Где живут чужие

*** Август 2012 Лето – оно вообще для детей. Я проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. У меня в комнате окно такое, что полоска света по утрам если на кровать падает, то один фиг уже не отвертишься, и сколько не мычи – глаз не сомкнешь. Я сначала носом дернул, потом чихнул и открыл глаза. В комнате было светло, пылинки танцевали в солнечных лучах, а мне всегда нравилось за ними наблюдать. На стене весела моя любимая картинка – динозавр, которого мне мама наклеила, он зеленый и добрый, не кусается. Я сразу сел, потер глаза, зевнул настолько длинно, что челюсть щелкнула. На улице птицы не просто чирикали, а надрывались так громко, будто их кто-то щекотал. Я лениво сполз с кровати, ноги коснулись линолеума. Пол гладкий, прохладный. Приятно, я люблю босиком. Подошел к занавешенному тюлем окну, небрежно отодвинул ее и полез на подоконник. Мама ругалась постоянно, мол, сорвусь, покалечусь, или еще чего похуже. А я как-то постоянно ее слова мимо ушей пропускал. Закрыто же оно, что станется мне? Да и к тому же, третий этаж всего. Прислонился носом к стеклу и стал разведывать обстановку. Наш двор был внизу как на ладошке. Яркими красками пестрела новая детская площадка, качели чуть-чуть раскачивались от ветра, я их сразу увидел. Они скрипели? Наверное, скрипели, но отсюда не слышно. Вжик-вжик, вжик-вжик. Противный звук, но привычный. Посередине - песочница, но мы там уже не играем, мы большие. Скамейки пустые, во дворе никого. Только голуби ходили важные, надутые, головой дергали. Я выдохнул на стекло, оно запотело, и я пальцем начал выводить узоры.       – Ма-ам! – заорал я что есть силы – Ма-ам!       Из кухни донеслось неразборчивое, но я понял: «иди завтракать» или «что ты орешь спозаранку». Я отлепился от окна и побрел на кухню. В коридоре пахло мамиными духами и, кажется, кашей. На полу валялись мои сандалии – одна тут, другая вон там, под вешалкой.       На кухне было жарко от плиты. Гудел чайник, а мама стояла спиной, помешивала что-то в кастрюле. На ней был халат в цветочек, волосы собраны в пучок, а из пучка торчал карандаш. Я засмеялся.       – Мам, у тебя карандаш в голове! – Она обернулась, улыбнулась так широко, ловко вытащив его.       – Это чтоб не потерять. Садись есть.              Я залез на табуретку, она высокая, ноги в воздухе болтаются. Передо мной поставили тарелку с кашей. Выглядела она подозрительно. Желтая, липкая, с комочками.       – Это манная? – спросил я с ужасом.       – Она самая, ешь давай, полезно.              Я поковырял ложкой. Комочки плавали, как вражеские корабли. Я один поймал, раздавил о край тарелки. Мама отвернулась обратно, что-то еще творила возле плиты. Я быстро слез с табуретки, схватил со стола бутерброд с сыром и бегом в коридор, ехидно посмеиваясь.       – Сеня! ты куда? – раздался укоризненный мамин крик. Знает же, что манку есть не буду, не нравится мне и все! А я победно смеюсь, попутно натягивая свои штаны любимые, с карманами. Я в них прошлым вечером камешки затолкал, красивые, белые. Сунул руку проверить – на месте, лежат. Майку я надел первую, что под руку с сушилки попалась. Желтая такая, с пальмами. Мне ее папа из Сочи привез, когда в командировке был.       – Гулять, потом доем! – заорал я. Сандалии! Одна нашлась сразу, вторую я искал под вешалкой. Она забилась в угол, как будто пряталась. Я застегнул их кое как, один ремешок мимо прошел, но ладно, не отвалится.              Дверь – хлоп! И я уже мчусь вниз по лестнице, ступеньки высокие, я прыгаю через одну, держась за перила. На втором этаже пахнет борщом, всегда борщом, это у бабы Тани из 22-й квартиры. На первом этаже – кошками и сыростью. Перила гладкие, блестящие, их дедушка с пятого этажа каждую субботу тряпочкой протирает. Говорит, чтоб красиво было. А ведь и вправду – красиво!       