Тень на последнем ряду

Серафима стояла посреди промерзшей площадки, тяжело дыша. Тело её дрожало от усталости и выброса адреналина. Перед ней, в паре метров, застыла Анастасия. Мертвая тишина, которую Серафима так тщательно создавала своим танцем, была нарушена. — Простите. Наверное, не слишком культурно было смотреть издалека. Серафима, наконец, перевела взгляд на соперницу. Она вовсе не горела желанием разговаривать, но что-то внутри, какая-то жгучая потребность разобраться, а может, и то самое любопытство, взяло верх. Это было сильнее её гордости. — Ничего. Но ты могла бы подойти сразу. Или это тоже часть твоей стратегии? Анастасия вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Серафима смотрела на неё сверху вниз, с высоты своего опыта и... своей боли. Ей очень хотелось просто развернуться и уйти, но что-то её удерживало. Возможно, этот взгляд зеленых глаз, столь пристальный и полный скрытого страха. — Зачем ты здесь? — Я… потренироваться пришла. Перед спектаклем… — Ясно. Что ж, я посмотрю. С твоего позволения. — Да… конечно. Пожалуйста. Серафима медленно опустилась на скамью. С каждой мышцей, с каждым суставом, с каждым нервом она ощущала всю ту боль в ноге, что накопилась за время её отчаянной тренировки. Боль была знакомой, но сейчас она казалась чужой, словно принадлежала другой женщине. Анастасия надела пуанты. Её движения были чуть скованы, но полны решимости. Она начала отрабатывать вариации, сложные па, одно за другим. С каждым мгновением её танец становился увереннее, легче, грациознее. Фима, смотря на это, чувствовала, как по ней прокатывается волна горькой, обжигающей зависти. Она видела, как в этой девчонке просыпается её собственная сила. И всё же, несмотря на жжение внутри, Серафима видела Анастасию насквозь. Каждая ошибка, каждая неточность, каждая неуверенность — всё было прозрачно для её опытного взгляда. — Подожди! Ты ногу не до конца выворачиваешь, а спину не прогибаешь должным образом! Из-за этого вся твоя грациозность сливается на нет! Серафима запнулась, осознав, что только что сделала. Стыд обжег её, словно она выдала самую сокровенную тайну. Красный и зеленый взгляды столкнулись, пронзая обеих девушек словно ножом. Серафима была готова провалиться сквозь землю. — Спасибо… Я учту. Серафима облегченно выдохнула. Она не была отвергнута. Еще полчаса Анастасия танцевала. Серафима, сидя на скамье, то и дело поправляла её, давала короткие, отрывистые указания. Каждое слово было вырвано с мясом из её гордости, но Анастасия слушала, впитывала, меняла. И танцевала лучше. — Скажите… Почему вы указываете мне на ошибки? Я заняла вашу роль. Вам… разве не должно быть все равно? Или… вы не хотите, чтобы я провалилась? Серафима не знала, что ответить. Что угодно, только не правду. Не то, что она хочет, чтобы это было совершенством. Не то, что часть ее все еще живет на этой сцене. Она посмотрела на свои руки, потом на звезды, которые уже начинали проступать на темнеющем небе. — Сцена предназначена не для отдельного человека. Она предназначена для искусства. И для тех, кто готов отдать ему всё. Обе девушки замолчали. Нарастающая тишина парка поглотила их. Послышался лишь звук застегивающейся молнии на сумке Анастасии и шуршание ботинок. — спасибо вам. Анастасия развернулась и исчезла в темноте. Серафима осталась одна, в холодном осеннем воздухе. Её нога болела, но на сердце было удивительно спокойно. Что ж, теперь она будет приходить сюда чаще. Определенно чаще.