Сильнее смерти

Время снова перестаёт существовать. Дни наполняются обыденной рутиной, становятся похожими друг на друга. Становятся отчасти спокойными. Иногда Олег ловит себя на мысли, что не может вспомнить, какой сегодня день недели, и неожиданно понимает, что это больше не пугает. Раньше каждый день приходилось вырывать у судьбы зубами. Теперь просто проживать. Один за другим. Здесь тихо. В другой стране, с гадким прошлым, с другими именами. Слишком тихо по сравнению с тем, что было раньше. Здесь нет сирен, нет тяжёлых новостей по телевизору, нет людей, которые знают их лица. Только чужой язык за стенами и чужая жизнь, которая идёт своим ходом, не касаясь их. Иногда это ощущается как свобода, иногда — как изгнание. Но в этом есть своё умиротворение. Окно приоткрыто. С улицы тянет тёплым морским воздухом. Он пахнет солью, нагретым камнем и чем-то сладковатым, возможно, цветущими деревьями во дворе. Где-то далеко проезжает машина и снуют редкие прохожие. Их голоса поднимаются снизу и глохнут, не доходя до их дома. Жизнь продолжает кипеть. Серёжа сидит на полу у дивана, подтянув колени к груди. На нём большая серая толстовка, одна из олеговых, которую он стащил из его шкафа. Волков, впрочем, совсем не против. Нравится, как его вещи на нём выглядят. Рукава слишком длинные, закрывают ладони, концы прикрывают худые бёдра, дома Разумовский не надевает штаны. Волосы его сильно отросли, стали сильнее ниже плеч. Они часто падают ему на лицо, и тогда Серёжа машинально заправляет их за ухо. Старый, знакомый жест, от которого у Олега внутри каждый раз что-то мягко щёлкает. Нравится. Весь он нравится. Ещё больше, чем когда-либо. Но взгляд Разумовского направлен в одну точку на ковре, едва ли там происходит что-то крайне важное. Его пальцы спрятаны в рукавах, и только кончики иногда шевелятся, будто он считает что-то или проводит по невидимым линиям. Волков наблюдает за ним с кухни, стоя с чашкой кофе. Уже остывшим. Горечь всё равно остаётся на языке, хотя он сделал всего пару глотков. Олег держит её давно, но теперь почти не пьёт. Просто смотрит. Привычка. Сам не заметил, когда начал так делать — проверять, что Серёжа всё ещё здесь. Что он дышит, не исчез, не растворился в воздухе, как это однажды уже почти случилось. Иногда Олег ловит себя на том, что прислушивается к звукам из комнаты: к тихому дыханию, к шороху ткани, к редким шагам. И только убедившись, что всё на месте, возвращается к своим делам. Иногда Серёжа выглядит почти нормально. Может говорить, ластиться под руку, смеяться тихо, если Олег скажет что-то глупое. Его смех теперь другой, не тот громкий, резкий, каким он был когда-то. Тише. Осторожнее. Но всё равно настоящий. Иногда он подходит сзади, обнимает, утыкается лбом между лопаток, будто тоже проверяет, что Олег живой, рядом с ним, прямо здесь. Иногда сидит близко и молчит, но спокойно. Просто касается плечом или коленом, им обоим нужно это маленькое доказательство присутствия. — Ты смотришь на меня слишком долго, — бурчит Серёжа, пряча смущённую улыбку за чашкой сладкого чая. Очередной вечер на уютной кухне. Редкие моменты, когда они позволяют себе просто быть. За окном давно спит городок, и только редкие фары машин выхватывают из темноты полоски обоев, да холодильник согласно гудит, вторя тишине. В воздухе ещё витает запах ужина, смешиваясь с терпким ароматом серёжиного чая с бергамотом. На Олеге простая футболка, и он ёжится от лёгкого сквозняка, но уходить не хочет. Серёжа в своей неизменной серой кофте, из рукавов которой торчат только кончики пальцев, кажется ему сейчас самым родным человеком на земле. Так и есть ведь. Олег не может насмотреться. — Нельзя? — глупо, даже как-то по-щенячьи улыбается Волков, заправляя упавшую прядь Разумовскому за ухо. Ловит