Я вылетел на крыльцо и зажмурился. Солнце ударило прямо в глаза, тепло обняло за плечи, ветер шевелил мои выгоревшие на летнем солнце волосы. Я глубоко вдохнул, летний воздух наполнил легкие. Пахло травой, нагретым асфальтом и еще чем-то сладким. Липой, наверное, она у нас прямо перед подъездом растет.       Ноги сами повели меня к лавочке. Сел. Во дворе никого, оно и понятно, ребята в это время еще спят. Скамейка теплая, нагрелась уже. Я провел рукой по деревянной сидушке – шершавая. На спинке скамейки полз муравей. Маленький, черный, тащил что-то белое, меньше его самого. Я подставил палец, муравей залез, прошелся, пощекотал и слез. Я засмеялся, стал искать других. Нашел одного, потом третьего. Они бегали туда-сюда по своим муравьиным делам, и мне стало интересно, куда они все спешат. Тут надо мной возвысилась длинная тень. Я поднял голову, это Димка стоял. Сразу его узнал, он в пятиэтажке напротив живет, мы с ним часто гуляем вместе, даже как-то раз на речку с родителями ездили. Я-то плавать не умею, а он в секцию ходит!        Он высокий, волосы у него не русые, не светлые, а прям шоколадные, как плитка «Алёнка», которую мне бабушка привозила. На солнце они блестели и отливали рыжинкой, будто их кто-то специально покрасил. Они чуть вились на концах, и одна прядь всё время падала на лоб, а он её сдувал, но она снова плавно опускалась. А кожа загорелая. Он с родителями всё лето на юге был. Но главное глаза. Я никогда таких не видел. Вроде карие, а присмотришься – в них зелень есть, как в бутылках из-под газировки, если на свет посмотреть. Я смотрел на Диму и думал, что странно это всё. Он вроде обычный пацан, бегает, прыгает, коленки разбивает, как мы все. Но девчонки на него всегда как-то не так смотрят. Вон Катя с косичками вечно крутится рядом, то спросить что-то, то просто мимо пройти. А Алина из соседнего подъезда однажды принесла ему яблоко. Просто так. Говорит, у нас в саду урожай. Я тогда подумал: «А мне почему никто яблоки не носит?» Дима вроде не замечает. Или делает вид. Но я-то вижу, за ним девчонки хвостом бегают. И в садике было так, и во дворе. Прям липнут, как мухи на компот. А он всегда улыбается. Сказать честно, я сначала думал, что он дурачок местный.       На нем были синие шорты, футболка полосатая, как у моряка, и кроссовки коричневые. На коленке царапина старая, уже корочкой покрылась. Он шел и камешек пинал. Камешек подпрыгивал, катился, а он за ним.              – Дима! – весело заголосил я и протянул ему распахнутую ладонь. Он подошел поближе, схватил ее в рукопожатии. Это мы у пап наших увидели, всегда так здороваются.       – Привет, Сеня, – сказал он. И улыбнулся широко, во весь рот. У него зубы ровные были, белющие. Но я об этом даже не думал тогда, просто запомнил почему-то. Потом он задрал голову вверх, посмотрел на небо, сощурился.       – Жарко сегодня, прям как в Африке. А ты был в Африке?       Я мотнул головой.       – И я нет, – вздохнул он. – Но хочу. Там львы ходят прямо по улицам, мне папа рассказывал.       Он болтнул ногой, сбивая с кроссовка прилипшую травинку. Травинка не отлипала, и он наклонился, отодрал ее пальцами, покрутил и кинул на землю.       – А ты чего так долго? – Полюбопытствовал я, наблюдая за Диминым пыхтящим лицом.       – Я кашу ел, – Он скривился так, словно лимон съел, – С комочками. Меня мама заставила, я не хотел, а она сказала, что без каши гулять не пустит.       – Фу, – сказал я понимающе. – Тоже не люблю. А я бутерброд съел, с сыром.       Дима посмотрел на мои руки, на хлебные крошки на штанах, улыбнулся.       – Повезло тебе.              Мы посидели молча. Я смотрел на голубей – они подошли ближе, надеялись, что мы им семечек покрошим. Но крошить было нечего. Дима смотрел на качели.       – Пойдем покачаемся?       Я тоже посмотрел на них. Они качнулись сильнее, ветер, наверно. Я вспомнил, как в прошлом году упал. Было больно, ладони в кровь. Но это же давно было. Я же большой уже.       – А ты высоко качаться будешь? – спросил я.       – Не, нормально, – сказал Дима. – Давай сначала ты меня, а потом я тебя?       