Меж двух отражений

Избавиться от Сун Цютун оказалось задачей куда более трудоёмкой, чем можно было предположить. Хоть она и съехала из его квартиры, демонстративно перебравшись в роскошный люкс одного из принадлежавших ему отелей, перевозить свои вещи она наотрез отказывалась. Её гардеробная по-прежнему ломилась от нарядов, и, судя по всему, Цютун рассматривала это как своего рода залог. — Это ни к чему, — прозвучал в трубке её самодовольный, чуть мурлыкающий голос. — Ты ещё одумаешься, дорогой. Побесишься немного, а потом на коленях будешь умолять меня вернуться. Мо Вэйюй сжал пальцами переносицу и зажмурился. Голова раскалывалась с беспощадной силой. После отказа от антидепрессантов к нему вернулись и ясность мысли, и интерес к жизни, и много чего ещё. Но расплачиваться за это приходилось жестоко: бессонницей, постоянной тошнотой и головной болью, которая временами становилась совершенно нестерпимой. Надо бы предъявить Жуфэн, что за херню они там вообще изготавливают. — Если ты сейчас же не заберёшь своё барахло, — процедил он сквозь зубы, — я вызову службу вывоза мусора, и все твои тряпки пойдут бездомным. Она не поверила. Разумеется, не поверила — фыркнула что-то пренебрежительное и сбросила звонок. Что ж, её проблемы. Зачем кого-то вызывать? Он и сам справится. Спустя полчаса Мо Вэйюй уже стоял у распахнутого настежь окна, методично очищая гардеробную. Горы дизайнерской одежды одна за другой отправлялись в свободный полёт с высоты шестидесятого этажа: платья от Шанель, жакеты от Диор, юбки от Валентино, шёлковые блузки от Гуччи, джинсы от Сен-Лорана, пальто от Макс Мары, кружевные трусики от Ла Перлы…  В созерцании тысяч — нет, сотен тысяч — юаней, парящих между небоскрёбами, обнаружилось неожиданно много умиротворяющего. Кажется, Биньань что-то говорил о медитативных практиках — так вот, это была лучшая медитация в его жизни. За одеждой последовали сумки. Вниз, рассекая воздух, одна за другой полетели «Биркин» от Эрмес — та самая, которую Цютун ждала полгода, — две сумки от Луи Виттон, какая-то ослепительно блестящая, расшитая стразами от Диор и ещё одна — классическая стёганая — от Шанель. К этому моменту Мо Вэйюй окончательно вошёл во вкус и, махнув рукой на все возможные последствия, взялся за вещи посерьёзнее: туфли от Прады, лабутены с фирменной красной подошвой, лодочки от Джимми Чу, кроссовки от Баленсиаги… Внизу к тому времени собралась изрядная толпа, с изумлением и восторгом наблюдавшая за этим внезапным дождём роскоши. Многие, позабыв про инстинкт самосохранения, бросились собирать падающие вещи, не пугаясь даже летящих вниз острых каблуков. Кто-то достал телефон и начал снимать происходящее — такое зрелище случалось не каждый день. Люди хлопали, смеялись, ловили добычу и благодарили небеса за нежданную щедрость. Одна бабка, проявив чудеса проворства, умудрилась перехватить сумку Луи Виттон быстрее своих молодых конкурентов и была такова — только её и видели, исчезла за углом с добычей под мышкой. Когда на место происшествия наконец прибыла полиция и начала оцеплять территорию, большая часть гардероба Сун Цютун уже успела благополучно разойтись по рукам. Охрана небоскрёба же, стоявшая поодаль, мечтала провалиться сквозь землю. На шум и всеобщую суматоху, вероятно увидев трансляции в соцсетях, примчалась и сама Цютун — разъярённая, готовая рвать и метать. — МО ВЭЙЮЙ!!! — закричала она. Он в этот момент стоял рядом с полицейской машиной и совершенно невозмутимо подписывал протокол. Выписали нехилый такой штраф — за нарушение общественного порядка, создание опасной ситуации и повреждение имущества, — но Мо Вэйюй слушал перечень нарушений вполуха. Голова всё ещё раскалывалась, пульсируя где-то в висках, но настроение было на удивление превосходным. — Да? — повернулся он к ней. — Ты ебанутый! — Угу. Теперь согласна на развод?  — Хуй тебе, а не развод! — выплюнула она ему в лицо. — Только через мой труп! Она ещё долго не могла успокоиться — кричала, угрожала, плакала, обещала уничтожить его всеми доступными способами. Требовала компенсацию, публичных извинений и немедленно вернуть все брендовые сумки. В ход шли угрозы судами, адвокатами и какой-то особенно страшной местью, подробности которой она, впрочем, не уточняла — видимо, и сама ещё не придумала. В общем, никто не пострадал. А если посмотреть на ситуацию с другой стороны — некоторые даже остались в несомненном выигрыше (одну такую сумку продать — можно неплохо обогатиться!). Пострадали только нервы и гордость Сун Цютун. Пожалуй, штраф того стоил.  