Сильнее смерти

Отдых. Как странно звучит это слово в его нынешних реалиях. Оно чужое, выпрошенное из какой-то другой жизни, где могли бы быть мягкие диваны, горячий чай и покой. Без звона наручников, пролетающих мимо пуль и отголосков взрывов. Здесь тишина другая. Мёртвая. Холодное железо давит на шею и запястья, впиваясь в кожу невесомой, но невыносимой тяжестью. Подстреленное ухо ноет какой-то глубокой, внутренней болью, пульсируя в такт сердцу, напоминает о прошедших событиях, но Олег её игнорирует. Хоть иногда к ней примешивается странный, едва уловимый звон. Или это просто ветер гуляет за окном решётки? Но Олег об этом почему-то не думает. В голове беспросветный штиль, кажется, все мысли оттуда насильно вытеснили чужие руки. Пустота, вылизанная до идеала, будто всё содержимое вырвали с корнем и выбросили ненужным мусором. И злости нет, страха и тем более. И в этом затишье почему-то хорошо. Он даже не пытается вспомнить, как здесь оказался. Олег улыбается. Губы растягиваются в улыбку сами собой, неконтролируемо. Она выходит кривой из-за запёкшейся крови в уголке рта. Это оскал человека, который так долго нёс непомерный груз, что, наконец рухнув, испытывает не боль, а сладкое облегчение. Несколько минут спокойствия ощущаются почти инородно, но Волков позволяет себе расслабиться, опустить плечи и впервые не думать ни о чём. Ни о том, что будет дальше, ни о том, как он будет выбираться отсюда. Ни о том, где там… Серёжа. Имя вспыхивает в голове слабым отсветом и гаснет, не успев разгореться. Не потому что забыл. Просто сейчас нет сил даже на беспокойство. Сердце на секунду сбивается с ритма, пропускает удар, но тут же выравнивается, возвращаясь в спасительное ничто. — Чё ты лыбу давишь, животное? — грубый ботинок издевательски толкает его ногу с показным пренебрежением. Олег даже не вздрагивает. Металл звякает, отзываясь где-то в груди тоскливым скрежетом, но взгляд Олега остаётся расфокусированным. Волков смотрит куда-то сквозь, не на конвоиров, не в небольшое окошко, за которым всё ещё кипит городская жизнь. Никаких чувств чужие слова не вызывают. Никогда не вызывали. А сейчас тем более. — Половину города со своим дружком взорвал, и весело ему… — глумится второй. — Вот же психопат. Олег улыбаться не перестаёт. Такие они идиоты. Мелкие, шумные, как назойливые мухи. Мельтешат за стеклом его безразличия, жужжат, бьются о пустоту, пытаясь достать. Только до него не достучаться. Где-то там, в самой дальней части сознания, дремлет зверь. Олег это чувствует смутно, на интуитивном уровне: он потом сорвётся. Беззвучно, может быть, даже на того, кто пять пуль в него всадил. На того, ради кого всё это и затеял. На того же, кто и прохерил всё задуманное. Злость на весь мир пока спит, но не исчезает, это Волков знает точно. Она просто притупилась, свернулась где-то под кожей, греясь о холодное железо оков. Она ждёт. И когда проснётся, земля, наверное, содрогнётся. — Сдохнешь в этой тюряге так же, как твой дружок. Поплатишься за всё, — в противном голосе звучит усмешка. Как же смешно слушать их нелепые речи. О каком ещё дружке речь? У Олега на всю жизнь был один единственный друг — Разумовский. Тот, с кем они от воспиталок прятались по углам, деля одну булку на двоих, тот, кого драться учил, вкладывая в удары всю свою нерастраченную нежность. Тот, кого он… Но Разумовский жив непременно. Не может быть иначе. Потому что если это не так, то зачем тогда это всё? Какой смысл в этой пустоте, в оковах на шее, в пяти пулевых, если Серёжи… нет? Мысль обжигает, точно раскалённое железо. На секунду вата в голове расступается, и Олег чувствует, как внутри что-то обрывается, падает в ледяную бездну переживаний. Но зверь ещё спит. Он лишь ворочается, и от этого движения по телу проходит из последних сил сдерживаемая дрожь. Дыши, Волков. Дыши. Он жив. Не смей даже думать иначе. — Страшно смотреть было на эту собаку рыжую, хоть и заслужил всё равно, — голоса теперь звучат фоном, конвоиры уже переговариваются между собой и не обращают на Олега внимания. — Ничего не страшно. Если бы я там на месте Грома был, я бы от этого Разумовского живого места не оставил! — в громком басе плещется какая-то липкая, ужасающая жестокость. — Не мучился почти, ещё легко отделался. А надо бы как следует его… Чужие слова врезаются в тишину сознания. Шестерёнки в голове Волкова против его воли начинают крутиться слишком интенсивно. Скрежещут, заедают, прокручиваются вхолостую, но постепенно набирают обороты. Спокойствие рушится по частичкам, осыпается мелкой трухой, и собрать его обратно уже невозможно. Олег медленно моргает, веки словно наливаются свинцом. Улыбка остаётся, но становится натянутее. Где-то в душе нечто сдвигается, трескается и с надрывом падает куда-то в ноги, отдаваясь в ушах противным эхом, смешанным с гулом собственной крови. «Сдохнешь так же, как твой дружок». Дружок. Слово мерзкое, липкое, как патока, в которой тонет всё живое. Они всегда так говорят, уменьшая, опошляя, лишая смысла. Но смысл есть. И