Сильнее смерти

Час проходит быстро, хоть Волков и успевает заскучать. Время течёт по-разному для тех, кто ждёт, и для тех, кого ждут. Для Олега оно тянется невыносимо долго. Он сидит на подоконнике, глядя в тёмное окно, и считает про себя. Секунды, минуты, удары сердца, чтобы хоть как-то отвлечься от ожидания. Мысли текут вязко, но Олег не позволяет им утекать в опасную сторону. Сначала дело, потом всё остальное. Потом можно будет упасть на дно и смотреть, как над головой смыкается чёрная вода. Волков слышит машину задолго до того, как она подъезжает к комплексу. Рёв мотора, визг тормозов, хлопанье двери где-то внизу. Олег усмехается, кривит губы в отвращении. Игорь даже не пытается скрыться, не глушит двигатель. Летит на всех парах. Забавно. Шаги в коридоре быстрые, гулким эхом разносятся по пустым помещениям. Гром просто несётся, сметая всё на своём пути. Игорь врывается в комнату, точно ураган, выбивая дверь так, что та с глухим ударом врезается в стену. Он запыхался, похоже бежал без остановки по лестнице, через тёмный коридор, перепрыгивая мусор. Взгляд мечется, цепляется за каждый угол, за каждую тень. В одной рубашке, наспех накинутой куртке, взлохмаченный, страшный в этой отчаянной решимости. Глаза его тут же впиваются в связанную Юлю с бомбами на её теле, в них на миг появляется дикий ужас. Но он тут же гаснет за ширмой собранности. Пчёлкина сидит всё там же. Её вид любого заставил бы поёжиться и вздохнуть с сожалением. Щёки опухли от слёз, ресницы слиплись, вся в грязи и собственной крови. Теперь на поясе аккуратно закреплены бомбы. На груди пара проводов, протянутых поверх одежды. Маленькие металлические цилиндры поблёскивают в тусклом свете лампы. Олег не пожадничал взрывчатки. — Юль… — вырывается у Грома. Он делает шаг вперёд, но замирает, не зная, можно ли подходить ближе. — Не подходи, — тихо говорит Олег с подоконника, подтверждая его опасения. — Волков, — шипит Гром куда-то в пустоту, в темноте не получается разглядеть того, кто говорит. Имя звучит как ругательство. — Я убью тебя, чёрт возьми. — Попробуй, — хмыкает Олег. — Только сначала подумай, — пропускает смешок. — Думай, Игорь, думай. Одно моё движение, и твоя Юля разлетится на кусочки. А я, знаешь, сейчас очень нервный. Очень. Глаза Грома бегло оценивают расстояние, провода, дыхание возлюбленной. Он считает секунды, возможные траектории, но всё выглядит слишком хрупким. Один резкий рывок, и всё может кончиться. Пчёлкина всхлипывает, мотает головой, пытается что-то сказать, но губы не слушаются. Она совсем растеряла всю свою уверенность. Слова застревают где-то в горле. Только слёзы текут по щекам, падают на колени, оставляя тёмные пятна на ткани. — Долго ты, Игорь Гром, — раздаётся спокойный голос Волкова из глубины комнаты. — Теряешь хватку. Олег выходит из тени подобно самому настоящему злодею. Свет лампочки ложится на его лицо, выхватывая скулы, глубокие тени под глазами, лёгкую небритость. Странный блеск в глазах дополняет безумная улыбка при виде испуганного Игоря. Превосходное зрелище. И ощущение контроля почти осязаемое. — Отпусти её, — голос Грома севший от бега и напряжения, но в нём всё ещё слышны командные нотки. Привычка держать ситуацию, даже когда она явно не в его пользу. — Это только между нами. — «Между нами»? — передразнивает Олег, посмеиваясь. Волков начинает обходить комнату, бесшумно ступая по гнилым доскам, не сводит глаз с Грома. Он не спешит, почти прогуливается. Ему нравится, как