. Не сейчас. Нужно переждать, пока Тианна покинет покои вместе со всей оравой прислужниц. Тогда, оставшись одна, она сможет позволить себе выплеснуть подбирающийся страх в вине. Или в чём-то ещё. Две служанки, действуя слаженно, в четыре руки, усадили её за туалетный столик, на мягкий пуфик, обитый алым бархатом. В руки одной из них появился чёрный гребень, богато украшенный мелкими рубинами, плотно вставленными в конструкцию так, чтобы не цеплять пряди. Они принялись расчёсывать её волосы — долго, методично, повторяя круговые движения. Расчесать, высушить полотенцем, снова расчесать. Белое серебро волос, унаследованное от валирийских предков, постепенно высыхало и начинало привычно завиваться на концах лёгкой волной — отголосок пышных кудрей матери. Волны заструились за спиной мягким, живым потоком. Тианна поднялась со своего места и подошла ближе. Она оглядела работу служанок, одобрительно кивнула, и девушки принялись вплетать в волосы Рейны чёрные нити жемчуга. Каждая нить ложилась точно, выверенно, обрамляя серебро волос траурным контрастом. Как банально. Как пошло. Рейна смотрела на своё отражение в зеркале и чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. Она ничего не могла сделать. Только сидеть смирно, пока её тело таскали по чужому желанию, превращая в идеальную игрушку для короля. Наконец, под громким хлопком очередного салюта — пестрого, рассыпавшегося за окном алыми и золотыми искрами, — служанки отошли. Их работа была завершена. Некоторые из них что-то сказали — кажется, слова восхищения, — но Рейна не слушала. Она смотрела на своё отражение. Из зеркала на неё глядела незнакомка. Прекрасная, как драгоценный камень в оправе, и такая же безжизненная. Рядом с ней, возвышаясь элегантной, хищной тенью, стояла Тианна. Рейна молча наблюдала, как служанки, одна за другой, гасят некоторые свечи, обновляли лишь те что освещали постель и туалетный столик, и покидают комнату. Их становилось всё меньше, и с каждой ушедшей девушкой ритм сердца в её груди становился всё более безумным, сбивчивым. Тишина, наступавшая вслед за их уходом, давила на уши. Наконец, в комнате осталась только Тианна. Она не спеша подошла к Рейне и, сложив руки на животе, оглядела её с головы до пят — внимательно, оценивающе, одобрительно. Затем, осторожно, словно боясь спугнуть, она подняла руку и прикоснулась к её волосам. Рейна едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть её снова — на этот раз по-настоящему, с силой, да побольнее. Холодные пальцы колдуньи нежно прошлись по волосам, спустились к щеке, чуть приподнимая её лицо. Тианна слегка наклонилась, и Рейна замерла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. На прощание — или на благословение? — женщина по-матерински поцеловала её в лоб. Губы были сухими и прохладными. Затем она провела большим пальцем по щеке Рейны и улыбнулась — добродушно, почти ласково. — Удачи, — сказала она коротко. Рейна криво усмехнулась. — Она мне не поможет. Тианна улыбнулась в ответ с какой-то печальной ноткой, глядя куда-то вниз. Мгновение помолчала, а затем небрежно кивнула. — Да. Не поможет. И ушла. Дверь за ней закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Рейна осталась одна в огромной, залитой свечным светом комнате. Одна, в чёрном шёлке, с жемчугом в волосах, с дрожащими руками и сердцем, колотящимся где-то у горла. Где-то в городе снова громыхнул салют, и звук этот, приглушённый толстыми стенами, прозвучал как насмешка. Тишина. Та самая, о которой она молила всех богов — Старых и Новых — весь этот бесконечный, выматывающий душу вечер. Тишина, плотная, как вода на глубине, сомкнулась над её головой, едва за Тианной закрылась дверь. Рейна стояла посреди огромной, чужой спальни, убранной с той показной роскошью, что кричит о богатстве, но молчит об уюте, и прислушивалась. К звукам собственного дыхания — неровного, рваного, словно она только что взбежала вверх по лестнице. К биению сердца — частому, сбивчивому, отдающему в виски тупой ноющей болью. К далёким, приглушённым толстыми каменными стенами раскатам салюта, что всё ещё грохотал над городом, отмечая её унижение. К шороху пламени в камине, пожиравшего поленья с тихим, уютным потрескиванием, совершенно не вязавшимся с тем кошмаром, который вот-вот должен был обрушиться на неё. Никого. Она была одна. По-настоящему, абсолютно, пугающе одна. Впервые за весь этот день — с того самого мига, как служанки разбудили её на рассвете, дабы начать подготовку к церемонии, — она могла дышать, не чувствуя на себе чужих взглядов. Могла двигаться, не опасаясь, что каждое её движение будет истолковано, записано и донесено. Рейна сделала глубокий, судорожный вдох. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным ароматами благовоний, масла для тела и чего-то ещё — едва уловимого, сладковатого, от чего слегка кружилась голова. Она задержала дыхание на несколько ударов сердца, а затем медленно, очень медленно выдохнула. И, не давая себе времени на раздумья, страх или сомнения, двинулась к кровати. Ложе было огромным — на нём могло бы уместиться пятеро взрослых мужчин, не касаясь друг друга локтями. Тяжёлый балдахин из чёрного бархата, расшитый алыми драконами, нависал над ним, словно крыша склепа. Перины, взбитые до состояния облаков, источали аромат сушёной лаванды. Подушки — дюжина, не меньше — высились горой у изголовья. Всё это великолепие призвано было создать иллюзию уюта, но Рейне оно казалось лишь декорацией к предстоящему насилию. Она опустилась на колени возле кровати — чёрный шёлк сорочки тут же натянулся на бёдрах, обрисовывая каждую линию тела, — и запустила руки под матрас. Пальцы, всё ещё дрожащие, погрузились в мягкую, податливую глубину, набитую гусиным пухом и конским волосом. Она шарила вслепую, задерживая дыхание, и с каждым мгновением паника, подступавшая к горлу, становилась всё сильнее. А вдруг нашли? Вдруг служанки, убиравшие комнату, обнаружили тайник и доложили Мейгору? Вдруг всё это — лишь очередная издевательская игра, и сейчас, когда она меньше всего ждёт, дверь распахнётся, и войдёт он, держа в руках её жалкое оружие, с этой своей каменной, ничего не выражающей усмешкой? Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Холодное. Обтянутое кожей. Ножны. Она вытянула их на свет — медленно, стараясь не шуметь, хотя шуметь было и некому. В неверном, колеблющемся свете свечей тускло блеснула чёрная кожа, простроченная серебряной нитью. Ножны были простыми, почти грубыми, без украшений — такими, какие носят наёмники или солдаты, а не королевы. Но внутри, она знала, покоилось сокровище. Рейна вытянула клинок. Валирийская сталь. Тёмная, словно застывшая кровь, с характерным волнообразным узором, который не спутать ни с чем на свете. Лезвие было узким, чуть длиннее её ладони, заточенным с обеих сторон — идеальный кинжал, созданный не для парадов, а для того, чтобы убивать. Она помнила день, когда Эйгон подарил ей его. Это было на их свадьбу — скромную, почти тайную, в маленькой септе на Драконьем Камне. «Ты принцесса Таргариен и моя будущая королева, — сказал он тогда, улыбаясь своей тёплой, мальчишеской улыбкой, и глаза его сияли. — А каждый Таргариен должен иметь при себе кусочек Валирии. На удачу». Он и представить не мог, для чего она использует этот «кусочек Валирии» сейчас. В свете свечей клинок блеснул, отражая комнату — искажённую, выгнутую, словно в кривом зеркале. Рейна смотрела на него и чувствовала, как сердце подступает к горлу, мешая дышать. Воспоминания нахлынули разом, без спросу: Эйгон, его смех, его руки, его губы, его глупые песни, которые он распевал по утрам, его запах — смесь кожи, морской соли и чего-то неуловимо родного. Она зажмурилась, прогоняя видение. Не сейчас. Не время для сантиментов. Сейчас есть только она, этот клинок и человек, который вот-вот войдёт в дверь. Мгновение она колебалась. Палец скользнул по острию — достаточно острое, чтобы оставить порез, если надавить. Мысль мелькнула и исчезла, не задержавшись: использовать его на себе означало бы сдаться. А она не сдастся. Ни за что. Она сняла ножны, спрятала их обратно под матрас — туда же, в ту же самую щель — и поправила одеяло, чтобы скрыть следы вторжения. Затем, зажав клинок в правой руке, скользнула к изголовью и сунула его под подушку. Глубоко, так, чтобы не нащупать случайно, но чтобы в нужный момент можно было выхватить одним движением. Сверху положила ещё одну подушку — для верности. Отошла на шаг, оглядела кровать. Никаких следов. Никаких признаков того, что под грудой шёлка и пуха ждёт своего часа оружие. Она выдохнула. Руки всё ещё дрожали. Она сжала их в кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы боль привела в чувство. Где-то за окном, в городе, всё ещё гремели салюты — запоздалые, редкие, словно агония умирающего праздника. Каждый залп отдавался в её груди глухим ударом, и она вздрагивала, хотя давно уже должна была привыкнуть. Она встала. Медленно, словно преодолевая сопротивление воды, подошла к столику, где Тианна оставила графин с вином. Тёмное стекло, серебряная пробка в виде драконьей головы. Рейна протянула руку, и пальцы её сомкнулись на холодном горлышке. Она налила полный кубок — до краёв, так что алая жидкость едва не переливалась через край — и поднесла к губам. Первый глоток обжёг горло. Второй — провалился в пустоту, не оставив следа. Третий она уже не считала. Она пила, как пьют воду в пустыне, — жадно, отчаянно, пытаясь заполнить вином ту зияющую бездну, что разверзлась где-то под сердцем. Вино было терпким, густым, с нотками вишни и дыма — то самое дорнийское, что подавали за королевским столом. Но сейчас она не чувствовала вкуса. Только тепло, разливающееся по жилам, и лёгкое, почти призрачное головокружение, притуплявшее остроту ожидания. Она поставила пустой кубок на стол. Руки дрожали меньше. Или ей просто казалось. Дверь открылась без стука. Мейгор вошёл, как входит в свои владения