имя есть. Серёжа. Волков прислушивается. Не к ним — плевать. К себе. К тому, как в груди вдруг становится тесно, как привычный штиль плывёт заметной рябью, грозя перерасти в шторм. Внутри всё резко обрывается. Сердце разгоняется в бешеном ритме, грозя проломить рёбра, выскочить наружу, лишь бы не чувствовать того, что накрывает следом. Каждый удар отдаётся болью в подстреленном ухе. Перед глазами на секунду темнеет, и Олег даже рад этому, потому что в темноте не видно их перекошенных самодовольством лиц. Это случается с ним впервые. Не там, когда он был окружён десятками вооружённых противников, готовых разорвать его в клочья. Не тогда, когда захлёбывался собственной кровью, из последних сил, цепляясь за жизнь, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то тёплым, а мир сужается до мельтешащего перед глазами размазанного образа Разумовского, кричащего не сдаваться. А сейчас, когда ясным осознанием на голову обрушивается устрашающая истина. Олег не верит. Не может поверить в их детский лепет. Потому что верить в это, значит признать, что мир уходит из-под ног. Что всё, за что он цеплялся все эти годы, рассыпается в пыль, просачиваясь сквозь пальцы сухим песком. Разумовский жив. Просто где-то не здесь. Просто… временно вне досягаемости. Волков его обязательно найдёт, когда выберется отсюда. Заберёт. Прижмёт к себе сильно, до хруста, до возмущённого «Олег, ты с ума сошёл, дышать нечем», до того, как Серёжа начнёт отпихиваться локтями и ворчать, что он уже не маленький. А потом затихнет в руках, уткнувшись носом куда-то в ключицу, и позволит себе наконец выдохнуть. Волков обязательно свернёт шею тому, кто причинил ему вред. Медленно, с наслаждением. Глядя прямо в глаза, чувствуя, как жизнь покидает тело. Обещание даёт себе самому, скрепляет его кровью, что ещё сочится где-то внутри. Но мозг, предатель, услужливо подсовывает детали. Он не просил, умолял исчезнуть, но они приходят. Яркие, будто наяву. «Страшно смотреть было», «рыжий», «легко отделался». Фразы складываются в уродливую мозаику, картинами живого кошмара проносясь перед глазами. Олег зажмуривается на секунду, но это делает только хуже. Образы не исчезают, наоборот, становятся чётче, будто кто-то специально выкручивает резкость. Слишком худые плечи. Волков помнит, какие они были тогда, когда он трогал их в последний раз. Тёплая кожа, с острыми лопатками, которые так удобно ложились в ладони, когда он притягивал Серёжу к себе. А сейчас перед глазами другие. Беспомощно обмякшие, неестественно вывернутые. Нелепо торчащие ключицы не прикрыты ничем, кроме синяков и ссадин, что расползаются по телу сиренево-жёлтыми пятнами. Рыжие пряди, прилипшие ко лбу от пота и крови, Олег чувствует почти физически, как они липнут к пальцам, как пахнут: железом, гарью и чем-то ещё, неуловимо серёжиным, тем, от чего всегда щемило сердце. Волков мотает резко головой. Кандалы звенят, врезаются в кожу, отдаваясь болью в затёкшей шее, но это ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Там сейчас не просто боль, такая ему привычная, знакомая до оскомины. Там ад разверзается, впуская в себя ледяные потоки ужаса. А вдруг их гадкие слова правдивы? Мысль приходит неожиданно, вползает в сознание, как змея обвивая собой всё нутро, тихо, но неотвратимо. Олег пытается её отогнать, но она уже там, уже свилась кольцом, поднимает голову, готовясь ужалить прямо в загнанно бьющееся сердце. Вдруг их поганые языки не врут? Вдруг они действительно видели, а то, что они описывают с таким смаком, с таким равнодушным цинизмом, — правда? Вдруг его… его Серёжи действительно больше нет? Воздух есть, вокруг полно воздуха, но лёгкие отказываются его принимать. Волков ведь столько раз смотрел смерти в глаза. Столько раз стоял на краю, заглядывал в чёрный омут, и ему было плевать. Своя жизнь никогда не казалась ему чем-то ценным. Разменная монета, инструмент, средство для достижения цели. Но сейчас Олег по-настоящему боится. Не за себя. За него. Кажется, и груза вины больше быть не должно. И голову морочить чужие загоны не будут, и пять пуль в грудь больше не влетит. Можно просто лечь и закрыть глаза, позволить темноте забрать себя. Но если Серёжи нет, то зачем он вообще выжил? Зачем тащил себя через кровь, через беспамятство, цепляясь за жизнь только ради одной мысли: «он там, я должен вернуться, должен увидеть»? Ради кого он выдирал себя из лап смерти с такой яростью, что даже костлявая отступила? Серёжа ведь был единственным, кто не давал загнуться. Горячим пятном света в кромешной тьме, куда Олега затягивало всю жизнь. Не для этого ли Волков вернулся? Не для этого ли хотел, чтобы его и Разумовского никогда больше не нашли? Ведь чтобы жить. Не выживать, а именно жить. Впервые за долгие годы. Просто быть рядом, слышать его голос. Видеть, как он злится, как смеётся, как закатывает глаза на очередную выходку. Чувствовать тепло его тела рядом по ночам, когда можно притянуть к себе и зарыться носом в рыжий затылок. Глаза щиплет. Олег злится на себя