ощущение мягкости его волос. Прядь тут же скользит обратно, упав на лоб, будто дразнясь. Но прикоснуться хочется снова. Самыми кончиками пальцев, лишь бы ощутить нежность его тела. Серёжа, словно прочитав его мысли, тянется рукой через стол и осторожно касается ладони Олега. Движение такое естественное, что Волков даже не сразу верит в реальность происходящего. Пальцы Серёжи впервые не одаривают его холодом. Они обжигают теплом, заставляя Волкова замереть, ведь каждое такое прикосновение всё ещё нужно осмыслить. Осознать, что это не мираж, что тоска, накрывавшая его раньше, когда Серёжи не было рядом, отступила навсегда. Разумовский тихо смеётся, наблюдая, как Олег, словно очнувшись, запоздало переворачивает ладонь, сжимая его пальцы в ответ. — Не думай, — неожиданно вырывается у Волкова спустя несколько секунд молчания. Внутри всё клокочет от нежности и какого-то животного страха за него. Серёжа моргает, будто не сразу понимает. Тут же выпутывается из чужих пальцев, пряча ладонь в рукаве, и Олег едва ли не воет от досады, потеряв ощущение любимых рук. Оно ещё пульсирует на коже, не давая забыть прикосновение, в котором он так нуждается каждую секунду своей жизни. — О чём ты? — Ты снова хмуришься, — Олег кивает на тонкую складку между серёжиных бровей. — Не думай. — Я не могу. — Тогда думай обо мне, — Волков наклоняет голову набок, заигрывающе приподнимая брови. В его глазах зажигаются знакомые бесовские огоньки. Он специально меняет интонацию, делая её легкомысленной, чтобы вытащить Серёжу из омута тяжёлых мыслей. — Это приказ? — тихо спрашивает Разумовский, ловя его настрой, но в голосе всё ещё слышна усталость. — Совет, — фыркает Олег. — Очень сомнительный. — Рабочий. Серёжа ставит кружку на стол, фарфор тихо звякает о дерево. И на его лице мелькает тень улыбки, вынуждая Волкова мысленно ликовать. Сейчас она подобна долгожданному солнцу после долгой зимы. — И что именно мне о тебе думать? Олег делает вид, что серьёзно задумывается, покусывая нижнюю губу. Откидывается на спинку стула, задирает подбородок, изучая побеленный потолок. Старый стул протестующе скрипит. В нос ударяет запах Серёжи — каких-то сладких духов, мятного шампуня и чего-то до одури домашнего — и думать становится в разы сложнее. — Что я красивый, — наконец изрекает он. — Самоуверенно, — едва сдерживая улыбку. Волков закатывает глаза и откидывает голову назад слишком сильно, словно проникает в чертоги разума в поисках более убедительных аргументов. Спустя мгновение возвращает взгляд к Серёже, предлагая: — Что я всегда прав. — Уже менее правдоподобно. — И что я рядом, — добавляет Олег уже тише, но в этой несмелой фразе звенит такая неприкрытая нежность, что становится трудно дышать. На этот раз Серёжа не шутит. Умолкает, взгляд чуть мутнеет, уходит в себя. Разумовский чуть подаётся ближе, касаясь коленом его колена под столом, и Волкова ведёт от этой незамысловатой близости. Толстовка Серёжи мягко скользит по руке Олега, когда тот тянется за своей чашкой, но так и не берёт её, когда слух ловит: — Это я и так знаю. И хмурость на его лице действительно исчезает. Хотя бы на пару минут. А иногда Серёжа… Вот как сейчас. Тихий, закрытый. Лицо становится неподвижным, взгляд стекленеет, и в комнате появляется странная тишина, та самая, которую Олег научился узнавать сразу. В такие моменты кажется, что Серёжа снова где-то далеко. В тех местах, о которых он почти никогда не говорит. — Серёж, — осторожно зовёт Волков. Тот не отвечает сразу, точно его имя пробирается лишь через пучину вязких мыслей. Только плечи едва заметно напрягаются. Олег ставит кружку на стол и медленно подходит. Без резких движений, так проще. Он давно выучил эту негласную осторожность: не подходить быстро, не тянуться внезапно, не трогать, пока