С того самого дня между ним и Цютун началась холодная война — впрочем, никаким холодом там и не пахло. Скорее, это был непрерывный горячий конфликт интересов, который разгорался всё сильнее с каждым новым раундом. Она ни в какую не желала подписывать заявление о разводе после того, как вскрылось одно крайне неприятное для неё обстоятельство. Брачный договор, который она перед свадьбой не глядя подписала, ограничившись первыми двумя страницами, недвусмысленно гласил, что всё имущество Мо Вэйюя — от недвижимости до акций и долей в компаниях — является его личной собственностью и ни при каких обстоятельствах не подлежит разделу. В случае развода ей не полагалось никаких прав на эти активы. — Что это такое?! — возмущалась Цютун на встрече с юристами. — Я такого не подписывала! Оставалось лишь закатить глаза. Договор был составлен безупречно — без двусмысленностей, скрытых условий и мелкого шрифта. Нужно было всего лишь внимательно его прочитать. Но в то время Сун Цютун куда больше занимали свадебные платья и списки гостей. Развод застопорился. Если бы обе стороны были согласны, глядишь, за месяц бы управились. А теперь процесс грозил растянуться по меньшей мере на год. Год судов, препирательств, взаимных претензий и бесконечной бюрократической волокиты — при одной мысли об этом у него снова начинало ломить в висках. Он уже упоминал, насколько сильно у него раскалывается башка? Не говоря уже о том, что он с трудом мог припомнить, когда в последний раз нормально спал. Сон упорно не шёл, и потому он с головой погрузился в работу — только она и спасала. Контракты, встречи, стратегии, а в перерывах — возня с разводом и поиски своего Золотца. Поиски, впрочем, пока не увенчались успехом. Тот мужчина словно сквозь землю провалился, растворился в огромном городе без следа, а по имени «Ся Сыни» предсказуемо никого найти не удалось. Оно было выдуманным, не иначе. Мо Вэйюй пообещал себе, что займётся этим всерьёз, когда история с Сун Цютун наконец закончится, и, если потребуется, задействует не только связи, но и куда менее законные способы поиска.  Он найдёт его. Чего бы это ни стоило. В какой-то момент, устав от бесконечных судебных разборок, перепалок и взаимных претензий, Мо Вэйюй решил зайти с другой стороны и спросил Цютун напрямую: — Сколько ты хочешь? — Что? — Сколько тебе надо, чтобы ты согласилась на развод? Сун Цютун замерла на мгновение, а затем невинно захлопала длинными ресницами — медленно, как бабочка крыльями, — и театрально вздохнула, прижав ладонь к груди: — Мне не нужны деньги, дорогой. Мне нужен ты. — Цютун. — Я хочу сохранить наш брак! Разве это так трудно понять? Мо Вэйюй тяжело вздохнул, с трудом сдерживая раздражение. — Рано или поздно мы всё равно разведёмся, — произнёс он, стараясь говорить ровно. — Для тебя будет куда выгоднее, если это произойдёт раньше. Так что — сколько? Она обиженно поджала губы, и в глазах её блеснуло что-то острое. А затем — внезапно улыбнулась: — Перепишешь на меня фонд Костяных бабочек? — Совсем ёбнулась? Её улыбка тут же померкла, уступив место холодному выражению. — Либо так, либо никак. — Замечательно, — сухо резюмировал он. Договориться по-хорошему не вышло. На меньшее она не соглашалась ни под каким предлогом — не помогали ни огромные чеки, ни давление, ни угрозы. Адвокат Сун Цютун оказался крепким орешком — откуда она его выкопала, оставалось загадкой, но интересы своей подопечной он защищал остервенело. В какой-то момент они даже попытались оспорить брачный договор, утверждая, что Цютун подписала его по незнанию и едва ли не под принуждением. К счастью, юристы Мо Вэйюя тоже были не лыком шиты и довольно быстро свели эти доводы на нет. Но осадок остался — судебные заседания всё больше напоминали фарс, личные разговоры с Цютун не приводили ровным счётом ни к чему, и Мо Вэйюй продолжал ломать голову, как бы провернуть это дело побыстрее и с наименьшими потерями. Пока проблема с разводом не решилась сама по себе — если, конечно, это можно было так назвать. В его квартиру уже второй раз за месяц заявилась полиция. И если в первый визит у них действительно имелся повод, то теперь оставалось лишь гадать, в чём же на этот раз он умудрился провиниться. — Господин Мо, верно ли, что вы выкидывали вещи госпожи Сун из окна двенадцатого ноября? — монотонно спросил полицейский, сверяясь с протоколом. К чему эти вопросы? Штраф был выплачен, инцидент исчерпан. — Да, было дело. Следующие слова прозвучали ещё суше: — Верно ли, что госпожа Сун упоминала, что будет согласна подписать заявление о вашем разводе, — зачитываю