за эту слабость, за эту проклятую пелену, что застилает взгляд. Он не имеет права. Не имеет права раскисать, пока не узнает точно. Пока не увидит своими глазами. Но страх уже сделал своё дело. Он пророс в груди ядовитым цветком, распустил лепестки, впитал в себя всю боль, всю надежду, всё отчаяние. Мысли путаются, скачут, наезжают друг на друга, перекрикивая в разнобой. Вот она, картинка из прошлого: они вдвоём, где-то далеко, где нет ни Грома, ни Хольта, ни проклятой войны. Тишина. Покой. Только Серёжа рядом, взъерошенный, недовольный, но живой. Настоящий. Его. Не для этого ли он всё затеял? Чтобы увести их из этого ада, спрятать? Чтобы однажды просто сидеть на кухне, пить чай, слушать, как Серёжа ворчит, что сахару мало положил, и чувствовать, как внутри разливается тепло? Олег и вырвался только, чтобы ему помочь. Только, чтобы он в порядке был. Ногти уже не просто впиваются в ладони, они рвут кожу, но боль не доходит, тонет в том шторме, что бушует в душе. Там сейчас девятый вал, цунами, смывающее всё на своём пути. Волков помнит тот день. Помнит каждое слово, каждый взгляд, каждую секунду, когда стоял перед ним и лгал. Тогда слепо верил, что Разумовский справится без него. Думал, что так правильно, так будет лучше, когда Серёжа его возненавидит за те лживые слова «я не могу вечно решать твои проблемы». Олег тогда сказал это нарочно. Чтобы больнее, чтобы Разумовский разозлился, отвернулся, перестал ждать. Чтобы легче было оставить, не передумать в последнюю секунду. Волкову так было проще уйти туда, где дороги назад уже не будет. Туда, где можно сдохнуть, зная, что Серёжа в безопасности, что он в бешенстве, что он плюёт на него и живёт дальше. Но Разумовский не справился. А Олега не было рядом. Осознание въедается в голову, вытесняя всё, оставляет только оголённую в своей осязаемости боль. Никто не сказал Серёже, что это была ложь. Никто не объяснил, что Олег врал, потому что любил так сильно, что готов был сгноить себя заживо в этом чувстве, лишь бы не видеть, как оно ломает того, кого он бережёт. И Волков бы лучше словил ещё пять пуль, глядя в эти бешеные глаза, чем поверил в то, что Серёжи больше нет. Зверь внутри просыпается. Надрывно воет, срывая связки. От этого воя закладывает уши, дрожат перепонки, сотрясаются кости. В нём столько бессилия, которое Олег ненавидит больше всего на свете. Волков дёргается в оковах, но железо держит крепко. Металл впивается в шею, в запястья, оставляя новые ссадины, но Олег не чувствует. Он вообще ничего не чувствует, кроме этого воя. Зверь рвётся наружу, хочет мясом врагов заесть эту дыру в груди, уничтожить всех, кто посмел прикоснуться к его Серёже. Когти скребут изнутри, раздирая горло в попытке вырваться наружу нечеловеческим криком. Но пока нельзя. Пока рано. Олег поднимает глаза. Взгляд больше не потерянный. Он холодный, прозрачный, как лёд. Конвоиры всё ещё переговариваются, перебрасываются ленивыми фразами, постукивают пальцами по автоматным стволам. Они не замечают, что в пленнике что-то изменилось. Для них он по-прежнему кусок мяса, прикованный цепями, живой труп. Поплатится каждый. Каждый, кто прикоснулся к его. Каждый, кто видел, как Серёжа умирает. Глаза, что равнодушно наблюдали, как гаснет этот ослепительный свет, как корчится на полу тот, кто дороже жизни, — эти глаза Олег вырвет собственноручно. Чтобы последнее, что они увидят, было его лицо. Чтобы поняли: это возмездие. Он не знает наверняка, жив ли Разумовский. Он не знает, найдет ли его. Но Волков знает другое: справедливость восторжествует. И если Серёжи действительно нет в этом мире, то он будет гореть. Дотла. Олег снова позволяет улыбке расцвести на губах. Он дождётся. Он выберется.

★★★

Холодные тюремные стены уже позади. Олег выдыхает, впервые за долгое время позволяя лёгким наполниться не спёртым камерным воздухом, а сырой питерской свежестью. Она врывается в грудь, холодит внутренности, но это приятно чувствовать. Хоть что-то, кроме боли и ожидания. Вечерний ветер пробирается под куртку, но Олег почти не замечает этого. Потребовалось чуть больше времени, чтобы выбраться, чем он рассчитывал. Пара неучтённых патрулей, сменившийся график охраны, один слишком бдительный вышибала, которому теперь потребуется стоматолог. Мелочи. Сейчас Волков в относительной безопасности, если можно так сказать, когда его лицом буквально пестрит весь город. Каждый второй столб, каждая подворотня, каждый экран в переходе — везде его физиономия с крупной надписью «ОПАСЕН» и требованием сообщить куда следует. Олег криво усмехается собственным мыслям. Меньшее из зол. Пусть ищут, пусть смотрят. Это даже забавно — быть призраком, который ходит у них под носом, пока они пялятся на его фотографии, тычут пальцами в телефоны и обсуждают, какой он опасный психопат. Олег сворачивает в подворотню, в другую, петляя по дворам-колодцам. Здесь пахнет кошками и жареной картошкой из соседних окон, где-то играет музыка, смеются люди. Обычная жизнь. Та, которой у него никогда не было