Серёжа сам не вернётся в реальность окончательно. Садится рядом на пол. Деревянные доски под ногами тёплые от солнца, которое весь день било в окно. Некоторое время Волков просто молчит. Тишина между ними уже не кажется такой опасной, как раньше. Она мягкая, привычная. Хоть и вызывает лёгкую тревожность. Но они научились с этим жить. Эта тишина больше не похожа на пустоту перед взрывом, скорее на паузу между вдохом и выдохом. Иногда в ней даже есть что-то уютное: слабый шум улицы, редкий скрип пола, тихое дыхание рядом. И всё же где-то на краю сознания у Олега всегда остаётся настороженность, как у человека, который слишком долго жил в ожидании беды. — Ты опять не спал? — пытается скрыть в голосе упрёк. Беспокойство все равно прорывается наружу. Серёжа чуть пожимает плечами: — Спал, — голос тихий, но не дрожит. Олег смотрит на него боковым взглядом. Замечает тени под глазами, лёгкую серость кожи, то, как зрачки немного расширены — слишком знакомая картина. И всё равно красивый такой в своей усталости. Даже в этом бесконечном износе красив до неприличия. Тонкая линия скулы, растрёпанные рыжие волосы, падающие на глаза, бархатная кожа, которую хочется зацеловать и совсем не оставить на ней сухого места. Олег ловит себя на том, что смотрит слишком долго. Пытается запомнить каждую мелочь, каждый изгиб. Выжечь этот образ в зрачках клеймом. — Врёшь. На секунду уголок губ Серёжи дёргается, почти расплывается в улыбке. Едва заметной, но такой настоящей. — Немного. Олег тихо выдыхает через нос. Раньше каждую ночь приходилось переживать заново. Крики, резкие пробуждения, иногда попытки убежать, иногда панические атаки, хоть Волков и отрыл для него необходимые таблетки, которые не давали сойти с ума окончательно. На полное лечение Разумовский пока не соглашается. Слишком много людей в белых халатах уже было в его жизни. Слишком много рук, которые насильно удерживали, запирали. Олег это понимает. И потому не давит. Он слишком хорошо помнит тот взгляд дикий, загнанный, когда Серёжа просыпался среди ночи и несколько секунд не узнавал ни комнату, ни его. Помнит, как тот вырывался из его рук, как тяжело дышал, как потом сидел на полу, дрожа, словно от холода. Тогда казалось, что в его теле слишком много страха для одного человека. Что он просто не помещается в нём, разрывает изнутри. И каждый раз Олегу приходилось заново доказывать ему тихо, терпеливо, иногда часами, что всё закончилось, что он рядом. Ночь. Самое тёмное время, когда городок за окном окончательно вымирает, и даже редкие машины перестают нарушать тишину. В спальне душно от спёртого воздуха и тяжёлого сна, а ещё почему-то холодно. Олег просыпается не сразу. Сначала что-то царапает край сознания, пытается достучаться, вырвать его из объятий морфея. Подрывается резко, словно на него вылили ледяную воду. Глаза пытаются привыкнуть к темноте, рука заведомо тянется к противоположной стороне кровати. Серёжи рядом нет. Простыня с его стороны холодная. Давно. В комнате стоит почти мёртвая тишина, подстраивается под внутренние ощущения. Не видно ни черта, только часы на полке светятся ярким белым светом: 3:14. Волков находит его в углу. Между стеной и шкафом, там, где даже ребёнку тесно. Серёжа сидит на полу, обхватив колени руками, слегка раскачиваясь, будто пытаясь убаюкать себя. На нём только футболка, слишком тонкая, и ноги босые на прохладных досках. Разумовский смотрит прямо перед собой, но взгляд его не видит ни шкафа, ни стены, ни Олега. Он где-то там, в своей голове, где до сих пор бушует хаос. Сердце пропускает удар, а затем сразу же наверстывает бешеным стуком. — Серёж, — Олег едва слышит самого себя. Аккуратно опускается на корточки перед ним, оставаясь на расстоянии, боится спугнуть. Даже не пытается коснуться дрожащих