хозяин — уверенно, неспешно, с тем особым правом, что не требует подтверждения. Он был всё в той же чёрной тунике, что и на пиру, но теперь ворот её был распущен, обнажая мощную шею и начало широкой груди. Коротко стриженные серебряные волосы, влажные после умывания, поблёскивали в свете свечей. На его лице — каменном, непроницаемом — не отражалось ни вожделения, ни нетерпения, ни даже простого человеческого интереса. Лишь холодная, оценивающая сосредоточенность, с какой кузнец разглядывает заготовку, прежде чем опустить на неё молот. Он закрыл дверь. Щелчок засова прозвучал как приговор. Рейна стояла у стола, не в силах двинуться с места. Её босые ноги, казалось, приросли к холодному камню пола. Чёрный мирийский шёлк сорочки, тонкий и полупрозрачный, струился по её телу, не скрывая ничего — ни очертаний груди, ни изгиба бёдер, ни уродливого шрама на боку, который, она знала, был отчётливо виден даже сквозь ткань. Она чувствовала себя голой. Нет — хуже, чем голой. Выпотрошенной. Выставленной напоказ в своей самой уязвимой, самой отвратительной наготе. Мейгор подошёл к ней. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и каждый шаг отдавался в её висках глухим ударом. Он остановился на расстоянии вытянутой руки — ровно на той границе, где его дыхание уже касалось её кожи, но тела ещё не соприкасались. От него пахло вином, металлом и чем-то ещё — терпким, мускусным, звериным. Запахом хищника. Он поднял руку. Медленно, почти лениво. Его пальцы — грубые, мозолистые, с обломанными ногтями — коснулись её подбородка и заставили поднять голову. Рейна встретилась с ним взглядом. Его глаза цвета грозового неба перед бурей смотрели на неё в упор, и в них не было ничего — ни страсти, ни гнева, ни даже простого любопытства. Только холод. Бесконечный, всепоглощающий холод, какой бывает лишь в межзвёздной пустоте или в сердце человека, давно утратившего способность чувствовать. — Ты дрожишь, — произнёс он. Голос его был ровным. — Боишься? — Нет, — солгала она. Он усмехнулся — коротко, сухо, без тени веселья. — Врёшь. Но это хорошо. Страх делает тебя честной. Обнажает то, что ты пытаешься скрыть. Его пальцы скользнули ниже — по шее, по ключице, к краю сорочки. Прикосновение было обманчиво нежным, почти ласковым, и от этого несоответствия — между мягкостью жеста и той бездной холода, что таилась в его глазах, — у Рейны перехватило дыхание. Так, должно быть, касается своей жертвы паук, прежде чем впрыснуть яд, — бережно, почти любовно, словно смакуя предстоящий акт уничтожения. Он сжал ткань в кулаке и резко рванул. Тонкий шёлк треснул, разрываясь от ворота до пояса, и соскользнул с её плеч, обнажая тело полностью. Рейна не шелохнулась. Она стояла, глядя прямо перед собой, и старалась дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не здесь. Не сейчас. Меня здесь нет. Его взгляд прошёлся по её телу — медленно, методично, словно он изучал карту перед битвой. Задержался на шраме — уродливом, багровом, всё ещё воспалённом по краям. Рейна почувствовала, как к щекам приливает кровь, и возненавидела себя за этот стыд. Стыд перед человеком, который не заслуживал даже того, чтобы видеть её обнажённой. — Это вроде от побега, — произнёс он, и это был не вопрос. — С Драконьего Камня. Ты тогда едва не умерла. Глупо и бессмысленно. Он коснулся шрама — подушечками пальцев, осторожно, словно пробуя на ощупь чужую боль. Прикосновение обожгло, и Рейна дёрнулась, но тут же заставила себя замереть. Мейгор хмыкнул. — Больно? Хорошо. Боль напоминает о том, кто ты есть. И о том, кому принадлежишь. Он отступил на шаг и принялся расстёгивать пояс. Движения его были спокойными, деловитыми — ни тени спешки, ни намёка на страсть. Он раздевался, как раздевается воин после битвы, снимая доспехи, — привычно, механически, без всякого волнения. Чёрная туника упала на пол, за ней последовала рубаха, обнажая торс — мощный, покрытый шрамами, с рельефными мышцами, что перекатывались под кожей при каждом движении. Он не был красив в том смысле, в каком был красив Эйгон, — не было в нём ни изящества, ни юношеской грации. Он был грубо вытесан, словно из камня, и от него исходила та особая, первобытная сила, которая подавляла одним своим присутствием. Оставшись обнажённым, он снова приблизился. Теперь их разделяли лишь дюймы, и Рейна чувствовала жар, исходящий от его тела, — сухой, обжигающий, словно от печи. Его рука легла на её талию, и холодные пальцы — она только сейчас осознала, насколько они холодные, неестественно холодные для живого человека — сомкнулись на коже, словно кандалы. — На колени, — приказал он. Рейна замерла. На мгновение — всего на одно, короткое, как удар сердца, — в ней вспыхнул бунт. Дикий, отчаянный, почти животный. Она представила, как впивается ногтями в его лицо, как бьёт коленом в пах, как хватает со стола графин и разбивает о его голову. Представила — и тут же погасила этот порыв, словно задула свечу. Алисанна, Эйрея с Рейллой. Выжить. Любой