и, наверное, уже не будет. Но сейчас не время размышлять об утраченных возможностях. Нужно отомстить. Найти Серёжу. Мысль спотыкается на имени. Застревает в горле колючим комом, который невозможно ни сглотнуть, ни выплюнуть. Олег останавливается на секунду, прислоняется спиной к холодной стене, закрывает глаза. Сердце пропускает удар. Если он… Олег запрещает себе заканчивать эту фразу. Жёстко затыкает внутренний голос, который уже готов развернуть перед ним новую порцию кошмаров. Не здесь. Пока он не увидит тело своими глазами, пока не прикоснётся к холодной коже, не почувствует под пальцами отсутствие пульса, он не будет верить. Иначе просто нельзя. Иначе всё, что Волков делает сейчас, теряет смысл. Тогда можно сразу лечь и сдохнуть здесь же, на грязной земле этой забытой богом подворотни, среди окурков и битого стекла. Прикрыть глаза и ждать, пока патруль найдёт. Но Олег не ложится. Он идёт. А мысли всё равно крадутся, просачиваются в сознание, когда Олег на секунду отключает контроль, позволяя себе просто переставлять ноги. А если? Он давит их, топчет, выкидывает прочь. Волков не имеет права. Не сейчас. В кармане куртки нащупывает мятую пачку сигарет и зажигалку, подарок от бухущего прохожего. Руки слегка дрожат, когда он прикуривает. Глубокий, жадный затяг обжигает горло, но немного проясняет голову. Табачный дым смешивается с сырым воздухом, улетает в темноту двора и тает в белесых клубах пара от дыхания. Сначала те, кто знает. Сначала самый эффективный способ добраться до Грома, чтобы превратить его жизнь в ад. Он там уже бывал, второй раз удивляться не должен. Можно было бы просто пытать со вкусом, вытягивая информацию по крупицам, наслаждаясь каждым хрустом и сдавленным стоном. Олег умеет. Любит это дело, когда цель оправдывает средства. Но это скучно, слишком быстро. Лучше сделать так, чтобы Гром страдал. Не физически, эта боль с ней не сравнится. Настоящее страдание — это когда у тебя отнимают то, что ты любишь. Когда ты смотришь и ничего не можешь сделать. А может, Волков просто взорвёт их вместе, чтобы добавить хоть немного романтики. Улыбка выходит почти мечтательной. Красивая смерть. Герой и его возлюбленная, обнявшиеся в последнюю секунду. Или не успевшие обняться, может, разлетевшиеся в разные стороны кусками плоти, Олег ещё не решил. Мысль греет. Почти как воспоминание о Серёже. Почти. Олег закрывает глаза на секунду, позволяя себе представить рыжие вихри, колючий взгляд, усталую улыбку. Больно. Так больно, что перехватывает дыхание. Но эта боль напоминает, зачем он здесь. Взращиваемый в голове план медленно, но верно воплощается в жизнь. Адрес этого заброшенного комплекса он выбрал не случайно. Ни слышно, ни видно, ни души на километр вокруг. Даже птицы не летают, слишком близко свалка, слишком воняет гнилью. Глухо, как в склепе. Идеально для разговора по душам. Олегу не жаль, когда он, входя в комнату, слышит животные визги. Звук дрожит в стенах, царапает слух. Волков морщится раздражённо, брезгливо. Надо было оставить кляп, мысль приходит с опозданием. Теперь только зубы сводит от этого непрерывного крика. Пчёлкина воет так, что уши закладывает. От прежней собранности, от холодной журналистской выдержки не осталось и следа. Сейчас перед ним не упрямая девчонка с диктофоном, лезущая под пули ради сенсации, а загнанное животное. Стены толстые, бетонные перекрытия глушат звук, превращая крик в глухую вибрацию где-то в толще этажей. Район полузаброшенный, до ближайших жилых домов несколько кварталов пустыря, заросшего бурьяном и заваленного строительным мусором. Ветер гуляет между коробками зданий, завывает в пустых оконных проёмах, и её крик тонет в этом вое, не долетев даже до первых кустов. Волков закрывает за собой дверь без спешки. Щёлчок замка звучит по-странному интимно, отрезает последнюю надежду. Юля привязана к стулу. Надёжно. Верёвка перетянута так туго, что пальцы, привязанные к ручкам, уже побелели, ногти с синеватым оттенком. Запястья распухли, кожа на них стёрта до мяса там, где она пыталась вырваться. На щеке темнеет налившийся синяк. Она действительно сопротивлялась. Губа рассечена, засохшая кровь стянула кожу тёмной коркой, и каждый крик снова её раскрывает, отчего свежие капли стекают по подбородку, падают на кофту, оставляя тёмные пятна. Когда Волков брал её у подъезда, Юля дралась отчаянно. Вцепилась ногтями в его лицо, тонкие красные полосы до сих пор едва заметно саднят на его щеке. Укусила за руку так, что прокусила кожу до крови, зубы оставили глубокий, неровный след у основания большого пальца. Он тогда просто сжал пальцы на её горле сильнее, не до потери сознания, нет. Ровно настолько, чтобы показать границу. Теперь голос у неё хриплый, надорванный. Грудная клетка ходит ходуном под тонкой тканью кофты, на она плече порвана, там, где он резко дёрнул её к машине, открылась бледная кожа, и на ней уже проступает синяк от его пальцев. Джинсы разорваны, на коленях видна грязь и содранная кожа. Олег медленно обходит Пчёлкину, разглядывая, точно