плеч, зная, что этим только усилит панику. — Не надо, — вдруг говорит Серёжа сипло, севшим голосом. — Не подходи. — Я не подойду, — легко соглашается Олег, хотя внутри всё рвётся вперёд, к нему, укрыть, согреть, забрать этот страх, что пытает его раз за разом, сколько бы они не пытались от него избавиться. — Я здесь посижу. Можно? Серёжа не отвечает. Он снова сжимается, прячет лицо в коленях. Плечи мелко вздрагивают. Олег садится на пол, прислоняясь спиной к стене. Напротив него, в паре метров. Не достать, не дотянуться. Только быть рядом. — Слышишь, как тихо? — хмыкает Волков негромко. — Никого нет. Только я. И ты. За окном фонарь горит, видишь? Жёлтый такой. Вчера, кстати, лампочку поменяли, светить стал ярче. Раньше тусклый был, еле горел, а теперь… Он болтает, заполняя тишину словами, потому что тишина сейчас самый опасный враг. В тишине приходят голоса из прошлого. Серёжа наконец поднимает голову. В свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, его лицо кажется осунувшимся, чужим. Глаза блестят непролитыми слезами, а затем распахиваются в ужасе. Разумовский не показывает пальцем, но взгляд его прикован к тёмному проёму двери, к коридору, откуда не доносится ни звука. — Он здесь, — срывается, стукаясь головой о стену позади раз, другой, будто пытается болью выбить из себя наваждение. — Он стоит там! — Посмотри на меня. Никакой реакции. Серёжа продолжает буравить взглядом темноту коридора, и в этом взгляде столько животного страха, что Олегу хочется самому обернуться и проверить — а вдруг? Вдруг там действительно кто-то есть? Но он не оборачивается. Смотрит только на Серёжу. — Серёж, слышишь меня? Посмотри сюда. На меня. Он протягивает руку ладонью вверх, кладёт её на пол между ними. Не дотрагивается, не тянется, просто предлагает. — Там никого нет. Я проверял. — Он стоит, — выдыхает Разумовский. — Я вижу. Зовёт меня. Олег не оборачивается, хоть холод медленно оплетает его своими конечностями при виде напуганных глаз Серёжи. — Какая тень? На что похожа? Вопрос сбивает. Разумовский моргает, пытаясь ухватить мысль. — Чёрная. Высокая. Птица. — У двери, говоришь? Серёжа кивает, не отрывая взгляда от проёма. Олег чуть поворачивает корпус, но не в сторону двери. Смотрит на окно. — А занавески какие? — Что? — на секунду теряется. — Занавески на окне. Помнишь? Мы вчера выбирали. Ты хотел синие, а я говорил, что серые практичнее. И мы поругались почти. Ну, не поругались, но поспорили. Серёжа смотрит теперь на него. Не на окно, на него. Взгляд всё ещё мутный, испуганный, но уже пытается сфокусироваться. — Мы купили серые, — говорит он медленно, будто вспоминая. — Потому что ты сказал, что я прав, — усмехается Олег. — Представляешь? Ты сказал, что я прав. Я даже запомнил этот момент. — Я не говорил, что ты прав. — Говорил-говорил. Сказал: «Олег, ты, как всегда, прав. Бери серые». Ну или что-то в этом роде. Серёжа выдыхает. Дрожащий, нервный выдох, похожий на смешок. Волков расслабляется совсем немного. Беспокойство никуда не отступает, всё ещё держит в своём плену. — Я такого не говорил. — Очень может быть. Но мне понравилось, как это звучало. Я даже хотел записать на диктофон, но ты быстро заснул. Серёжа смотрит на него. Олег видит, как возвращается в его глаза тепло, как отступает тьма. — Мы ведь дома? — говорит он так тихо, что Волков едва разбирает. — Дома, — Олег наклоняется чуть вперёд, но не встаёт. — У нас дома. Помнишь, мы вечером чай пили? Ты с малиновым джемом, а я без. Ты ещё говорил, что у меня нет вкуса. Серёжа хмурится, пытаясь ухватиться за это ускользающее воспоминание. — Чай, — повторяет механически. — Ага. И бутерброды с сыром. Ты сыр не любишь, помнишь? Я всё забываю купить колбасу, а ты злишься. — Я не злюсь. — Не злишься, — подтверждает Олег. — Ты