ценой. Она опустилась на колени. Каменный пол обжёг холодом, и она почувствовала, как мелкая дрожь пробегает по бёдрам. Мейгор стоял над ней, возвышаясь, как монумент, и смотрел сверху вниз. В его глазах — всё тот же холод, но теперь к нему примешалось что-то ещё. Удовлетворение? Нет. Скорее — подтверждение. Подтверждение того, что он был прав. Что она сломается. Что все они ломаются, рано или поздно. Его пальцы погрузились в её волосы — нежно, почти ласково — и сжались в кулак, заставляя запрокинуть голову. Жемчужные нити, вплетённые в серебро прядей, впились в кожу головы, и Рейна поморщилась от боли. Он наклонился, и его губы — сухие, твёрдые, лишённые всякой теплоты — коснулись её лба. Не поцелуй. Клеймо. — Ты родишь мне сына, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, утробно, словно рокот далёкого грома. — Здорового, сильного наследника. Этого не смогли сделать другие. Ты сможешь. Я знаю это. Он выпрямился, не ослабляя хватки на её волосах, и повёл её лицо к своему паху. Рейна не сопротивлялась. Она двигалась, как заведённая кукла, как марионетка в руках кукловода, чьи нити были сплетены из страха и отчаяния. Её колени скользили по холодному камню, оставляя на нём невидимый след унижения, и каждая клеточка её тела кричала о бегстве, но она заставила себя замереть у самых его бёдер. От него пахло мускусом, вином и чем-то металлическим, терпким — запахом власти, замешанной на крови и железе. Она подняла глаза, встречая его взгляд, и в этот миг ей показалось, что она смотрит в бездну. В самую глубину Валирийской погибели, где нет ничего, кроме дыма, пепла и вечного холода. Его глаза, цвета грозового неба перед бурей, не выражали ни страсти, ни желания — лишь холодное, оценивающее любопытство, с каким мейстер разглядывает редкий экземпляр в своей коллекции. Её пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись его бёдер. Кожа была горячей, обманчиво живой, и под ней перекатывались тугие мышцы — напоминание о том, какая сила скрыта в этом теле, выкованном годами тренировок и битв. Она провела ладонями вверх, ощущая каждый шрам, каждую неровность, каждый след, оставленный на его плоти чужими клинками. Карта его войн. Летопись его жестокости. Её пальцы обхватили его плоть — тяжёлую, горячую, пульсирующую под тонкой кожей. Она не опускала глаз. Смотрела ему прямо в лицо, в эти аметистовые колодцы, и видела, как в их глубине, где-то на самом дне, зарождается тень — едва уловимая, почти призрачная. Тень интереса? Предвкушения? Она не знала. И не хотела знать. Она наклонилась и коснулась губами его плоти. Прикосновение было лёгким, почти целомудренным, словно она пробовала на вкус отравленное вино, пытаясь распознать яд до того, как он проникнет в кровь. Кожа была солёной, с горьковатым привкусом — вкусом его существа, его сути, его проклятой драконьей крови. Она медленно провела языком по всей длине, снизу вверх, ощущая, как под её прикосновением напрягаются мышцы его живота, как учащается его дыхание — едва заметно, но достаточно, чтобы она поняла: он не каменный. Он живой. И он чувствует. Её губы сомкнулись вокруг головки, и она начала двигаться — медленно, размеренно, вбирая его глубже с каждым движением. Её язык скользил по чувствительной коже, очерчивая каждую вену, каждую выпуклость, каждую грань этого орудия её унижения. Она не закрывала глаз. Смотрела на него, не отрываясь, и в её взгляде не было ни покорности, ни мольбы. Его пальцы сильнее сжались в её волосах, направляя ритм, задавая темп. Она подчинилась, позволяя ему вести, позволяя использовать её рот так, как ему было угодно. Её руки скользнули по его бёдрам, по ягодицам, сжимая и лаская, помогая себе, помогая ему, играя роль послушной наложницы, покорной жены, сломленной женщины. Каждое её движение было пропитано ложью, и эта ложь горчила на языке сильнее, чем его солёная кожа. Она чувствовала, как он нарастает внутри неё — не физически, хотя и это тоже, но как-то иначе, глубже. Как его дыхание становится тяжелее, как его пальцы сжимаются сильнее, причиняя боль, как его бёдра начинают двигаться в такт её движениям. Она чувствовала его возбуждение, его приближающееся наслаждение, и от этого к горлу подступала тошнота. Не от отвращения к его телу — от отвращения к себе, к той роли, которую она играла, к той лжи, в которую она рядилась. Она ускорила темп. Её голова двигалась быстрее, глубже, и она слышала, как его дыхание сбивается, как из его горла вырывается низкий, утробный звук — не стон, нет, скорее рык, приглушённый, сдерживаемый, но прорывающийся сквозь каменную броню его самообладания. Она видела, как его веки тяжелеют, как его голова начинает откидываться назад, подставляя горло невидимому клинку наслаждения. Его хватка на её волосах ослабла — самую малость, на долю мгновения, но достаточно, чтобы она поняла: он теряет контроль. Он позволяет себе чувствовать. Он уязвим. И в этот самый миг, когда его глаза затуманились поволокой