дословно, — «только через мой труп»? Мо Вэйюй нахмурился. Ситуация начинала принимать опасный оборот. — Я буду говорить только в присутствии моего адвоката. Полицейский и бровью не повёл. — Как пожелаете. Господин Мо, вы задержаны по подозрению в убийстве госпожи Сун Цютун. Вы имеете право хранить молчание, всё сказанное вами может использоваться против вас в суде. Стоп. Что? Убийстве?! Это что же, Сун Цютун мертва? Картина прояснилась позже, когда в дело вступил адвокат и принёс материалы, разложив перед Мо Вэйюем глянцевые снимки с места происшествия. Труп Сун Цютун был обнаружен на том самом месте, где когда-то и валялись её брендовые шмотки — если это вообще можно было назвать трупом. Судя по фотографиям, по тому кровавому месиву, что осталось после падения с такой высоты, узнать его супругу было довольно сложно. Её определили по татуировке бабочки на лодыжке, а потом перепроверили ДНК и отпечатки пальцев, оставленные в комнате отеля. Сомнений не было — это была Сун Цютун, сбросившаяся, блядь, с террасы его дома. Из всех возможных сценариев развития событий этот был самым идиотским. Нет, Мо Вэйюй, конечно, подозревал, что она ёбнутая, но чтоб настолько… Во всей этой истории с самого начала было непонятно только одно — нахуя, а главное — зачем? Она ведь могла получить от него любые суммы — в разумных пределах, разумеется. Однако она не захотела денег. И упёрся же ей этот брак! Но даже это не объясняло мотива самоубийства — для него попросту не было повода, Сун Цютун слишком любила себя. А вот для её убийства повод был, да ещё какой. Полиция, разумеется, сложила два и два: сброшенные вещи — и её тело. Причинно-следственная связь получалась прямой, и заявлять о своей невиновности становилось несколько затруднительно. Вот только этот достопочтенный не убивал свою жену! Ни одну из них, прошу заметить — как бы подозрительно ни звучала гибель уже второй супруги. Да и если бы он даже захотел её убить, то уж точно придумал бы способ поизощрённее (сварить в кипятке, например) — и уж точно бы об этом никто не узнал. Неужели они серьёзно думают, что он, Мо Вэйюй, человек, выстроивший империю на пепле собственного прошлого, мог бы так глупо и вульгарно выдать себя?  Конечно, в этой жизни он не был безгрешен — по его вине погибло много людей в пожаре в приюте, и он ускорил смерть собственного отца. Но к смерти Сун Цютун он был непричастен. Чего же она добивалась этим своим последним выпадом?  Мо Вэйюю смутно верилось, что она готова была пожертвовать собой лишь ради того, чтобы насолить ему. У неё ведь не было других проблем (вроде бы). Или были — кто теперь разберёт? Может, она действительно тронулась умом, и последние недели жила в каком-то своём горячечном мире?  А может, её и впрямь кто-то сбросил с этой террасы, пытаясь повесить убийство на него? Недоброжелателей у Мо Вэйюя хватало. На террасу, с которой упала Сун Цютун, вёл отдельный вход, и теоретически попасть туда мог любой, у кого имелся ключ. Все свои ключи Цютун ему вернула, вот только не факт, что у неё не осталось копий. Она была женщиной предусмотрительной.  При обыске его квартиры криминалисты обнаружили на террасе следы её недавнего пребывания: недопитую бутылку вина и бокал с отпечатками её пальцев. И вот тут-то всё выглядело весьма сомнительно. Даже если допустить эту безумную сюрреалистическую идею — что Сун Цютун тайно пробралась на его террасу, чтобы попить дорогого вина и в гордом одиночестве полюбоваться на звёзды, — зачем ей это понадобилось? У неё что, других мест не было — отелей там, ресторанов? А потом, недолго думая, перелезла через ограждение и сиганула вниз?  Вы вообще видели это ограждение? Высоченное, из кованого металла и стекла, через него ещё попытаться перелезть надо было. Нет, здесь определённо что-то не складывалось в единую мозаику.  Гораздо логичнее, проще и удобнее для следствия было предположить, что Сун Цютун явилась к Мо Вэйюю в тот вечер, чтобы позлить его, спровоцировать очередной скандал, а тот, таки-разозлившись, схватил бедняжку и сбросил с небоскрёба.  М-да, ситуация вырисовывалась абсурдная донельзя. Впрочем, у полиции не было никаких прямых доказательств его причастности к смерти супруги. Ни отпечатков его пальцев на её одежде, ни следов борьбы в квартире, ни свидетелей. Его помощник, господин Лю, был допрошен отдельно и подтвердил под протокол, что господин Мо весь вечер находился дома и никуда не выходил.  