Игорь вынужден поворачиваться следом, чтобы не терять его из поля зрения. Останавливается напротив Юли, чуть сбоку, так что Грому видно и её, и пульт в его руке. То, как Игорь при этом дёргается в попытке остановить, вызывает очередную улыбку. Волков нарочно проводит пальцем по плечу Пчёлкиной легонько, по линии, где проходит провод, огибает шею, спускается к ключице. Такие сейчас нужные ей прикосновения, но не от него. Юля вздрагивает, вжимаясь в стул, и замирает, даже не пытаясь отодвинуться. Олег улыбается понимающе, замечая эту реакцию. — Она здесь ни при чём, — Гром делает шаг вперёд, забыв про осторожность. Видеть, как Волков касается её любимой, наверняка ощущается для него как пытка. — Не трогай её. Олег вскидывает бровь и чуть приподнимает руку с пультом, чтобы тот оказался на уровне глаз Игоря. Красная кнопка поблёскивает в тусклом свете, притягивая взгляд, гипнотизируя. — Ближе, — предупреждает он играючи, — и я нажимаю. Хочешь проверить? На лбу Грома выступает испарина, по виску медленно скатывается капля, глаза его горят злым бешенством. Он смотрит на Юлю, на детонатор, снова на Олега. Взгляд мечется, ищет выход, просчитывает варианты: бросок, отвлечение, выстрел, но он без оружия. Бесполезно. — Разве не твоя ненаглядная выложила обо мне видеоролик, Игорь? — Олег наклоняет голову, разглядывая Грома. — Вместе вы так красиво рассказывали о том, какой я монстр. — Ты же здесь не чтобы обсуждать это. — Ты прав, Игорь. Я здесь не для этого. Повисает напряжённое молчание, в котором слышатся лишь сорванные всхлипы Пчёлкиной, которая уже перестала стараться быть сильной, и глухой стук пальца по пульту в руках Волкова. Он развлекается, наслаждаясь их обречённостью. Это именно то, чего он желал. Чтобы они страдали. — Что мне нужно сделать, чтобы ты отпустил её? — Гром подаёт голос, скрывая волнение в нём, но Олег видит, внутри у Игоря всё кипит. Видит по напряжённой шее, по еле заметной дрожи в руках. Ещё немного и сорвётся. Но пока держится. Молодец. Это даже вызывает у Олега какое-то извращённое уважение. Умение сжимать волю в кулак, когда всё катится к чертям. — Где Разумовский? — любимое имя звучит иначе, чем всё остальное. Тише. Глубже. Оно раздирает горло в мясо, когда стараешься произнести его вслух. Гром замирает и отводит взгляд всего на секунду, но Волков это замечает. — Он умер. Я не знаю, где сейчас… — неуверенно бормочет Игорь. Оправдываясь? Олег смотрит прямо в глаза, удерживая молчаливо на месте. Не стараясь почти, это всегда получается само собой. Он лишь хочет разглядеть в чужом взгляде хоть тень фальши. Потому что сам всё ещё слепо надеется, что услышанное раньше — ложь. — Не лги мне, — голос не его. — Я не вру, — Гром сглатывает. — Я правда не знаю. Клянусь тебе, Волков, не знаю. В глазах Олега беспросветная тьма. Та, что засасывает, не оставляя шанса на спасение от своей всепоглощающей силы. Вот-вот она затмит собой всё остальное. — Последний шанс, Игорь. Где Разумовский? Олег предупреждающе кладёт палец на кнопку детонатора. Нажать чуть сильнее, и бомба придёт в действие. — Волков, прошу… — безысходность плещется через край. И она бесит Олега сильнее всего. Потому что так себя ощущает и он сам. — Где Разумовский, чёрт возьми?! — переходит на яростный крик, чуть поддаваясь вперёд, отчего Гром в опаске отшатывается. Срывает все тормоза. Рвёт изнутри в клочья. Неверие пополам с ненавистью мешаются в опаснейший коктейль, дурманящий разум. Сердце колотится в