удовольствия, а голова откинулась назад, открывая мощную шею с бьющейся на ней жилой, — в этот самый миг она сомкнула челюсти. Не сильно. Не до крови. Ровно настолько, чтобы он почувствовал. Чтобы острая, пронзительная боль пронзила его наслаждение, как валирийский клинок пронзает шёлк. Её зубы впились в нежную плоть, и она ощутила, как его тело содрогнулось — не от страсти, нет, от неожиданности, от шока, от ярости. Из его груди вырвалось судорожное шипение — звук, похожий на шипение разъярённого дракона, загнанного в угол. А затем — злой, полный боли и гнева крик, разорвавший тишину спальни, как удар грома. Она не слушала. Она усилила давление, сжимая челюсти сильнее, чувствуя, как его плоть поддаётся под её зубами, как тёплая, солёная влага — его кровь, его проклятая драконья кровь — наполняет её рот. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах больше не было пустоты. В них горел огонь. Тот самый огонь, который она так долго прятала, так долго душила, так долго боялась выпустить наружу. Огонь чистой, незамутнённой ненависти. Он рванул её за волосы — резко, грубо, безжалостно. Боль пронзила её голову, тысячей игл впиваясь в кожу, и она почувствовала, как жемчужные нити рвутся, как пряди серебряных волос остаются в его кулаке. Он тянул её вверх, заставляя разомкнуть челюсти, и она подчинилась — не потому, что хотела, а потому, что боль была невыносимой, парализующей, лишающей воли. Её рот открылся, выпуская его плоть, и она увидела кровь — свою и его, смешавшуюся на её губах, на его коже, капающую на чёрный шёлк сорочки алыми рубинами. Она не успела сделать вдох. Его ладонь — тяжёлая, мозолистая, безжалостная — обрушилась на её щёку с такой силой, что мир вокруг взорвался ослепительной вспышкой боли. Звук пощёчины — звонкий, хлёсткий, словно удар хлыста, — разнёсся по спальне, отражаясь от каменных стен. Её голова мотнулась в сторону, из глаз брызнули слёзы — не от боли, нет, от рефлекса, от того, как тело реагирует на грубую силу. Во рту разлился вкус крови — её собственной, смешавшейся с его, солёной и металлической. Щека загорелась огнём, и она почувствовала, как кожа наливается жаром, обещая к утру расцвести багровым синяком. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах — впервые за всё это время — промелькнуло что-то, отдалённо похожее на эмоцию. Не гнев. Не ярость. Скорее — удивление. Хищное, опасное удивление зверя, который не ожидал, что жертва огрызнётся. Его губы изогнулись в подобии усмешки — кривой, жуткой, лишённой всякого веселья. Кровь стекала по его члену, по бёдрам, капала на пол, и он даже не пытался её остановить.       — Глупо — произнёс он, и голос его был ровным, но в нём звенела сталь. — с твоей стороны, Рейна. Ты думала, что сможешь причинить мне боль? Думала, что этот жалкий укус что-то изменит? Она не отвечала. Она стояла на коленях, глядя на него снизу вверх, и кровь — его и её — стекала по её подбородку, капая на чёрный шёлк. Её глаза горели ненавистью, но она молчала. Потому что знала: любые слова сейчас — лишь новая причина для боли. А боль она и так получит. Он схватил её за локоть — грубо, безжалостно, — и рванул вверх, заставляя подняться на ноги. Её колени, отвыкшие от движения, подогнулись, и она едва не упала, но он удержал её, сжимая руку с такой силой, что она почувствовала, как кости предплечья протестуют под его хваткой. Он поволок её к постели — не нёс, не вёл, именно волок, как волокут упирающуюся скотину на бойню. Её босые ноги скользили по каменному полу, цепляясь за неровности, и она спотыкалась, но он не останавливался. У самого ложа он швырнул её — не уложил, не опустил, а именно швырнул, как швыряют ненужную вещь, отслужившую своё. Её тело пролетело короткое расстояние и рухнуло на постель, больно ударившись затылком и спиной о твёрдое основание кровати, скрытое под грудой перин. В глазах потемнело, воздух вышибло из лёгких, и на мгновение она потеряла ориентацию, чувствуя только боль — в затылке, в спине, в щеке, в губах, в душе. Он навис над ней, забираясь в постель, и его тень накрыла её, как надгробная плита. Его рука сразу же сжалась на её шее — не душа, но предупреждая, напоминая, кто здесь хозяин. Его плоть, всё ещё возбуждённая, истекающая кровью от её укуса, упиралась ей в живот, обдавая жаром, и она чувствовала, как пульсирует его кровь — горячая, липкая, чужая — на её коже. Она лежала под ним, распластанная, раздавленная, и смотрела в его глаза — в эти аметистовые бездны, в которых сейчас плясало пламя. Пламя ярости, смешанное с чем-то ещё — с тёмным, извращённым азартом, с предвкушением мести, с холодной, расчётливой жестокостью. — Ты заплатишь за это, — произнёс он, и голос его был тихим, почти ласковым, но в нём звенел металл. — За каждую каплю моей крови ты заплатишь своей болью. За каждое мгновение страха, которое ты попыталась мне внушить, ты испытаешь ужас, какого ещё не знала. Она молчала. Её губы, разбитые, окровавленные, дрожали, но