Я подумал. Справедливо. Он первый, потом я.       – Давай.       Мы встали со скамейки и пошли к качелям. Трава под ногами мягкая, кое-где торчат одуванчики. Я сбил один ногой, пушинки разлетелись. Мы подошли к качелям. Я потрогал цепь – она холодная, железная, в ржавчине кое-где. Сиденье шершавое, с щепками. Дима сел, ухватился за цепочки, ноги поставил на землю.       – Ну, давай!       Я встал сзади, положил руки ему на спину. Спина у него горячая через футболку, лопатки торчат.       – Поехали! – крикнул я и качнул.       Дима качнулся вперед. Цепи заскрипели – вжи-и-их. Потом назад, я поймал его спину руками и снова толкнул. Вперед-назад, вперед-назад.       – Сильнее! – закричал Дима.       Я толкнул сильнее. Он полетел выше, ноги оторвались от земли.       – Во-о! Еще!       Я разбежался немного и толкнул со всей дури. Качели взлетали все выше, цепи гремели, скрипели, Дима смеялся так громко, что воробьи с кустов разлетелись кто-куда. Солнце светило, листья шелестели, где-то далеко гудела машина, но мне было все равно. Я толкал и толкал, руки уже устали, но я не останавливался.       – Выше! Выше! Как самолет! – орал Дима.       Я рассмеялся, разбежался, толкнул изо всех сил, прям из последних, какие только были. Дима полетел вверх, высоко-высоко, прямо к солнцу. И закричал «У-у-у!»       А потом…       Потом я увидел, что качели поехали обратно, а Димы на них нет. Я не понял сначала, а потом услышал звук. Короткий такой. Глухой. Как когда арбуз падает, я один раз видел такое на базаре.       Бум.       Дима лежал на асфальте. Я замер. Руки мои были все еще вытянуты вперед, как будто я до сих пор толкал. Качели надо мной еще качались, скрипели. Я подбежал. Дима лежал на спине, раскинув руки. Глаза у него были открыты, он смотрел вверх, на листья. Дышал быстро-быстро, как собачка, когда жарко. И молчал.       – Дима? – позвал я тихо. – Дима, ты чего?       Он не ответил. Тогда я посмотрел на его подбородок и увидел... Я сначала подумал, что это сок. Ну, как вишневый компот, который бабушка варит. Красное текло по его подбородку, по шее, затекало за воротник футболки. А под головой, на асфальте, лежали камни. Белые такие, мелкие, их там много. И на них капало. Красные точки на белых камнях. Я смотрел и не мог оторваться. Крови становилось все больше. Дима дышал, а оно все текло и текло.       – Дима... – прошептал я. – Ты... ты чего?       У меня в горле вдруг защипало. Глаза стали мокрыми. Я не заметил, как заплакал. Просто слезы потекли сами, и я их даже не вытирал. Я стоял над Димой и ревел, а он лежал и смотрел на меня. Глаза у него были большие, как у котенка. Он не плакал, но хрусталики были мокрые. И смотрел он на меня не сердито. Просто смотрел, будто спрашивал: «почему так больно?» или «что случилось?». Он, наверное, сам не понимал, почему он лежит, а я стою.       – Дима... Димка... Вставай, – шептал я сквозь слезы. – Ну вставай, пойдем к маме твоей! Я больше не буду сильно...       Но он не вставал. Тут из первого подъезда выбежала тетя Нина. Она всегда там сидит, на лавочке возле подъезда, семечки лузгает и на всех смотрит. Мы ее звали «тетя Нинка-семечка». Она худая, быстрая, волосы седые собраны в пучок на затылке. Фартук у неё всегда в цветочек, карманы оттопырены, там у неё семечки, конфеты для местных мелких и, говорят, записная книжка, куда она записывает, кто во сколько пришёл и с кем ушёл. Она всё про всех знает. У кого муж запил, у кого дочь двойку получила, кто вчера поздно вернулся. Тётя Нина в курсе всех новостей раньше, чем они случаются. Мы её боялись немного. Но и уважали, потому что она всегда заступалась, если кого старшие ребята обижали. И вот она вылетает из подъезда. Я даже не понял, как она так быстро оказалась на месте. Только что семечки лузгала на лавочке, а тут уже стоит над Димой, руками всплескивает.               – Ой, батюшки! Дима! Сенечка! Что ж вы наделали!       