Никаких камер внутри квартиры установлено не было, в коридорах на его персональном этаже камеры тоже отсутствовали, как и на террасе. Охрана небоскрёба лишь подтвердила, что госпожа Сун действительно появлялась на входе в тот вечер, и была она одна — нервная, взвинченная, но одна. За недостатком улик Мо Вэйюй был отпущен под залог. Несмотря на то что полиция публично признала случившееся самоубийством, расследование не закрыли, а тело Цютун ещё несколько дней проверяли на наличие веществ, возможно повлиявших на её волю и сознание. Однако лабораторные анализы оказались чисты — ни ядов, ни наркотиков, ни даже алкоголя, хотя бутылка вина на террасе свидетельствовала об обратном.  Смерть была установлена однозначная: множественные травмы, несовместимые с жизнью, полученные в результате падения с высоты. И только когда все возможные экспертизы были исчерпаны, её бедное тело наконец передали кремации. Как и следовало ожидать, пресса не могла пройти мимо столь громкой истории. Мо Вэйюя обвиняли во всём сразу: в жестокости, абьюзе, психологическом насилии, доведении до самоубийства и ещё десятке грехов. В соцсетях люди требовали его немедленного ареста, призывали бойкотировать его благотворительные проекты, писали посты о системном угнетении женщин и безнаказанности богатых мужчин. К обсуждению подключились общественные активисты, блогеры, знаменитости и различные движения по защите прав женщин. Каждый считал своим долгом высказать мнение. А всё потому, что в сети появилась статья малоизвестной журналистки Му Яньли. Вторая жена, не дожившая до годовщины. Слишком много совпадений вокруг миллиардера Мо Вэйюя? Дорогие читатели, приготовьтесь — сценарий кровавого триллера происходит в реальной жизни, прямо под носом у добропорядочной общественности! Речь пойдёт о загадочном и смертельно опасном миллиардере Мо Вэйюе, основателе гостиничной империи «Ушань», чьи руки оказались по локоть в крови собственных жён. Его вторая супруга, красавица Сун Цютун, трагически и при крайне подозрительных обстоятельствах завершила свой земной путь. Официальная версия, подброшенная нам полицией под давлением адвокатов господина Мо, — банальное самоубийство. «Сбросилась с террасы небоскрёба»! Но только вдумайтесь: первая жена не прожила с ним и года. А ребёнок? Где он теперь? Вырос в приёмной семье! Разве так поступает любящий муж, скорбящий по рано ушедшей супруге?  И вот теперь — Сун Цютун. Тоже года не протянула в золотой клетке. Была выброшена на улицу, как и остальная её ненужная одежда! Случайность? Или чудовищная закономерность? По иронии судьбы покойная Сун Цютун, чьё разбитое тело нашли на брусчатке элитного комплекса, работала в принадлежащем Мо Вэйюю благотворительном фонде «Костяные бабочки». Да-да, в том самом заведении с трогательным названием, которое якобы «помогает женщинам и спасает их от насилия». Какая отвратительная насмешка! Женщина, посвятившая себя спасению других из паучьих лап абьюзеров, сама превратилась в жертву. И кого? Того самого человека, который финансирует эту борьбу! От одного названия «Костяные бабочки» теперь мороз по коже. Бабочка, как мы помним, была вытатуирована на лодыжке несчастной Сун Цютун. Именно по этой татуировке опознали её останки, превратившиеся после падения с небес в кровавое месиво. Это что, зловещее предзнаменование? Как так вышло, что тиран и, не побоимся этого слова, возможный серийный убийца заправляет благотворительностью? Пока господин Мо Вэйюй откупается гигантскими залогами и прячется за спинами дорогих адвокатов, общественность должна бить во все колокола! Страшно представить, сколько ещё «костяных бабочек» появится в коллекции этого человека, прежде чем правосудие наконец перестанет закрывать глаза на происходящее. Сун Цютун пришла в фонд, чтобы спасать других, но кто спас её саму? Никто — потому что главный хищник сидел в кресле директора. Мы требуем справедливости!  Дочитав статью, Мо Вэйюй невольно усмехнулся. Усмешка, впрочем, вышла горькой. Сун Цютун — жертва? Будь эта Му Яньли знакома с ней хотя бы неделю, подобные формулировки вряд ли пришли бы ей в голову. Он — серийный убийца? Просто смешно. Но если отбросить дешёвую драму, оставался неприятный факт: обе его жены действительно умерли слишком рано. Ему уже самому становилось не по себе от этой закономерности.  