висках, заглушая все окружающие звуки. Перед глазами красная пелена, не дающая нормально видеть, но это не мешает Олегу нащупать в кармане нож и резануть Юлю не глубоко, но опасно близко к шее, вынуждая её вскрикнуть от неожиданности и боли. Игорь дёргается вперёд, губами шепча беспомощное «нет», но замирает, будто его удерживают невидимые цепи. Всё происходит за короткие секунды. Волков подносит нож к горлу Пчёлкиной так, что кончик упирается в пульсирующую точку под кожей. Рукой с пультом грубо хватает её за волосы, открывая шею полностью. Юля почти не дышит, но необходимость в кислороде на фоне страха делает своё. Лезвие врезается в кожу, когда Олег давит сильнее, чуть смещая нож. Кровь мелкими красными бусинами вдоль линии пореза выступает мгновенно. По ушам режет сдавленный визг. Олегу не жаль. — Отвечай, либо я выпотрошу её на твоих глазах, — слышится равнодушное. Гром ломается бесповоротно, стоит на границе между любимой и своими принципами. Разрывается буквально. — Он у Рубинштейна! — сдаётся. Слова вылетают вместе с выдохом, с остатками надежды сохранить хоть что-то. — Он забрал его, когда всё случилось, — голос трескается. — Отпусти её, умоляю. Слова падают в тишину, и мир останавливается. Олег слышит их, но не сразу понимает. Слишком много времени прошло в сомнениях, что Серёжи больше нет, слишком глубоко въелась в кости мысль, что он опоздал, не успел, не спас. И как-то становится легко. Что-то с силой вытесняет тьму, разгоняет холод, согревая то, что уже начало коченеть. С груди словно постепенно падают железные оковы. Они сжимали лёгкие так долго, что он перестал замечать их вес. А теперь они звенят об пол, рассыпаются ржавой пылью. Глубоко, жадно, до головокружения он вдыхает воздух. Облегчение накрывает с головой, и становится почти неважно всё остальное. Серёжа жив. Эта правда возвращает к жизни, вырывая из лап тьмы. — Стоило это того, Игорь? — голос Олега звучит тихо, но в этой тишине он означает начало бури. Волков смотрит на Грома в упор, и взгляд его прожигает насквозь, проникает под кожу, в самую душу, если она у него ещё есть. Тонкая нить самоконтроля натянута до предела, готовая лопнуть в один миг. — Рассказать тебе — вновь обречь город пылать в огне идей Разумовского. Ведь он вернётся, где бы ни был. Это не… — Гром на мгновение запинается, словно подбирая слова, и на его лице на секунду проступает усталость. — Ты даже сейчас надеешься спасти весь мир, когда твоя ненаглядная сидит с бомбами, истекая кровью? — перебивает Олег, и в голосе его проскальзывает неподдельное изумление. Его взгляд на мгновение скользит в сторону, где Юля тяжело дыша, едва держится в сознании. — Серьёзно? За Прокопенко ты готов был когтями вцепиться мне в глотку. — Я отгородил бы её от опасности, если бы молчал. Если бы ты хоть на секунду задумался о том, кем по-настоящему является твой «лучший друг», — взгляд цепляется за лицо Волкова, пытаясь уловить хоть малейший признак сомнения. Смотрит с какой-то наивной надеждой. — Ты всё ещё думаешь, что мне может быть не плевать на всех вас? — Олег щурится, вглядываясь в лицо Грома, будто видит его впервые. — Думаешь, променяю его, чтобы ваш гнилой мир продолжал жить в своём сахарном облаке? — последние слова он почти выплёвывает. Уголок губ дёргается в подобии усмешки, но в глазах нет ни намёка на веселье. — Не только мир, но и ты, чёрт возьми! — Игорь взрывается. — Разве не помнишь, что он сделал тогда?! Он пытался убить тебя, а ты всё равно бежишь