она не произносила ни слова. Только смотрела на него — с ненавистью, с вызовом, с отчаянием. С тем особым, обречённым мужеством, которое приходит к человеку, когда он понимает: хуже уже не будет. Дно достигнуто. Дальше — только вверх. Или в смерть. — Почему? — спросила она внезапно для самой себя. Голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Почему ты так поступил с нами? Разве мой отец не одаривал тебя любовью? Разве он не был тебе опорой и защитой? Пальцы Мейгора предупреждающе сжались на горле, пока всё ещё возбуждённый член упирался ей в живот, обдавая жаром. — Мне судьбой было предписано стать королём, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни восхваления, ни гордости. В нём больше угадывались нотки раздражения от её выходки. — Ты разве не помнишь? Рейна нахмурилась. Не помнит? Что она должна помнить? — Рейна, Рейна… — протянул он, и в его голосе промелькнуло нечто похожее на ласку. Ласку змеи, обвивающей жертву перед тем, как сжать кольца. — Это ведь ты мне всё рассказала. Мир вокруг неё замер. Звуки стихли. Свечи перестали потрескивать. Даже собственное сердце, казалось, остановилось на один бесконечно долгий удар. Она смотрела в его аметистовые глаза, и в них, в этих бездонных колодцах, плясали отблески пламени. — Что? — выдохнула она, и голос её сорвался. — Ты, — повторил он, и теперь его губы изогнулись в подобии улыбки — жуткой, неестественной на этом каменном лице. — Маленькая, странная девочка, которая всё время молчала и смотрела куда-то сквозь стены. Ты пришла ко мне однажды ночью — или это был сон? — и рассказала, что видела. Как я сижу на Железном Троне. Как мои враги горят в драконьем пламени. Как весь Вестерос склоняется передо мной. Ты говорила загадками, как всегда умела, но я понял. Я всё понял. Он наклонился ещё ближе, и его дыхание — горячее, пахнущее вином и чем-то терпким — коснулось её щеки. — Это ты вложила в меня эту мысль, племянница, — прошептал он. — Ты, сама того не зная, указала мне путь. И вот я здесь. Король. А ты — моя королева. Разве это не прекрасно? Рейна не могла дышать. Воспоминания — смутные, обрывочные, похожие на осколки разбитого зеркала — вспыхнули в её сознании. Ночь. Коридор. Дверь, из-под которой пробивается свет. Она, маленькая, босая, в ночной рубашке, крадётся по холодному камню. И голос. Её собственный голос, произносящий слова, которых она не помнила, но которые, видимо, определили судьбу Семи Королевств. — Нет, — прошептала она, качая головой. — Нет, это неправда. Это был просто сон. Кошмар. Я ничего не… — Тише, — перебил он, и его губы коснулись её щеки в невесомом, почти целомудренном поцелуе. — Не отрицай. Ты всегда была особенной. Я знал это с самого начала. Знал, что ты не такая, как все. Рейна прикрыла глаза. Не в силах принять происходящее. Не в силах осмыслить услышанное. Её разум, её защита, её единственное оружие отказывалось работать. Внутри была лишь пустота, и в эту пустоту, как в воронку, затягивало все прочие чувства — страх, гнев, боль, стыд. Они исчезали, растворялись, оставляя только глухую, всепоглощающую апатию. Мейгор, не чувствуя сопротивления — да его и не было, она обмякла в его руках, как тряпичная кукла, — легко, одним движением опрокинул её на постель. Её спина утонула в мягких перинах, и на мгновение ей показалось, что она падает, падает в бесконечную, удушающую глубину. Он навис над ней, заслоняя собой весь мир, и его вес, его жар, его запах заполнили всё пространство, не оставляя места ни для чего другого. Его ладони, грубые и горячие, легли на её бёдра, оглаживая, сжимая, раздвигая. Он разглядывал её — пристально, оценивающе, как разглядывают дорогую вещь перед покупкой. Его взгляд скользнул по шрамам на предплечьях — тонким белым линиям, следам старых порезов, которые она наносила себе сама в те тёмные дни, когда кошмары становились невыносимыми. Задержался на уродливом, бугристом рубце на внутренней стороне бедра — следе от прижигания раскалённым железом, который оставил мейстер, «изгоняя злых духов». — А Тианна говорила, ты идеальна, — произнёс он задумчиво, проводя пальцем по рубцу. — Умолчала, как всегда. Впрочем, это даже интереснее. Шрамы придают… характер. Рейна не отвечала. Она лежала неподвижно, глядя в балдахин над головой, и считала вышитых драконов. Один, два, три… Их было много. Очень много. — И это, — продолжал он, кивая на жемчужные нити в её волосах, — банально. Тебе не идёт. Слишком… пошло. Завтра скажу, чтобы не повторяли. Он снова склонился к ней, и его губы коснулись её шеи — чуть ниже уха, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Рейна вздрогнула всем телом, и он усмехнулся ей в кожу. Его рука скользнула ниже, раздвигая её ноги, и пальцы — грубые, требовательные — коснулись самого сокровенного. В этот миг что-то в ней сломалось. Или, наоборот, собралось железной волей. Апатия схлынула, как отлив, и на её место хлынула волна — чёрная, удушающая, состоящая из чистой, незамутнённой