И откуда сюда просочилась информация о его сыне? О существовании ребёнка знали немногие, однако каким-то образом Му Яньли удалось раскопать этот факт и подать в наиболее выгодном для себя свете. Нетрудно было представить, какой эффект это произведёт на публику. Да и кто вообще такая эта Му Яньли, чьё имя ещё вчера никому ничего не говорило? Обычная журналистка? Что-то подсказывало Мо Вэйюю, что всё не так просто. Такие публикации не возникают просто так. Кто-то явно подтолкнул её в нужную сторону и снабдил нужными сведениями. Оставалось понять — кто именно и зачем. И выяснить это Мо Вэйюй собирался любой ценой. *** Утром Мо Жань снова наткнулся на новости о вчерашнем самоубийстве. Интернет словно сошёл с ума — куда ни ткнись, всюду попадались публикации на эту тему, от сухих полицейских сводок до откровенно безумных теорий заговора. Впрочем, возможно, дело было не в интернете, а в алгоритмах, которые после пары прочитанных статей решили, что именно это интересует его больше всего. Однако ничего по-настоящему нового в этих материалах не было. С момента трагедии прошло слишком мало времени, и даже вездесущие журналисты ещё не успели толком накопать подробностей. Поэтому большинство публикаций пересказывало одни и те же известные факты, разбавляя их домыслами и предположениями.  Как и следовало ожидать, за завтраком разговор не мог не затронуть случившегося. Тётя Ван как раз колдовала у плиты, варя кофе в старой медной турке, а дядя Сюэ раскрыл свежекупленную газету. Пробежав глазами первую полосу, он заметно помрачнел. Сюэ Мэн сидел за столом напротив — сонный и помятый после вчерашней попойки, — и, морщась, втягивал травяной настой. Мо Жань же уплетал баоцзы с мясом.  — Жань-эр, ты слышал, что случилось с Сун Цютун? — нахмурившись, обратился к нему дядя Сюэ. Мо Жань перестал жевать и, отложив булочку обратно в тарелку, поднял взгляд. — Да, ещё вчера, — ответил он, и лицо его тут же стало серьёзным. Мысль о том, чтобы позвонить отцу, возникла ещё тогда в автобусе, но была быстро отброшена. Не настолько уж они были близки. Да и проблем у того сейчас наверняка и без его звонков хватает — полиция, адвокаты, репортёры у порога.  Нет, Мо Жань, конечно, не верил, что отец был причастен к смерти Сун Цютун. Но так ли хорошо он его знал? И хотел ли знать правду? Да и вообще, что сказать человеку в такой ситуации?  «Прими мои соболезнования»?  «Ты в порядке?»  «Это ты её убил?»  На это Мо Жань лишь мысленно усмехнулся. И если так подумать — какое Мо Жаню было до неё дело? Они виделись-то от силы несколько раз — на празднике середины осени, на свадьбе отца (Мо Жань появился чисто из вежливости, не пробыв там и нескольких часов), на его выпускном (тут уж они заглянули чисто из вежливости, вручив ему конверт и исчезнув в толпе). Сун Цютун ему никогда особо не нравилась, хоть и была, бесспорно, очень красивой. Может, это было что-то на подсознательном — раздражение, что отец нашёл такую… замену его матери.  Но в любом случае, чего бы он к ней ни испытывал, она точно не заслуживала смерти. Тем более — такой. Тишину разбил голос тёти Ван, которая как раз снимала турку с плиты: — А что произошло? Дядя Сюэ тяжело вздохнул, сворачивая газету: — Было найдено её тело. Пишут — сбросилась с небоскрёба, с их террасы. — Ох, — тётя Ван ахнула и чуть не выронила держащую в руках чашку. — Такая молодая была! Господи, как же так? — Это кто? — ожил вдруг Сюэ Мэн, отрываясь от чая и поднимая ещё не совсем проснувшиеся глаза. — Супруга моего отца, — ответил Мо Жань и, секунду помедлив, добавил: — Ну, была. До вчерашнего дня. — Неудивительно, — язвительно отозвался Сюэ Мэн. — Твой папаша с ебанцой, с таким долго не проживёшь. — Мэн-эр! — тут же одёрнул его Сюэ Чжэнъюн, метнув строгий взгляд. — А что? Неправда, что ли? Мо Жань невольно усмехнулся. Ему бы обидеться, но Сюэ Мэн оставался Сюэ Мэном.  Дядя с тётей тем временем обменялись долгим взглядом поверх его головы. — Думаете, это правда? — тихо спросила Ван Чуцин, присаживаясь на край стула. Сюэ Чжэнъюн ответил не сразу. Он снова вздохнул и потянулся к чашке с остывшим чаем. — Пока рано делать выводы. Слишком мало известно. — А что ещё пишут? — Ещё расследуют. — То есть вообще ничего не известно? — Практически ничего. Одни домыслы. Мо Жань молча слушал этот разговор, потом поднялся и вышел в коридор. Там, опустившись на корточки, он начал натягивать кроссовки. — Ты куда? — донёсся из кухни голос Сюэ Мэна. — К Ши Мэю, — отозвался Мо Жань, не оборачиваясь, завязывая шнурки. — Он просил меня помочь пересадить цветок. — А-а. Ну, передавай мои соболезнования. — По поводу чего ещё? Сюэ Мэн растянул губы в ухмылке: — По поводу цветка, естественно. С твоими руками он долго не протянет. — Иди на хрен, — беззлобно бросил Мо Жань и вышел за дверь. *** Дома у Ши Мэя было… странно. Слишком чисто. В прихожей стоял какой-то запах стерильности, а вокруг царил такой безупречный порядок, что становилось не по себе. Совершенно неуютно.  