Она подбежала, отодвинула меня, наклонилась над Димой. Руками замахала.        – Ой, крови-то, крови! Димочка, ты слышишь меня?       Дима моргнул, но не ответил. Тетя Нина подхватила его на руки. Он маленький, легкий, и понесла к подъезду. А я смотрел и думал, сейчас она всем расскажет. Всему двору. И маме моей расскажет, и Димы маме, и вообще всем. Тётя Нина-семечка, как радио, только без кнопки выключения. Дима обернулся и посмотрел на меня через плечо. Все так же – не сердито. Просто смотрел. И я увидел, что у него из глаз текло. То ли слезы, то ли просто от страха. Дверь подъезда захлопнулась. Бах. Я остался один. Качели все еще качались. Вжих-вжих, вжих-вжих. Скрипели противно, как будто смеялись надо мной. Я подошел к тому месту, где лежал Дима. На асфальте было темное пятно. И камни... белые камни стали красными. Я смотрел на них долго. Очень долго. Солнце грело голову, муха села на руку, а я стоял и смотрел.       Потом медленно-медленно пошел домой. Ноги были тяжелые, как будто их кто-то привязал к земле. Я поднялся на третий этаж. На лестнице пахло борщом, как утром, но теперь запах казался противным. Я открыл дверь своим ключом, он у меня на веревочке висел, на шее.       – Сенечка? – крикнула мама из кухни. – Ты чего так рано? Гулять надоело?       Я не ответил. Прошел в комнату, забрался на кровать, прямо в сандалиях, и накрылся одеялом с головой. Стало темно и душно. Я закрыл глаза, но все равно видел эти камни. Красное на белом.       Мама зашла через минуту. Села на край кровати, погладила по голове через одеяло.       – Ты чего, маленький? Заболел?       – Нет, – сказал я в одеяло. Голос был глухой, чужой.       – А чего тогда?       – Я спать хочу.       Мама помолчала. Потом встала, пошла к двери.       – Отдыхай. Если что – позови.       Дверь закрылась. Я лежал и думал о Диме. Представлял, как он сейчас у себя дома. Может, ему шьют ранку? Мне один раз шили, когда я палец порезал стеклом. Было больно и страшно. Я поежился от этих мыслей и зарылся лицом в подушку.                            

***

             Дима заживал долго. Я это помню по зеленке. Она была везде. На его подбородке толстым слоем, с подтеками. На футболке пятнами, которые мама его отстирывала, но они всё равно оставались бледно-зелеными тенями. На пальцах, потому что он ковырял коросту, я орал: «Не трогай, хуже будет!», а он не слушал. Врачи наложили ему швы. Четыре штуки, мне потом тетя Нина рассказала, она всё знала. Дима ходил с ними все лето, и подбородок его был похож на сшитую игрушку. Ниточки черные торчали, а вокруг зеленка. Мы во дворе играли в казаков-разбойников, в вышибалы, в войнушку, а Дима бегал и зеленка на солнце блестела, как у индейца боевая раскраска. Смотрел на него и каждый раз вспоминал тот звук и камни, красные на белом.       Я извинялся. Боже, как я извинялся. Конфеты ему таскал. Те, что мама давала на карманные расходы. «Коровку», ириски в фантиках, которые липли к зубам. Я отдавал ему свои наклейки из жвачек, караулил его у подъезда, чтобы вместе идти во двор, бегал за ним хвостиком, как та маленькая собачонка, которая вечно путается под ногами.              – Сень, отстань, – говорил Дима. – Ну всё уже, зажило.       – Ты не злишься?       – Не злюсь.       – Точно?       – Точно.       Но я не верил. Я смотрел на его подбородок, на эти черные нитки, на зеленые разводы и думал: «Как он может не злиться? Я б на его месте злился». А он брал меня за шкирку и тащил в вышибалы, орал: «Лови, Коваль!». И кидал мяч, и смеялся, и чёлка его падала на глаза, а он сдувал её и снова смеялся. Он правда не злился. Он вообще не умел злиться, кажется. Или умел, но не на меня.              