зверушку в собственном зоопарке. Интересно, сколько она продержится? Час? Два? С её истеричным характером вряд ли долго. — Юль, не визжи хоть так. Уши режет, — говорит он устало. Волков подходит, наклоняется к её лицу. Близко. Настолько, что Пчёлкина наверняка чувствует его дыхание. Он рассматривает её перекошенное от злобы лицо. Глаза горят жгучей ненавистью, но под ней самый настоящий страх. А всё равно красивая, зараза. Даже сейчас, с опухшей щекой, со спутанными волосами, прилипшими к влажному лбу, с дорожками от слёз, смешанными с грязью. Гром умеет выбирать женщин. Или просто однажды повезло. — Ублюдок! Игорь приедет, и ты… Юля дёргается, и стул скрипит, едва не переворачиваясь. Верёвки впиваются глубже, кожа на запястьях лопается ещё сильнее. Она, кажется, уже не чувствует боли. Вся в ярости, вся в праведном гневе, в слепой вере, что её спасут. Олег спокойно кладёт ладонь ей на плечо и грубо надавливает, возвращая стул на место. Пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно, впиваются в ключицу, и Пчёлкина морщится, но не кричит, только зубы сжимает до скрежета. — О, именно этого я и добиваюсь, дорогая! — Олег улыбается нарочито ласково. Невозмутимо поправляет куртку и отходит к окну, выглядывая наружу. Стекло мутное, с паутиной трещин по углам, но всё равно за ним проглядывается чёрный пустырь, редкий мусор, который катается по асфальту под порывами ветра, слышится, как где-то гремит оторванный лист жести. Успокаивает. — Игорь приедет, — повторяет он задумчиво, словно пробуя слова на вкус. — Обязательно приедет. Я очень на это рассчитываю. Поворачивается к ней, склоняет голову набок, ухмыляясь. В глазах ни капли злости, лишь любопытство, которое он и не старается скрыть. А Юля дышит тяжело. Пальцы её не до конца слушаются, она едва шевелит ими, пытаясь сохранить чувствительность. — А пока мы ждём твоего муженька, давай-ка побеседуем, — продолжает Олег. — Ты ведь умная девочка, Юль. Расскажешь мне всё, что знаешь про Разумовского. Про то, что с ним случилось, где он, что с ним сделали. И тогда, возможно, твой Игорь застанет тебя в относительно целом состоянии. Хотя бы живой. Волков делает паузу, давая словам осесть в её сознании. Смотрит на Юлю, видит, как каждое слово врезается в неё с силой, оставляет невидимые синяки на нежной коже. Пчёлкина перестаёт всхлипывать. Страх становится плотным, такое ощущение, что его можно коснуться. Юля следит за каждым движением, не моргая, пытается держаться, сохранить достоинство, хотя руки практически онемели, а спина ноет от неудобной позы, и страх с головой накрывает. — А если нет, — добавляет Олег всё тем же ровным тоном, доставая нож и рассматривая острое лезвие на свете единственной лампочки, — то Игорь будет собирать тебя по кусочкам. И поверь, я умею работать скрупулёзно. Лезвие ловит жёлтый свет, вспыхивает холодной звездой. Олег любуется игрой теней на металле, проводит подушечкой пальца вдоль острия легко, нежно. Кожа расходится тонкой линией, выступает кровь. Он смотрит на неё секунду, затем машинально стирает о брюки. Не замечает боли. Или замечает, но это приятно. Отвлекает. Немного. Олег приближается к ней. Ещё шаг, и теперь он совсем рядом. Запах его одежды холодный, уличный, с примесью табака и ещё чего-то тёмного, он накрывает её целиком, заполняет лёгкие, от него не спрятаться. Юля опускает голову, не желая смотреть в его сторону, поэтому Волков присаживается на корточки, так, чтобы видеть её заплаканные глаза. — Ну же, Юлечка. Я могу быть терпелив, пока это выгодно для меня, но ты начинаешь раздражать всё больше. Олег протягивает руку, убирает прядь волос с её лица, заправляя за ухо, пока Пчёлкина брезгливо морщится, пытаясь стряхнуть прикосновение, чем вызывает лишь насмешливую улыбку. А затем остриё ножа касается её щеки. Металл обжигающий. Волков не режет. Лишь проводит вниз неспешно, оставляя тонкую бледную линию, которая постепенно розовеет. Его пальцы сжимают чужой подбородок сильнее, чем нужно, ногти чуть вдавливаются в кожу. Дыхание Юли становится поверхностным, едва слышным. Чуть надавить, тонкая кожа лопнет и красное потечёт по этому идеальному лицу, пачкая красоту. — Ты расскажешь мне всё, что знаешь, — шепчет он, касаясь губами её уха, дразня. — Каждую мелочь. А потом мы позвоним твоему герою и пригласим его на свидание. Олег чуть усиливает нажим ровно настолько, чтобы кожа начала жечь от давления. — Идёт? Юля сглатывает. Кадык на тонкой шее дёргается судорожно, ей трудно дышать. Глаза бегают по его лицу, ищут лазейку, ищут слабину. Она открывает рот, и Олег уже готовится услышать правду. Уже видит, как всё встанет на свои места, он получит ответы и сможет двигаться дальше. Мышцы напрягаются в предвкушении, сердце на секунду замирает. — Очнись! — выплёвывает Пчёлкина ему в лицо. Капельки слюны попадают на щёку, и Олег от неожиданности даже моргает. Юля вскидывает подбородок слишком резко и демонстративно, совсем забыв про нож у щеки, и лезвие всё-таки оставляет тонкий порез, и капля