просто смотришь осуждающе. Это страшнее. — Ты не уйдёшь? — в этом вопросе столько детской беззащитности, что у любого, кто мог бы его услышать, грудь сдавило от жалости к этому потерянному человеку. — Я никуда не уйду, — Волков позволяет себе чуть приблизиться. Серёжа не шарахается, только следит за ним настороженно. — Я здесь. Видишь? Только я. Серёжа смотрит на его руки. Долго, внимательно. Наверняка рассмастривает шрамы, оставленные прошлым. — Я замёрз, — вдруг говорит Разумовский буднично, словно только сейчас осознал, где находится и что с ним происходит. — Пойдём в кровать, — осторожно предлагает Олег. — Там тепло. Серёжа кивает, но не двигается. Ноги, видимо, затекли и не слушаются. Поэтому Волков, поднимаясь, держит руки на виду и протягивает ему ладонь. — Давай руку. Серёжа смотрит на его ладонь так, будто видит впервые. Прошло уже минут двадцать с момента пробуждения Олега, а он всё ещё будто сквозь вату пробирается обратно в реальность. — Я сам, — упирается Разумовский, но попытка встать выходит неуклюжей, ноги подкашиваются, и он оседает обратно. Олег ловит его за мгновение до того, как Серёжа снова окажется на полу. Аккуратно, но крепко обхватывает под мышки, поднимая на ноги непослушное сейчас тело. — Я держу, — шепчет. — Всё хорошо. Серёжа повисает на нём на секунду, утыкаясь лбом в плечо. Олег чувствует, как его бьёт дрожь то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Он гладит его по спине широкими, успокаивающими движениями, целует в макушку, ощущая такой сильный прилив нежности, что сводит скулы. — Пойдём, Серёж, пойдём. Серёжа без указаний послушно забирается под одеяло, замерзшими ногами ищет тепло, тянет руки, чтобы Олег лёг рядом. Без промедления Волков выполняет молчаливую просьбу, притягивая его к себе. Обнимает, не оставляя возможности выбраться из капкана своих рук. Чужое дыхание приятно щекочет кожу. — Руки холодные, — тихо замечает Олег, накрывая его ладони своими, согревая. — Спасибо, — внезапно шепчет Разумовский куда-то в его шею, касаясь кожи губами. Вызывает мурашки по всему телу. Волков не спрашивает за что. Знает. Потому просто целует в висок. Проходит ещё минут двадцать, прежде чем дыхание Серёжи становится ровным, глубоким. Олег слушает его, считает вдохи, боясь пошевелиться. Только когда понимает, что сон окончательно забрал Разумовского, позволяет себе закрыть глаза. Но даже во сне он держит его руки в своих. На всякий случай. Чтобы если Серёжа снова провалится в кошмар, Олег был там. Первым. Теперь стало тише, но не легче. Ночи просто стали другими. Теперь нет криков, нет резких рывков, от которых сердце у Олега мгновенно уходило в пятки. Но вместо этого появилась какая-то другая тяжесть. Немая. Иногда Волков просыпается и видит, что Серёжа сидит на краю кровати, сгорбившись, уткнувшись лбом в ладони. Или он стоит у окна, глядя в темноту так, будто пытается рассмотреть там что-то очень далёкое. Иногда просто лежит, не двигаясь, и дышит слишком ровно, давно переставая надеяться заснуть. В такие минуты Олег обычно делает вид, что спит. Не потому что ему всё равно, просто знает, если подойти слишком рано, Серёжа закроется. Сделает вид, что всё нормально. Но Волков всё равно слушает, ждёт, когда тот сам ляжет обратно. Сегодня была одна из таких ночей. Серёжа всё ещё смотрит на ковёр. Взгляд упирается в один и тот же узор, как будто там можно за что-то зацепиться, удержаться. Потом тихо говорит, почти не меняя интонации: — Там шумело. Олег понимает не сразу. Признание звучит слишком буднично, что сбивает с толку. — Где? — В голове, — Серёжа слегка шевелит плечами, словно пытается сбросить с себя свои же мысли. Разумовский говорит это так спокойно. Но пальцы в рукавах толстовки чуть сжимаются, и ткань собирается в складки. Нервный, едва