А потом наступило первое сентября. Мы стояли на линейке рядом. Я в рубашке, которая колола шею, и в штанах, которые мама специально погладила. Дима в такой же рубашке, только у него ещё и галстук был дурацкий, на резинке, он его всё время крутил и дергал. Букеты у нас были огромные. У меня – гладиолусы, розовые, длинные, они казались выше меня раза в два. У Димы хризантемы, белые, с пушистыми такими цветами, как у енотов хвосты. Мы стояли и держали эти букеты, они заслоняли нам полнеба. Я повернулся к Диме, хотел сказать что-то смешное, а он уже смотрит на меня и улыбается кривовато.       – Чего? – спросил я.       – Ничего, – сказал он. – Просто первый класс уже. Дожили.       И я засмеялся. Потому что правда, дожили. Мы же ещё вчера в песочнице сидели, а сегодня уже школьники. В первом классе было круто.               Мы сидели недалеко друг от друга, на переменках носились по коридору, пока не прилетало от дежурных, и после школы вместе шли домой. Дима тащил свой портфель, я – свой, мы пинали камни, считали машины, спорили, кто круче: черепашки-ниндзя или трансформеры.       Он тогда уже начал выпендриваться с математикой. Сидит, бывало, на уроке, а сам уже вперед решает. Учительница хвалила, а он смущался и краснел. Я тогда не придавал значения. Ну, подумаешь, щёлкает примеры. Я тоже не дурак, просто медленнее. А потом, уже ближе к зиме, я заметил, что наша учительница, Анна Викторовна, часто оставляет Диму после уроков. О чём-то с ним говорит, тетрадки какие-то показывает.               – Ты чего там делаешь? – спросил я как-то.       – Да так, – отмахнулся Дима. – Задачки сложные дает. Говорит, мне в математический надо.       Я тогда даже не понял, что это значит. Математический? Как это? Это ж просто школа, мы же вместе.              А потом наступили зимние каникулы. Я катался с горки, лепил снежки, думал, что после каникул опять в школу, опять вместе. Мы встречались почти каждый день. Я, Дима, Аська и Родя. Собирались во дворе, хотя холодно уже было, щеки краснели, пальцы в варежках замерзали, но нам было всё равно. Лепили снеговиков, пока баба Зина с первого этажа не начинала орать, что мы на ее клумбы снег таскаем.       Потом шли ко мне, греться. Мама поила нас чаем с малиновым вареньем и давала сушки. Мы сидели на полу в моей комнате, разложив вокруг себя игрушки, и придумывали всякие игры. Дима строил из конструктора космические корабли и объяснял, какие там должны быть расчеты, чтобы долететь до Марса. Я слушал и делал вид, что понимаю. Родя сидел тихо, перебирал машинки и изредка вставлял свои пять копеек таким тихим голосом, что приходилось переспрашивать.       Аська, она азиатка, якутянка, мама её в школе иностранного языка работала, рисовала нам всяких драконов и воинов, тоненькими черными фломастерами, и у неё получалось так круто, что мы даже спорить переставали и просто смотрели. У Аськи глаза были узкие, тёмные, как две маслины, и когда она улыбалась, почти не разжимая губ, становилось тепло. Она стеснялась своего акцента, говорила мало, но если уж рисовала, то вкладывала всю душу.       А Родя... Родя был тихим. Незаметным таким, вечно в углу, с книжкой или машинкой. Говорил редко, зато если говорил, то по делу. И слушали его всегда, потому что он никогда не трепался попусту.       Я тогда думал: вот они, мои люди.                            Январь 2013                     И вот захожу после каникул, а Димы нет. Парта его пустая. Я сначала не понял, думал, заболел может. Подбежал к Аське.              – А где Мартынов?       Она пожала плечами, посмотрела на меня своими узкими глазами.        – Не знаю. Может, опоздал?       Но я уже чувствовал, что что-то не так. На перемене подошел к учительнице, Анне Викторовне. Она вздохнула, посмотрела на меня поверх очков.       – А Диму перевели, Сенечка. В параллельный класс, с математическим уклоном. У них программа сильнее, ему там лучше будет. Я думала, ты знаешь.              Я не знал. Выскочил в коридор и побежал на второй этаж. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Я заглянул в класс «А» – дверь была приоткрыта. И правда, сидит. За первой партой, что-то пишет, сосредоточенный такой, чёлка на глаза упала, а он не сдувает даже. Я хотел зайти, позвать, но тут прозвенел звонок, и чья-то тяжёлая рука легла мне на плечо. Я обернулся, а там дежурный, пацан какой-то строгий, в очках с толстыми линзами, смотрит на меня сверху вниз.       – Ты чего тут, мальчик? Звонок был. Иди на урок, быстро.       Я дёрнулся, хотел объяснить, но он уже подталкивал меня к лестнице, и я побрёл обратно. Я зашел в класс. Сел за свою парту. И как-то сразу всё стало по-другому. Без Димы класс будто уменьшился. Ребята, с которыми я дружил, они вроде были, но я понял вдруг, что дружил-то через Диму. Он был как клей, который нас всех держал. А без него мы рассыпались.       Остались только Аська и Родя. Ася сидела через парту от меня, вечно что-то рисовала на полях тетради. Она редко лезла в общие разговоры, но если я подходил – сразу улыбалась и откладывала фломастеры. Глаза у неё блестели, и говорила она медленно, будто каждое слово взвешивала.       – Ты чего грустный, Сень?       – Да так, – говорил я.       Она кивала, смотрела в окно и молчала. Понимала.       Родя сидел сзади. Тихий, незаметный, в очках с круглыми стёклами, которые всё время сползали на нос. Он редко поднимал руку на уроках, но если его спрашивали, отвечал так, что учительница хвалила. Мама его работала в библиотеке, и Родя вечно таскал оттуда книжки про путешествия и динозавров. На переменах он сидел в углу и читал, пока остальные носились, но если я подходил и садился рядом, он откладывал книгу и слушал.       Мы втроём теперь сидели на переменках. Я рассказывал про то, что видел во дворе, Аська показывала новые рисунки, Родя иногда вставлял что-то про динозавров или про то, как устроены облака. Вместе шли домой после школы. Сначала до нашего с Асей подъезда, а потом Родя шёл дальше один, махал нам рукой и сворачивал за угол.              Было нормально. Но не так. Не так весело, не так громко, не так. Дима теперь учился на втором этаже. Я видел его иногда в столовой или в коридоре. Он махал мне, я махал ему. Но подойти было некогда, звонки, уроки, вечно куда-то бежать. А потом у него появились новые друзья. Из его класса. Они ходили вместе по коридору, ржали над чем-то своим, толкали друг друга в плечи. Дима среди них был свой, расслабленный, улыбался той же улыбкой. Я смотрел на них и чувствовал себя чужим. Будто между нами стеклянная стена. Я её вижу, и он её видит, но сделать ничего нельзя. Во дворе тоже всё изменилось. Дима выходил гулять со своей новой компашкой. Они тусовались у других качелей, тех, что ближе к гаражам, и у других скамеек, под старым тополем. У них были свои разговоры, свои приколы, свой мяч.       Мы с Аськой и Родей играли на нашей стороне, но я краем глаза всегда следил за той компанией. Иногда мы пересекались. Я шёл в магазин за хлебом, они стояли у крыльца, курили, хотя им же нельзя, мелкие ещё. Дима кивал мне, я кивал в ответ. И всё. Он отворачивался к своим, я шёл дальше. Иногда кто-то из его новых друзей спрашивал: «Это кто?», и Дима отвечал что-то неразборчивое, я не слышал. Но чувствовал спиной, что говорят обо мне.       Один раз я проходил совсем близко, и один из его компании, долговязый пацан в кепке, вроде Семой зовут, крикнул.       – О, это тот, что тебя уронил? Че он тут шастает?       Дима что-то резко ответил, толкнул того в плечо, они засмеялись, но я не обернулся. Просто шёл дальше, сжимая кулаки в карманах. И каждый раз, проходя мимо, я смотрел на его подбородок. На бледный шрам, который уже почти зажил и был виден только вблизи. И так как-то само сошло на нет. Без ссор, без обид, без выяснений. Просто мы выросли из одной истории и не вросли в другую. Он стал Димой Мартыновым с математического, я – Сеней Ковалем из обычного класса. Мы жили в одном дворе, но в разных мирах.              А шрам у него остался. На всю жизнь. Интересно, он его видит каждое утро в зеркале? Или уже привык и не замечает? А я замечал. Каждый раз, когда видел его во дворе.