крови стекает вниз к подбородку. Юля даже не морщится, храбрится. Она всегда так делала, когда шла против кого-то сильнее: выпрямлялась, будто становилась выше ростом. Взгляд дерзкий, вызывающий. Даже сейчас, привязанная к стулу, она пытается выглядеть так, будто контролирует ситуацию, в бездумной вере, что эта пытка скоро закончится. Но голос её подводит. Ломается на последней гласной, превращая вызов в жалкое подобие невозмутимости. В нём нет прежней уверенной жёсткости, той непоколебимой твёрдости, с которой она задавала вопросы под прицелом камер и чужих угроз. — Он умер, Олег! Ты слышишь?! Твоего Разумовского больше нет! И я ничего не знаю. Ничего! Последнее слово выходит тише. Кричащим шёпотом. Юля старается не отвести взгляд. Не показать, что внутри у неё всё трясётся мелкой противной дрожью, что живот скрутило узлом, что тошнота подкатывает к горлу каждый раз, когда она видит его руки. Юля Пчёлкина никогда не отводила взгляд первой. Ни перед чиновниками, ни перед бандитами, ни перед толпой. Но сейчас страх оплетает её длинными шупальцами, не позволяя забыться. — Думаешь, я бы молчала, если бы знала? — огрызается она, и в голосе снова пытается прорезаться прежняя сталь. — Думаешь, я бы сидела тут и играла с тобой в героев и злодеев? Юля усмехается через силу. Получается плохо. Уголок губ дёргается, и по щеке сползает тонкая струйка крови, смешиваясь со слезой. Пчёлкина быстро моргает, пытается не дать слезам выкатиться, потому что слёзы — это слабость. Потому что он смотрит. — Ты псих, Волков, — говорит Юля тише. — Но даже ты должен понимать, что мёртвых не возвращают. Пчёлкина сглатывает, пытаясь прогнать этот колючий ком, но он сидит в горле, душит, мешает говорить. А всё равно хочет казаться бесстрашной. Хочет ударить его словами, как раньше била фактами. Хочет заставить его отступить. И Олег правда замирает. В этот самый момент внутри что-то обрывается. С тем же сухим хрустом и той же оглушающей болью. Будто невидимая рука выдёргивает из него стержень, на котором всё держалось. Тот самый, что он выковал из злости, любви и отчаяния. Тот, что позволял ему дышать, когда дышать было нечем. Умер. Расползается по комнате, как плесень, впитываясь в бетон, дрожит в стекле, застревая в каждом углу и трещине в полу. Забивается ему в уши, в лёгкие, под кожу. Волков слышит его в каждом ударе сердца, которое спотыкается, пропускает один удар, потом начинает биться слишком громко. Твоего Разумовского больше нет. Олег медленно моргает, точно пытаясь опомниться от кошмара, чтобы проснуться в холодном поту и обнаружить, что это был просто сон. Самый страшный сон в его жизни. Но реальность перед глазами не меняется: всё та же Юля перед ним, побледневшая, с распухшей губой. Всё тот же нож в его руке, та же жёлтая лампочка, вытягивающая их тени в уродливые, ломаные силуэты по стенам, превращающая их в чудовищ из детских сказок. Но его мир съехал, накренился. Где-то глубоко внутри зверь, который только начал затихать, поднимает голову и воёт. Долго, с той самой безнадежностью, которую Олег когда-то выжигал в себе до черноты. Она заставляет мир звенеть. Пальцы на рукояти медленно сжимаются сильнее. В этом движении вся отчаянная попытка удержаться на краю. В какой-то доле секунды Юля это замечает. Видит, как что-то в его взгляде гаснет неотвратимо быстро. — Нет, — губы Олега раскрываются сами собой, наружу выползает отрицание, такое жалкое до тошноты. Юля не отводит взгляда, подбородок поднят в подобии показной гордости, в жалкой пародии на уверенность. Страх есть, он скользит по коже холодом, заставляет плечи едва заметно дрожать. Но Пчёлкина не позволяет себе отшатнуться. — Ты знаешь, что это правда, — голос в этот раз не ломается. — Ты же помнишь. Каждое её слово, как шаг по тонкому льду. Олег слышит и одновременно не слышит ничего. Звук её голоса будто проходит сквозь него, не задерживаясь, улетая в ту самую пустоту, что разрастается внутри с каждой секундой. Нож медленно отдаляется от её лица. Воздух между ними становится тяжелее, как перед грозой. Пощёчина разрывает его громким хлопком, голова Пчёлкиной отлетает в сторону, на пол падает несколько капель крови. Волков сам не ожидал от себя такой импульсивности, не рассчитал силу. Ладонь покалывает, а снаружи тишина. Только взгляд. Необыкновенно живой сейчас, еще не осознающий, что умирает. — Ты врёшь, — хватает Пчёлкину за подбородок, заставляя смотреть. Пальцы предательски дрожат, впиваются в кожу до будущих синяков. — Скажи, что ты врёшь, просто чтобы я остановился. Олег даже не замечает, как сильно давит на её подбородок, всё его нутро сосредоточенно на этом повторяющемся в голове: умер, умер, умер.. Юля захлёбывается, но смотрит на него внимательно, слишком внимательно для той, чья жизнь висит на волоске. В её глазах страх, конечно. Он никуда не делся. Но поверх страха проступает победное торжество, и она позволяет себе кровавую улыбку. Пчёлкина видит, что задела что-то, попала туда, куда не били даже пули. И теперь, как