заметный жест, который он, кажется, даже не осознаёт. Олег замечает. Он всегда замечает. Всё это говорит гораздо больше, чем слова. Несколько секунд Волков просто сидит рядом, не отвечая. Потом осторожно кладёт руку на колено Серёжи, сжимает несильно, пытаясь оказать молчаливую поддержку. Под ладонью чувствуется тепло и острые очертания коленной чашечки. Серёжа всё ещё слишком худой, и Олег машинально отмечает это, как отмечал уже десятки раз раньше. Пальцы сами чуть сильнее обхватывают колено, будто этим можно удержать его здесь в этой комнате, в этой тишине. Разумовский не вздрагивает и не отстраняется. Только дыхание на секунду сбивается, становится глубже. — Сейчас тихо? — спрашивает Волков негромко. Серёжа медлит. Потом кивает. Очень слабо. И вдруг тихо говорит: — Мне всё ещё кажется иногда… — он замолкает. Олег не торопит, ждёт. — Что он вернётся, снова сделает больно тебе. А я ничего не смогу сделать. И мне так жаль… Глухая, неугомонная вина, которая живёт в Серёже постоянно где-то под кожей. Он столько раз извинялся перед ним, столько раз пытался в отместку навредить себе, пока Олег не видел, но этот груз никуда не исчезает. Сколько бы Волков ни говорил, что Разумовский не виноват, его слова словно проходят сквозь него. Остаются незамеченными. — Серёж, послушай… Я сам сделал этот выбор. Как и тогда, помнишь? Мы справимся с этим вместе, — спокойно, без нажима, но в голосе всё равно есть твёрдость. Та самая, которая всегда появляется, когда речь заходит об этом. Серёжа медленно поворачивает голову. Смотрит на него не сразу, сначала куда-то в сторону, потом всё-таки поднимает глаза. В них усталость. И страх, который никак не хочет уходить, сколько бы времени ни прошло. Там же и осторожность. Будто он всё ещё ждёт, что однажды Олег посмотрит на него иначе. С обвинением или разочарованием. Никогда. — Я знаю, знаю… Но мне страшно, — тихо, виновато, будто страх сам по себе уже что-то неправильное. Разумовский слегка сутулится, пальцы снова сминают ткань длинных рукавов. Между ними повисает молчание, наполненное тем, что не получается сказать вслух. — Мне тоже, — наконец говорит Олег. Серёжа моргает. На секунду в его взгляде мелькает искреннее удивление. В ответ Волков чуть пожимает плечом: — Просто я умею делать вид, что не боюсь, — улыбается ярко, насколько может в данный момент. В голосе сквозит усталая честность, и улыбка выходит почти болезненной. — Иди сюда, — раскрывает руки для объятий. Ждать долго не приходится. Серёжа укладывает голову на его плечо, почти ложится на Олега всем телом, словно хочет спрятаться, стать частью него. Его волосы мягко щекочут шею, когда он устраивается удобнее, и Волков чувствует, как ресницы Серёжи на мгновение касаются кожи. Тот жмурится, доверяясь целиком и полностью. Волков сразу обнимает его в ответ. Руки ложатся на спину, ладони медленно скользят по ткани толстовки, пока не находят место между лопатками, там, где обычно прячется напряжение. Под его пальцами перекатываются тугие узлы мышц, и Олегу отчаянно хочется забрать эту боль, растворить её своим теплом. Серёжа тихо выдыхает. Выдох почти растворяется в воздухе, но Олег чувствует, как вместе с ним немного расслабляется всё тело, прижавшееся к нему. Плечи опускаются, спина становится мягче. Он касается губами его макушки, вдыхая знакомый запах шампуня с ноткой чего-то тёплого, родного, домашнего. Приглаживает непослушные пряди волос, гладит по спине убаюкивающе, пересчитывая позвонки. — Поцелуй меня. Пожалуйста, — слышится робкое. Голос тихий, умоляющий. Олега не нужно просить дважды. Вообще просить не нужно. Целует сначала мягко, всего лишь нежное прикосновение губ к чужим, таким манящим. А вкус такой у Серёжи головокружительный — смесь мятной свежести и чего-то неуловимо