ярости. Ярости, которую она копила годами. Ярости на мать, считавшую её порченой, бросившую на растерзание и явившая только из-за сестры. На мейстеров, пускавших ей кровь и жёгших калёным железом. На Эйгона, который умер и оставил её одну. На Мейгора, который убил его, взял её силой и сейчас, в эту самую минуту, трогал её так, словно имел на это право. Её правая рука метнулась под подушку. Пальцы сомкнулись на рукояти кинжала — холодной, шершавой, родной. Она рванула его на себя и, не целясь, не думая, повинуясь одному лишь животному инстинкту, ударила. Туда, где над ней нависало его тело. Туда, где, по её расчётам, должен был находиться пах. То, что делало его мужчиной. То, чем он собирался её взять. Она была быстра. Очень быстра. Годы тренировок с Пламенной Мечтой, годы, проведённые в сёдлах и в небе, сделали её тело сильным, а реакцию — молниеносной. Но Мейгор был быстрее. Его ладонь перехватила её запястье в полёте — сжала с такой силой, что Рейна услышала хруст ещё до того, как почувствовала боль. Кости предплечья — тонкие, хрупкие — сдвинулись и сломались с сухим, отвратительным треском, похожим на звук ломающейся ветки. Кинжал выпал из её разжавшихся пальцев и упал на перину, тускло блеснув валирийской сталью. Рейна вскрикнула — коротко, сдавленно — и попыталась вырваться, но он уже навалился на неё всем своим весом, придавливая к постели. Свободной рукой он ударил её по лицу. Не с размаху, не в гневе — расчётливо, точно дозируя силу, как кузнец дозирует удар молота по наковальне. Её голова мотнулась в сторону, в глазах вспыхнули искры, а во рту разлился солёный, металлический вкус крови. Щека загорелась огнём. На мгновение мир вокруг потускнел, звуки стихли, и она почувствовала, как сознание пытается ускользнуть, спрятаться в спасительной темноте. — Ты продолжаешь поражать меня своей тупостью, — произнёс он, и его голос доносился до неё словно сквозь вату. — Я думал, ты умнее. Он отпустил её сломанное запястье, и новая волна боли — острая, всепоглощающая — пронзила её от кончиков пальцев до самого плеча. Она застонала, зажмурившись, и инстинктивно прижала искалеченную руку к груди, баюкая, как раненого зверька. Сломанная кость, лишённая поддержки, смещалась при малейшем движении, причиняя невыносимые муки. Мейгор тем временем поднял с перины кинжал. Покрутил в пальцах, разглядывая узор валирийской стали. Хмыкнул. — Подарок Эйгона? — спросил он, и в его голосе промелькнула тень… ревности? Любопытства? Рейна не могла сказать. — Сентиментально. И глупо. Оружие, которое ты не умеешь использовать, — это не оружие, а подарок твоему врагу. Он отбросил кинжал в сторону. Тот пролетел через всю комнату и с глухим стуком вонзился в деревянную панель стены, застряв там, подрагивая. Затем Мейгор снова повернулся к ней, и его лицо, обычно бесстрастное, исказилось выражением, которого она никогда раньше не видела. Это не был гнев в чистом виде. Скорее — холодное, расчётливое раздражение, смешанное с чем-то похожим на… интерес? Азарт? Он смотрел на неё так, как смотрит охотник на раненую, но всё ещё опасную добычу. — Ты сломала себе руку, — констатировал он. — Из-за глупой, бессмысленной выходки. Теперь тебе будет больно. Очень больно. И я не собираюсь облегчать твои страдания. Он снова навалился на неё, и на этот раз его движения были лишены даже той минимальной осторожности, которую он проявлял раньше. Он развёл её ноги в стороны — грубо, не заботясь о её удобстве — и вошёл в неё одним резким, глубоким толчком. Рейна вскрикнула снова, на этот раз громче, и её тело выгнулось дугой, пытаясь избежать вторжения. Но он держал крепко. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, которые расцветут к утру, и он двигался — размеренно, мощно, безжалостно. Каждый толчок отдавался болью в сломанном запястье, которое она продолжала прижимать к груди. Каждый толчок был как удар — не по телу, а по душе. Она закрыла глаза и попыталась уйти в себя. Спрятаться в тех тёмных, далёких уголках сознания, где ещё сохранились обрывки воспоминаний о прошлой жизни. О той жизни, которая когда-то казалась ей кошмаром, но теперь, в сравнении с этим, выглядела почти раем. Запах ладана. Холодный взгляд отца. Крик младенца — её дочери, её ли? Нет же, это чужая, простым пушком пшеничных волос, у её дочерей чистое валирийское серебро волос! Другой крик — второй дочери, разрезал толщу сознание сильной пульсацией, что она невольно всхлипнула от боли. Руки, грубые, хватающие её, тащащие обратно в дом, где из неё будут выбивать «дурь». Боль. Темнота. Смерть? Она не помнила этого. Не помнила в обычном состоянии. Но сейчас, в этом полубреду, в этом аду, воспоминания прорвали плотину и хлынули потоком. — Рейлла… — прошептала она, не узнавая собственный голос. — Рейлла плачет. Мне нужно её укачать. Пустите меня. Пустите, ей страшно одной… Мейгор замер на мгновение, но затем, видимо решив, что это лишь очередная женская блажь, продолжил. Его движения стали