А когда он зашёл в комнату с растениями, тёплый влажный воздух ударил в лицо так резко, что Мо Жань невольно отшатнулся. — Твою ж… Он закашлялся, прикрывая нос рукавом. В горле мгновенно запершило от густой смеси цветочных ароматов. — Ты тут тропики устроил? — просипел он, проморгавшись. Ши Мэй появился в дверном проёме позади, прислонившись плечом к косяку, и слегка улыбнулся — мягко, снисходительно: — Ты преувеличиваешь. Преувеличивает? Да тут дышать нечем было!  Повсюду, куда ни кинь взгляд, стояли горшки. На полу, на подоконниках, на специальных стеллажах, уходящих под самый потолок. Растения свисали длинными гибкими лианами, распускались огромными, вызывающе яркими цветами самых невероятных оттенков — от глубокого пурпурного до ядовито-алого. Мо Жань огляделся. — Ну у тебя тут и рассадник, — выдохнул он. Ши Мэй подошёл ближе, провёл пальцами по широкому листу какого-то растения — тёмно-зелёному, с восковым отливом — и на его губах появилась отстранённая полуулыбка. — Только самые редкие экземпляры. Он повёл Мо Жаня по комнате, и это можно было бы назвать экскурсией, если бы не странное чувство, закравшееся под рёбра где-то на третьем растении. Ши Мэй называл каждое — длинными заумными названиями на латинском, звучавшими как заклинания. — Строфантус гратус, — говорил он, указывая на вьющееся растение с нежными розоватыми цветами. — Хойя империалис. Адениум обесум. Церопегия вуди. Аконитум напеллус. Бругмансия суавеоленс — этот особенно красив, когда цветёт по ночам. Мо Жань переводил взгляд с одного соцветия на другое — махрового, колокольчатого, остроконечного. Он не удивился бы, если бы половина из них оказалась ядовитой.  Нет, он был почти уверен. По сравнению со всем этим великолепием простой гибискус показался обыкновенным и даже скучным — всего лишь куст с красными цветами. — Слушай, да ему ещё лет пять можно было спокойно сидеть в этом горшке, — заметил Мо Жань, оглядывая растение. — Нет, ему уже тесно. Ты просто не видишь корневую систему. Ши Мэй вышел и вернулся с новым горшком — и вот тут у Мо Жаня действительно отпала челюсть. Это была громадина. Таких огромных горшков он, кажется, не видел нигде, кроме улицы — туда обычно сажали пальмы у парадных входов. — Ты серьёзно? — вырвалось у Мо Жаня. — Туда ж мешков десять земли уйдёт. И ради чего? Ши Мэй никак не прокомментировал это, лишь поставил горшок на пол с тяжёлым стуком и, отряхнув руки, сказал: — Помоги мне перенести землю. В чулане три мешка. Хватит пока. Под чётким руководством Ши Мэя Мо Жань заполнил новый горшок землёй, высыпая грунт слоями, разрыхляя. А когда они принялись доставать гибискус из старого, дело дошло чуть ли не до драмы. — Он очень хрупкий, так что держи за ствол бережно. Не сжимай. Поддерживай снизу, чтобы не повредить корни. Не тяни, а подкапывай аккуратно, по кругу. Вот так… осторожнее. Ладони Ши Мэя, холодные — чуть ли не ледяные, — касались рук Мо Жаня, направляя, поправляя. Когда-то от таких прикосновений у него сердце пускалось вскачь. Теперь же они не вызывали ничего — лишь влажная земля неприятно ощущалась под ногтями. Между делом, не поднимая головы, Ши Мэй вдруг произнёс тихо: — Слышал про госпожу Сун. Соболезную. Мо Жань угукнул, не отвлекаясь от работы. — Когда будут похороны, тебе бы стоило на них сходить, — продолжил тот. — Да меня её смерть как бы не особо касается, — перехватив ствол поудобнее, пожал плечами Мо Жань. — Я видел её всего пару раз в жизни. — Всё равно. Считай, родственница, — мягко, но настойчиво повторил Ши Мэй, не глядя на него. — Пф. Впрочем, несмотря на весь театр, управились они довольно быстро. Гибискус не пострадал.  Они как раз закончили утрамбовывать последний слой, когда Мо Жань, отойдя к раковине на кухне, принялся вымывать землю из-под ногтей — та не поддавалась, забиваясь глубоко и оставляя тёмные ободки. В этот момент почти неслышно вошла мать Ши Мэя. Мо Жань поднял глаза и встретился с ней взглядом — тёмным, непроницаемым. Она была женщиной неразговорчивой, с прямой спиной и лицом, на котором редко проступали эмоции. Обычно она не слишком его жаловала. — Здравствуй, А-Жань, — произнесла она приятным, даже тёплым голосом, что было непривычно. — Пообедаешь с нами? Мо Жань замер, забыв о кране. Такого не было ни разу за все годы знакомства. Он бросил быстрый взгляд на Ши Мэя — тот стоял чуть поодаль, вытирая руки полотенцем, и коротко кивнул — мол, соглашайся. — Здравствуйте, тётя Му, — Мо Жань поспешно выключил воду и