любой раненый зверь, будет бить в эту точку снова и снова, потому что это единственное оружие, которое у неё осталось. — Я не вру, — выдыхает Юля. — Спроси кого хочешь! Этот урод сдох ещё до того, как тебя взяли. Игорь говорил… — она запинается, в глазах пробегает тень сомнения, но Юля всё равно бросает, с каким-то остервенением: — Игорь говорил, что дроны попали прямо в грудь. Олег молчит, отталкивая её лицо в отвращении. Молчит очень долго. Мучительно для Юли, которая ожидает очередного удара или скорейшего взрыва. Скоротечно для себя, потому что время для него существовать перестало. Оно оборвалось где-то между её словами и этим молчанием. В комнате становится холодно, не физически. Лампочка по-прежнему тускло гудит под потолком, ветер всё так же скребётся в щели, но воздух сгущается, его трудно втянуть в лёгкие. Мороз у Волкова внутри, пробирающий до костей. Он вымораживает кровь, останавливает сердце, превращает внутренности в ледяную крошку, которую хочется только выплюнуть, даже если это будет означать скорую кончину. Олег смотрит на Юлю, вглядывается в её лицо, в синяк, расползающийся по скуле лиловыми разводами. А всё равно ничего не видит и не чувствует. Снова тишина. Такая, когда всё, что могло кричать и рваться наружу, просто исчезло. Оборвалось, упало в чёрную бездонную яму и не долетело до дна. Слова крутятся в голове, как заевшая пластинка, с неприятным треском, с искажённым звуком, который вызывает лишь одно желание — раздробить себе череп, лишь бы перестать слышать. Волков пытается представить и не может. Не потому что просто не хочет, это мозг отказывается рисовать эту картину, не желая мучить себя ещё больше. Слишком страшно. Слишком неправильно. Серёжа не может стать ничем. Серёжа — это рыжие вихри огненных волос, которые вечно лезли ему в глаза, оставались на подушке, чем постоянно раздражали, но ненавистными не становились. Это острые локти и колени, которыми он вечно цеплялся за мебель и за Олега. Это привычка говорить слишком быстро, перескакивая с мысли на мысль, захлёбываясь словами, когда он злился или волновался. Это холодные пальцы, тонкие, с выступающими костяшками, которые он молча вкладывал в его ладони, и Олег грел их своим дыханием, раздражённо бурча, что тот снова без перчаток, снова себя не бережёт. Серёжа — это жизнь. Самая яркая, самая бестолковая жизнь, которую Волков когда-либо встречал. Которая горела так сильно, что всё по сравнению с ней казалось тусклым. Она обжигала всех вокруг, оставляла следы, шрамы, ожоги, а Олег этим наслаждался. Грелся в этом пламени, как бездомный пёс у костра, не замечая, как сам теряет рассудок. Эта жизнь сияла с каким-то странным, упрямым добром и верой в невозможное. Она не могла просто взять и погаснуть. Не могла. Челюсть у Олега сжимается так сильно, что на скулах выступают тени. Он медленно переводит взгляд на Юлю. И под этим взглядом она действительно съёживается, спина вжимается в спинку стула, пальцы, едва двигаются, но стараются зацепиться за края ручек, будто это может её удержать на месте. Это правильно. Страх — это единственное, что она заслуживает. Олегу не жаль. Олег наклоняет голову чуть набок, изучая её лицо так, будто решает, с какой стороны удобнее начинать. Скула, шея, ключица, где кожа тоньше, где кровь бьёт сильнее, и крик будет громче. Глаза у него пугающе спокойные. — Я убью тебя прямо на его глазах, знаешь? — шепчет он донельзя мягко, прокручивая нож в руках. — Чтобы его внутренности все наружу вышли, когда он увидит твою кровь на полу. Наклоняется ближе так, что Юля чувствует его дыхание, нарочито морщится, показывая омерзение, чем вызывает у Волкова лишь насмешливую ухмылку. Но она тут же меняется, когда слышит: — Позвоним ему? Лезвие исчезает в кармане, в руках Волкова появляется телефон. Тот самый, который он нашёл у неё в сумке, когда схватил. Пароль он знает, нетрудно было догадаться. Популярная журналистка оказалась до жути сентиментальной. Пальцы скользят по списку контактов, Олег деланно создаёт вид, что не знает, кому звонить. Он не торопится. Ему больше некуда спешить. — Олег… — неуверенно. Почти умоляюще. Впервые за всё время Юля позволяет себе эту слабость — просить. — Представляешь, — роняет Олег, — он поднимет трубку и слышит твой голос. Ты попросишь о помощи, а потом я перережу тебе горло. Не сразу, чтобы он слышал, как ты захлёбываешься. А потом я убью и его. Олег слышит чужое дыхание, слышит биение её сердца, или ему кажется, что слышит, но всё это будто проходит мимо. Внутри по-прежнему пусто. — Это то, чего вы заслуживаете, Юлечка. Но пока повременим с этим. Олег делает шаг назад, не отрывая от неё взгляда. Смотрит, как по её виску скатывается тонкая капля пота. Она перестаёт строить из себя гордую, бессмертную героиню, когда на кону стоит нечто важное сердцу. Олегу это нравится. Это единственное, что сейчас вызывает в нём хоть какой-то отклик. Гудки тянутся долго, а в голове у Волкова вихрь мыслей перебивает звуки. Каждый короткий сигнал режет слух, но Олег