ещё резче, ещё злее. — Рейлла! — позвала она громче, пытаясь вырваться. — Доченька, мама здесь! Мама идёт! Она начала брыкаться, извиваться, пытаясь сбросить его с себя. Здоровой рукой она колотила его по груди, по плечам, царапалась, кусалась — всё, что могла, не владея второй, искалеченной рукой. Сломанные кости смещались при каждом движении, причиняя адскую боль, но она уже не чувствовала её. В её сознании была только одна мысль: Рейелла плачет. Я должна её успокоить. Я должна её спасти. Мейгор выругался — коротко, грязно, на высоком валирийском — и, схватив её за волосы, резко развернул лицом вниз. Её щека впечаталась в подушку, в ту самую, под которой ещё недавно лежал кинжал. Он навалился сверху, придавливая её к постели, лишая возможности двигаться. Его рука скользнула вниз, нашарила скомканный на бедре чулок — один из тех, в которые её облачили служанки, — и рывком стянула его с её ноги. Чёрный шёлк змеёй скользнул в его пальцах. — Прекрати этот бред, — прорычал он, наматывая чулок на кулак. — Ты здесь. Со мной. Но она не слышала. Она продолжала звать дочь, продолжала вырываться, и её голос срывался на хрип. Тогда он перекинул чулок через её горло и, перекрестив концы, потянул. Не сильно — ровно настолько, чтобы перекрыть доступ воздуха, но не задушить до смерти. Шёлк впился в нежную кожу шеи, и Рейна захрипела, закашлялась, инстинктивно вцепившись здоровой рукой в петлю, пытаясь ослабить давление. — Тихо, — приказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни садизма. Только холодная, непреклонная воля. — Тихо, я сказал. Он снова вошёл в неё — сзади, глубоко, грубо — и продолжил двигаться, удерживая её за импровизированный поводок. Каждый его толчок заставлял шёлк натягиваться сильнее, перекрывая дыхание. Перед глазами Рейны плыли цветные круги, в ушах шумело, и голос дочери, зовущий её, постепенно затихал, отдалялся, растворялся в гуле. Она перестала вырываться. Обмякла, безвольно принимая его движения, и только слабые, судорожные всхлипы вырывались из её горла при каждом выдохе. Он ослабил натяжение — ровно настолько, чтобы она могла дышать, но не более. Чулок остался на её шее, как ошейник, как напоминание о том, кто здесь хозяин. Мейгор продолжал двигаться, и теперь его ритм был ровным, механическим, лишённым даже той извращённой страсти, что была вначале. Он использовал её тело, как используют инструмент, — без злобы, без удовольствия, просто потому что так было надо. Потому что он так решил. Рейна лежала, уткнувшись лицом в подушку, и смотрела в темноту. Слёзы — горячие, беззвучные — текли по её щекам, впитываясь в шёлк. Она не чувствовала ничего, кроме боли в сломанной руке и удушающего давления на горле. Её разум, её душа, её Я — всё это отступило куда-то далеко, спряталось в той самой темноте, куда она смотрела. Осталось только тело. Изломанное, униженное, окровавленное тело, которое он продолжал терзать. Сколько это длилось, она не знала. Время потеряло смысл. Может, минуту. Может, час. Может, вечность. В какой-то момент он замер, издав низкий, утробный звук, и она почувствовала, как его семя изливается в неё — горячее, вязкое, чужеродное. Он задержался в ней ещё на несколько мгновений, а затем, так же резко, как начал, вышел. Его вес исчез с её спины, и она смогла наконец вдохнуть полной грудью — насколько позволяла петля на шее. Мейгор встал с постели. Она слышала его шаги — тяжёлые, уверенные — по каменному полу. Слышала, как он налил себе вина и выпил. Как поставил кубок на стол. Как подошёл к двери и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Завтра пришлю мейстера. Руку вправят, не волнуйся. Будешь вести себя тихо — возможно, обойдётся без последствий. Будешь дёргаться — пеняй на себя. Дверь открылась и закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Рейна осталась лежать на постели — голая, избитая, с петлёй на шее и сломанной рукой, прижатой к груди. Она не плакала. Слёзы кончились. Она просто лежала и смотрела в темноту, и в её сознании медленно, как ржавый механизм, проворачивалась одна-единственная мысль. Я — причина всего. Смерти Эйгона. Смерти лорда Фармана. Страданий Алисанны. Всего. Она закрыла глаза. Темнота стала абсолютной. Если это правда, — подумала она, и мысль эта была холодной и ясной, как валирийская сталь, — тогда я заслужила всё это. Всё, что он сделал. Всё, что он ещё сделает. Я — не жертва. Я — соучастница. Я — создательница этого чудовища. Где-то в глубине сознания, почти заглушённый болью и отчаянием, прозвучал другой голос. Тихий, едва слышный, но упрямый. Нет. Ты была ребёнком. Ты не знала, что делаешь. Ты не виновата. Но она уже не верила ему. Она вообще больше ничему не верила. Сломанная рука запульсировала новой волной боли, и Рейна, застонав, перевернулась на спину. Чулок всё ещё сжимал её горло, но у неё не было сил снять его. Она лежала, глядя в тёмный балдахин над головой, и считала вышитых драконов. Один. Два. Три… Во всем виновата она.