выпрямился. Отказываться было неудобно. — С удовольствием. *** Чу Ваньнин не понимал, почему потворствует всему этому. Он не собирался сближаться с кем-либо — и уж тем более не с ним. В пятницу трусливо сбежал от Сюэ сразу же после первого бокала, едва тот начал своё: «Не появился ли у тебя кто на горизонте?» и «Не надумываешь ли жениться?». Сослался на головную боль — и ведь даже не солгал. Выходные прошли неприглядно, серой чередой — разработка нового проекта, помощь магистранту, который, кажется, и сам не понимал, чего хочет, чтение статей и проверка отчётов. И всё же вот он, сидит в своём кабинете после проведённого дополнительного занятия одному настырному студенту, и слушает его истории о летней поездке. Как будто ему было до этого дело. — …и вот представьте: сидите вы на веранде, перед вами сад камней, и тишина такая, что слышно, как бамбук шелестит, — Мо Жань говорил увлечённо, даже чуть подавшись вперёд, и на его щеках проступали те самые ямочки, от которых у Чу Ваньнина внутри что-то предательски сжималось. Того давно следовало выпроводить. Ещё двадцать минут назад. Ещё в тот момент, когда Мо Жань, вытащив из рюкзака до боли знакомый контейнер, сказал: «Может, выпьем чай? Я тут кое-что приготовил, вы такого точно не пробовали».  Чу Ваньнин не понимал, почему согласился. Почему продолжал поглядывать на эти милые ямочки на щеках. Почему от одного его вида сводило дыхание, а приготовленные сладости согревали сердце. Почему этот студент вообще к нему привязался. — Это вагаси. Я пробовал такие, когда был летом в Японии, и мне стало интересно приготовить их самому, — с жаром рассказывал Мо Жань, пододвигая к нему небольшие золотисто-коричневые пирожные. Чу Ваньнин почувствовал себя до крайности неловко. — Их делают с разными начинками в зависимости от времени года. Я добавил туда каштан. Попробуйте, у нас таких не найти. Ну, может, и можно найти, но не такие… Чу Ваньнин едва заметно улыбнулся и аккуратно взял одно пирожное, откусывая небольшой кусочек. Оно оказалось мягким, с нежной начинкой, и оставляло лёгкую сладость на языке. — Неплохо. Но не так сладко. — В этом и особенность японских сладостей. Они не приторные, их вкус раскрывается постепенно… Тогда Мо Жань и принялся рассказывать обо всём, что видел в Японии. Про Киото и храм Киёмидзу-дэра, про природу, про оленей в Наре… «Они там ходят прямо по улицам, и если поклониться, они кланяются в ответ и ждут угощение! Честное слово!» О том, как заблудился в Осаке в каком-то квартале и два часа искал выход. Как пробовал шарики из теста с осьминогом. «Вы бы, наверное, не оценили — они поливаются каким-то невозможным количеством соуса. Но мне понравилось!» Чу Ваньнин слушал и ловил себя на том, что… ему интересно.  Почему ему интересно? Почему от голоса Мо Жаня приятно сосало под ложечкой, будто внутри разливалось что-то тёплое, тягучее? На самом деле он догадывался, почему. Но ответ его не устраивал. Потому что испытывать чувства к своему студенту было верхом недопустимости. Да ещё и к кому — к первокурснику, чуть ли не вчерашнему школьнику! К племяннику Сюэ Чжэнъюна, в конце концов! Можно было найти тысячу причин против и ни одной хорошей — за. Но глупому сердцу не запретишь. Да, Чу Ваньнин. Так низко в своих глазах ты ещё не падал. — Моя мама любила Японию, — голос Мо Жаня вдруг стал тише. — Даже ездила туда один раз выступать, представляете? Дядя рассказывал, что это был какой-то фестиваль. Она танцевала в белом платье и с длинными лентами, они разлетались, как крылья цапли. Все, кто видел, были в восторге — даже японские зрители. Мо Жань невесело усмехнулся, опуская глаза. — Ну… со слов дяди. Сам-то я расспросить её не мог, конечно. Повисла неловкая пауза — вязкая, как сироп. Чу Ваньнин чувствовал, что надо что-то сказать, и одновременно — что любые слова покажутся лишними. Но молчание затягивалось, и он, сам не понимая, зачем, спросил: — Что случилось с твоими родителями? Вопрос, который давно напрашивался. Который он гнал от себя, боясь, что тогда все его опасения подтвердятся. Ведь пока чего-то не знаешь — можешь спать спокойно, без переживаний и мук совести. Но ведь не спросить сейчас было бы некрасиво? Кого он обманывал. — Так вы не знаете? — Мо Жань поднял на него глаза, в которых читалось настоящее удивление. — Дядя не рассказывал?.. Мама умерла при родах. Он задумчиво провёл пальцем по чашке. — Меня ещё удалось спасти, а её — нет, — вздохнул он. — Жань-эр — это имя дала мне она. Дядя говорил, она хотела, чтобы я жил ярко. Чтобы не тлел, как уголёк, а горел — в полную силу, как она сама горела на сцене. Это было как её напутствие, понимаете? — Соболезную, — Чу Ваньнин отвёл взгляд и сам почувствовал, насколько сухо и недостаточно это прозвучало. Он не привык утешать людей. — А отец… — Мо Жань пожал плечами. — Скажем так, у него давно своя жизнь, в которой мне нет места. Мы не общаемся. Его это не интересует.  