за ним, как верный пёс, — даже сам Гром понимает, что ходит по острию ножа в ту же секунду, как ядовитая фраза срывается с языка. Но назад её уже не вернуть. Слова бьют наотмашь. Олег слушает и чувствует, как внутри закипает что-то тёмное. Восстаёт из пепла, заполняет собой все пустоты, что оставались. Упорно пытается игнорировать всплывающие в голове воспоминания не случившейся смерти, отгоняя их прочь. Не время ударяться в собственную боль. — Это был не он, — говорит как-то несмело, словно переступая через самого себя. Пытаясь убедить. Не их. Себя. — Он псих, Олег! Неконтролируемый, больной, — Игорь переводит дух, набирая в лёгкие больше воздуха. — Разумовский бы просто исчез, умер для всех остальных. Так будет лучше. Сейчас он под постоянным контролем, его не выпускают из виду, как раньше. Он в безопасности. Все мы. Даже ты, — пытается достучаться. Не выходит. Эти попытки выглядят слишком глупыми, особенно для такого человека, как Игорь Гром. Знают ведь, что лучше для Олега — Серёжа. Всегда был Серёжа. Не мир, не чьи-то жизни, не этот проклятый город со всеми его сиренами, мерзкими людьми. Но они сделали всё наоборот, вывернули наизнанку. Лучше для всех, кроме Серёжи. Кроме того, кого они приговорили к небытию, к клетке, к чужим рукам, не заботясь о нём, а лишь о себе. О своих сраных задницах, которые до сих пор стараются сохранить в безопасности. О том, чтобы не пришлось отвечать за собственную беспомощность. — Рубинштейн ставил на нём опыты, — от наступившей после тишины волосы встают дыбом. Кажется, в комнате заканчивается воздух. У Олега — от осознания того кошмара, через который прошёл Серёжа; у Грома и Пчёлкиной — от липкого, сковывающего страха. — Он не… — начинает Игорь, поднимая руки в примирительном жесте, но Олег перебивает: — Ты знал, кто он такой. Знал, чем он занимается, что он делает с теми, кто попадает к нему в руки. И ты отдал ему Разумовского. Снова. Волков делает шаг вперёд, и Игорь отступает рефлекторно, не контролируя себя. Никогда раньше он не отступал перед врагами. Стоял до конца, даже когда пули свистели над ухом. Но сейчас перед ним не враг. Сейчас перед ним буйствующая стихия смерти. — Ты инициировал его смерть, — взгляд Олега убийственен. От него кровь стынет в жилах, — чтобы никто не искал и все думали, что его нет. Чтобы я так думал. — Олег, послушай… — Довольно, — отрезает жёстко. Голос Грома звучит где-то на периферии, но Волков его уже не слышит. Чужие реплики превратились в далёкое жужжание, в ничего не значащий фон. Олег не намерен их больше слушать. Всё, что нужно было узнать, он узнал. Серёжа жив. Это расплавляет своим жаром рёбра изнутри. И вместе с этим облегчением поднимается что-то другое, отравляющее. Оно выползает из тех глубин, где спит тот самый зверь внутри Волкова. Ярость. Они решили, что имеют право решать за других. Распоряжаться чужими жизнями, судьбами, будущим. Не пытались помочь, а лишь убили то, что ещё дышало на последнем издыхании, цепляясь за жизнь. Олег ответит тем же. — Прошу меня простить, — слишком вежливо для того, что он собирается сделать. Олег отходит к окну. Старые доски пола тихо скрипят под его ботинками. В руках мелькает два аппарата. Один небольшой, чёрный, тяжёлый в ладони. Детонатор от бомб, которые закреплены на теле Юли. Та смотрит на него, словно только сейчас осознает происходящее, словно до этой секунды надеялась, что обойдётся. Олегу не жаль. Второй аппарат меньше. Почти игрушечный на