почти не слышит их. Вот перед глазами окровавленные ошмётки чужих тел, разбросанные по бетонному полу. Тёмные пятна, впитавшиеся в трещины плит. Предсмертные крики о помощи, которые никто не слышит, потому что спасать некому. И он сам, стоящий посреди этого кошмара с радостной улыбкой на лице. Улыбкой от совершенного возмездия. — Малыш, ты где? — звучит взволнованно на том конце. Юля в ответ лишь всхлипывает, заходясь в истерике. Она пытается что-то сказать, но горло перехвачено спазмом, и наружу вырываются только нечленораздельные, мокрые звуки. — Привет, мой дорогой друг! Соскучился? — произносит на грани с весельем Олег. Дыхание Грома меняется. Сбивается, становится прерывистым. Мир рушится на том конце провода, и Волков буквально чувствует кожей этот скрежет разлетающейся вдребезги реальности. — Волков? — голос Грома садится, но в нём отчётливо проступают нотки, которых Олег раньше не слышал. Страх. Настоящий, животный страх за близкого человека. — Где Юля?! Откуда у тебя её телефон?! Олег улыбается. Широко, довольно, наслаждаясь чужой паникой. Представляет лицо Грома в эту секунду. Побелевшее, перекошенное. Руки, которые сжимают трубку так, что телефон жалобно трещит, готовый рассыпаться в любую секунду. Сердце, которое колотится где-то в горле, перекрывая кислород, мешая думать, мешая дышать, оставаться в здравом рассудке. — Тише, тише, родной. Ну что ты так разнервничался? — успокаивает Олег с фальшивой заботой. — Юля здесь, со мной. Ещё живая, слышишь? Волков подносит динамик ближе к Пчёлкиной, почти касаясь экраном её губ. Та всхлипывает снова, захлебываясь собственным страхом. Пальцы Олега сжимаются на телефоне чуть сильнее, а большой ложится на её запястье, чтобы ощутить бешеный пульс. Его это забавляет. — Чёртов ублюдок, отпусти её! — Гром срывается на рык, в котором слышно всё: ярость, бессилие, мольба. — Если ты хоть пальцем её тронешь, я… — Что ты? — перебивает Олег, и его голос искажается искренним любопытством. — Придёшь за мной? Посадишь обратно в клетку? Убьёшь? — замолкает на секунду, слушая собственные мысли, перекрикивающие друг друга. — Вы уже убили всё живое, Игорь. В повисшей тишине Олег слышит, как Гром пытается взять себя в руки, сглатывает, заставляет голос не дрожать, и это чувствуется даже на расстоянии. Слышно, как он давит в себе панику, заталкивает её глубоко внутрь, чтобы оставаться тем, кем привык. — Сыграем в очередную игру? — Волков резко меняет тон, словно и не было этих мучительных секунд молчания. — Ты приезжаешь сюда один, и твоя Юля, возможно, остаётся жива. И всего-то! Он знает, что Гром не сможет отказаться и примчится, сломя голову, забыв про осторожность, про подстраховку, про всё на свете. Потому что так устроены герои — они спасают. Они не умеют сидеть сложа руки, когда их любимые в опасности. Лезут в самое пекло, подставляясь под пули, и думают, что это делает их хорошими. — Иначе я буду присылать тебе её по частям, — говорит Волков буднично. — Начну с пальцев. Они у неё такие красивые, с маникюром… — он берёт её руку, принося боль связанным запястьям, рассматривает, наигранно любуется. Ногти аккуратные, покрытые тёмно-вишнёвым лаком, местами облупившимся, но всё равно ухоженные. — Жалко будет портить. Юля дёргается, пытаясь вырвать руку, но он лишь сильнее прижимает кроваточащее запястье к ручке стула, вынуждая Пчёлкину вскрикнуть. — Хватит! — обрывает Игорь. — Я приеду. Где она? Олег диктует адрес. Медленно, чётко, чтобы Гром запомнил с первого раза. — У тебя час, Игорь, — мурлычет он напоследок. — Через час я начну нервничать. Не заставляй меня раздражаться. Волков сбрасывает вызов первым. Секунду смотрит на потухший экран, потом переводит взгляд на Пчёлкину. — Ну вот, Юлечка, твой герой едет. Правда, не знает ещё, что его здесь ждёт. Олег замолкает, обводя взглядом комнату. Пустые стены в потёках сырости, облупившаяся краска, старая лампа под потолком, мигающая с лёгким жужжанием. В углу перевёрнутый ящик, на полу мусор, обрывки газет, чёрные следы чьих-то ботинок. Пахнет плесенью, затхлой водой и крысами. Место, где ничто живое не задерживается надолго. — Смерть, — заканчивает Волков просто. — Смерть его ждёт. Или что похуже. Я ещё не решил. Юля сглатывает. Слёзы на щеках уже высохли, оставив липкие дорожки, стягивающие кожу. Она красива в своих страданиях. Но Олегу не жаль. — Пожалуйста, не надо. Он не виноват, это всё Раз… — Заткнись, — Олег даже не повышает голос, но в этой тишине всё звучит громче крика. Взгляд становится предупреждающим. — Подумай несколько раз, прежде чем произносить его имя в таком контексте. Юля осекается, губы приоткрыты, но слова больше не выходят. Имя, которое Волков запрещает произносить, всё ещё звучит в этой комнате, в его голове, в каждой мысли. Серёжа. Олег отворачивается. Подходит к окну, смотрит на пустырь, на редкие огни далёкого города, на небо, которое начинает сереть. Скоро рассвет. Скоро Гром будет здесь. И скоро всё закончится. И Олег уходит. Молча. Игнорируя раздрай в душе.