Не интересует.  Не должно интересовать!  Чу Ваньнин думал — надеялся! — что на этом тема будет закрыта. Но к его удивлению, Мо Жань продолжил: — Он миллиардер. Год назад женился вновь. А недавно его жена покончила жизнь самоубийством — вы, наверное, уже слышали в новостях? — Не слышал. Сочувствую. Не слышал. Потому что он не смотрит новости. Тот информационный вакуум, в который он порой погружался, многих приводил в недоумение. — Да я почти её не знал, — Мо Жань мотнул головой. — Но всё равно… стрёмно, конечно. Снова молчание. Ему надо было что-то сказать?..  Чтобы как-то сгладить неловкость, ему пришло на ум только: — Я тоже не знал своих родителей. И даже каких-либо родственников. Так что это здорово, что у тебя есть такие дядя с тётей. Мо Жань сразу же вскинулся. — Вы выросли в детском доме? Чу Ваньнин помедлил с ответом. — Не совсем. Меня нашли у ворот монастыря. Один из даосов взял надо мной опеку. — Неужели вы выросли в даосском монастыре? Вот это да! — в голосе Мо Жаня звучало неподдельное изумление. — В строгости и согласии с Дао, — кивнул он. Перед глазами на мгновение пронеслись моменты его детства — и от них, как всегда, потянуло холодом. Чтение текстов на рассвете, медитации до онемения ног, ритуалы. И ненавистная уборка — постоянное подметание каменных дорожек, мытьё полов, протирание статуй.  Чу Ваньнин не любил вспоминать об этом. Как и о том, почему он ушёл из монастыря. Покинул его, как только выпала возможность, и с тех пор ни разу не возвращался.  Ни разу не хотел. — Теперь понятно, почему вы такой… немногословный. Чу Ваньнин нахмурился. Не произнесённое слово «холодный» так и повисло в воздухе — невысказанное, но оттого не менее отчётливое. Без сомнений, жизнь в монастыре повлияла на его характер. Наставник Хуайцзуй учил скрывать чувства, относиться ко всему если не с равнодушием, то хотя бы со спокойствием и невозмутимостью.  «Эмоции — рябь на воде». И где теперь его хвалёная невозмутимость? Где последние остатки спокойствия? Почему внутри всё так и тянет, и скребёт от новых, доселе незнакомых чувств, от которых ни отмахнуться, ни спрятаться? Эти посиделки точно пора было прекращать. — Вы не слишком ли задержались, студент Мо? — Чу Ваньнин резко выпрямился, и голос его зазвучал сухо, по-профессорски, не оставляя места для возражений. — Если у вас больше нет дел, это не значит, что их нет у меня. — Ну подождите, — Мо Жань тут же придвинулся ближе, будто собираясь коснуться его — пальцами тронуть рукав или плечо, — но в последний момент одёрнул себя, сжав руку в кулак на колене. — Вы ещё не допили чай. Совсем чуть-чуть осталось. Расскажите о себе что-нибудь ещё. Как вы пришли к преподаванию? Почему выбрали прикладные науки? — Как-нибудь в другой раз. Собирайтесь. Чу Ваньнин почти мог различить разочарованный вздох — Мо Жань не вздохнул вслух, но плечи его едва заметно опустились, и ямочки на щеках пропали. Но он ничего не мог с собой поделать. Излишняя откровенность, совершенно ненужные разговоры о личном — такое не доводит до добра. Мо Жань поднялся — медленно, нехотя, словно надеялся, что его окликнут в последний момент. Не окликнули. Он сгрёб со стола вещи, убрал их в рюкзак, застегнул молнию — каждый звук слишком громкий в повисшей тишине. В дверях обернулся: — Спасибо за чай, учитель. — До свидания, студент Мо. Дверь мягко закрылась, и Чу Ваньнин остался один. В кабинете ещё пахло сладостями, и этот запах, казалось, пропитывал собой всё пространство, чтобы ещё долго напоминать: он был здесь. Сидел рядом. Улыбался. Смотрел. Чу Ваньнин зажмурился. Такого больше не должно было повториться. *** Уважаемый господин Мо, Настоящим уведомляем Вас о том, что церемония прощания с госпожой Сун Цютун состоится 26 ноября, в 11:00, в Восточном траурном зале (ул. Цинхэ, 47, павильон Хризантем). Ввиду деликатного характера мероприятия прессу и посторонних лиц просят воздержаться от посещения. С уважением, Секретариат по организации похоронной церемонии — Какого?.. Мо Жань несколько секунд в недоумении смотрел на письмо, пытаясь понять, откуда организаторы взяли адрес его электронной почты. От отца?  И почему его вообще позвали? К слову, с отцом он до сих пор никак не связался.