вид. Лёгкий, неприметный, его можно принять за обычный брелок или зажигалку. Но именно он важнее. От других бомб, что Олег разложил по углам комнаты, пока ждал Грома. Достаточно, чтобы разнести не только эту комнату, но и половину здания к чертям собачьим и похоронить под обломками всё живое. Олег смотрит на Грома, на Юлю. Глаза метаются лениво, точно Волков мысленно уже прощается с ними с очевидным безразличием. — Волков, стой… — совершает попытку Игорь, но останавливается одним лишь взглядом голубых глаз, пригвождающих к месту. Олег чувствует, как холодный ветер просачивается через разбитую раму за спиной, касается шеи, шевелит волосы. Ощущение свободы дышит в затылок. — Удачи в аду. На секунду Олег задерживает взгляд на Громе, на этом деланном герое, который всегда так хотел справедливости, не ожидая, что его стремление так скоро оборвёт его жизнь. На Юле, на этой сильной женщине, которая так храбро держалась, но чья смелость ничего не изменила. Ухмыляется этому жалкому виду. И пальцы опускаются на кнопки, ровно в тот момент, когда Олег выпрыгивает из окна. Время растягивается. Волков чувствует, как ветер бьёт в лицо и хлещет холодом по щекам, как рвёт волосы и холодит кожу сквозь тонкую куртку, пробираясь под одежду ледяными пальцами. На долю секунды тело зависает в пустоте, и мир вокруг кажется странно чётким. Грохот взрыва накрывает мир. Волна ударяет в спину уже в полёте, горячий воздух толкает вниз сильнее гравитации, ускоряя падение. Стёкла вылетают из окон верхних этажей дружным залпом, осыпаясь прозрачным дождём, пламя вырывается наружу, жадно облизывает стены, освещая ночное небо оранжевыми сполохами. Олег ударяется о землю, перекатывается, группируется по инерции. Воздух выбивается из груди с тошнотворным хрипом, мир на секунду вспыхивает белым, потом гаснет и вновь возвращается. Боль прошивает плечо, точно туда всадили раскаленный прут, ногу неприятно тянет где-то в районе голени. Грязь и пыль забиваются в рот, в нос, на язык ложится металлический привкус крови. Но это мелочи. Он падал и хуже, выживая в таких передрягах, что это падение кажется детской забавой. Несколько секунд Волков просто лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в чёрное небо. Грудь поднимается и опускается через силу, дышать тяжело. Над ним полыхает зарево пожара, отражаясь в глазах мелькающими искрами. А он улыбается при виде того, как огонь лижет выбитые окна, пожирает старые балки, выбрасывает в небо густые клубы чёрного дыма. Крики, если они и есть, тонут в рёве пламени. А Гром и Юля там, внутри. Там, где нет выхода. Олег не знает, выживут ли они. Мысль об этом скользит по сознанию и исчезает, не оставляя следа. Ему всё равно. Волков неспешно садится, чувствуя, как тянет бок. Рёбра протестующе ноют, когда он делает вдох глубже. Мир вокруг слегка качается, будто земля под ногами стала мягче. Олег поднимается, пошатываясь. На секунду опирается ладонью на уцелевший кусок стены, покрытый крошкой бетона. Пальцы оставляют на серой поверхности тёмные разводы грязи и крови. Смотрит на горящее здание и чувствует… ничего. Не вспыхивает радость от возмездия, не ударяет в голову сожаление, злость тоже улетучилась, сгорела в этом пожаре. Пустота. Приятная. Словно очистившаяся. Серёжа жив — это главное. Волков вытирает тыльной стороной ладони кровь с губ, сплёвывает в сторону и делает первый шаг. Пламя за спиной трещит всё громче. Олег не оглядывается. — Я иду, Серёж, — шепчет он в темноту. — Держись. Я иду.