сладкого, от чего внутри всё переворачивается. С ума сводит. Вынуждает прибавить напора, чуть прикусить зубами нежную кожу нижней губы, ощущая, как та податливо дрожит. Сталкиваются языками, и Серёжа издаёт сиплый, едва слышный стон. Этот звук проходит через Олега приятным током, концентрируясь где-то в груди горячим спазмом. Он на секунду замирает, не отстраняясь, просто позволяя этому мгновению растянуться. Чувствует, как Серёжа чуть сильнее цепляется за его футболку, пальцы сминают ткань на груди, будто он боится, что Волков исчезнет, стоит ему разжать их. Поцелуй постепенно становится жарче, отчаяннее. Олег проводит ладонью по его спине, и внутри всё сжимается от щемящей нежности к этому хрупкому телу. Серёжа дышит неровно. Его дыхание тёплое, у самых губ, когда они на секунду отрываются друг от друга. В воздухе между ними повисает тонкая нить влаги, и Олег видит, как расширены зрачки Серёжи, как в них плещется что-то тёмное и глубокое. Он смотрит на Волкова снизу вверх, волосы слегка растрепались, несколько рыжих прядей упали на лицо, и Волков убирает их за ухо, касаясь пальцами виска. В глазах всё ещё остатки той тревоги, но теперь в них есть и что-то другое. Мягкость. И непременно любовь. Такая всепоглощающая, что у Олега перехватывает дыхание. Он проводит большим пальцем по скуле Серёжи, замечая, как тот прикрывает глаза от этого прикосновения, ластится к широкой ладони, как уголки его губ приподнимаются в настоящей, уже не вымученной улыбке. В груди у Волкова разливается тепло, такое сильное, что, кажется, ещё чуть-чуть, и сердце не выдержит. Разорвётся на части. — Возьми… сейчас. Пожалуйста, Олег. От этих слов в груди что-то обрывается. От глаз его таких влюбл— Возьми… сейчас. Пожалуйста, Олег. От этих слов в груди что-то обрывается. От глаз его таких влюблённых и таких желающих всё воспламеняется. Волков чувствует, как внутри вспыхивает тот самый огонь, который он так долго гасил холодом и контролем. Ладони становятся горячими, дыхание сбивается, а мир сужается до одного-единственного человека напротив. — Ты даже не представляешь, — голос садится до хриплого шёпота, — как долго я этого ждал. Уверен, что хочешь? Волков замирает, кровь приливает к вискам, заглушая здравый смысл. Он смотрит в эти глаза — распахнутые, доверчивые, полные такого отчаянного желания быть рядом, и сомнений уже не остаётся. — Пожалуйста, Олег. Серёжа перетекает на его колени, обнимая за шею, нетерпеливо ёрзает. Хочется. До закатывающихся глаз, до потери сознания. Он одной рукой хватает руку Олега, бесстыдно укладывая её на свою задницу. Пальцы тут же сжимают две половинки до приятной боли. Прикосновение ощущается ещё ярче сквозь тонкую ткань боксеров, и Волкова ведёт так сильно. Разумовский пробуждает желание всем своим поплывшим видом, и сдержаться перед ним невозможно. Глаза в глаза. Олег пытается разглядеть в нём хотя бы каплю неуверенности. Смотрит пристально в этот бездонный голубой омут, пытаясь найти хоть один повод остановиться, сказать «не надо». Но там лишь податливая покорность и неприкрытое ничем желание забыться в другом человеке. Забыться, раствориться, исчезнуть и одновременно почувствовать себя живым. Волков видит это. Понимает. Нуждается в этом так же сильно. Толстовка Олега улетает в противоположный угол комнаты ненужной тряпкой, и Волкову тут же открывается вид на худощавое тело Разумовского. Сердце пропускает удар, а следом начинает биться чаще, тяжелее. Тело Серёжи теперь усыпают неровные шрамы, розовые, белесые, кое-где ещё совсем свежие, но от этого Серёжа менее красивым не становится. Никогда для Олега не станет. Наоборот, хочется трогать его ещё сильнее, никогда не выпускать из рук. Волков проводит ладонями от плеч вниз, едва касаясь, будто боясь причинить боль. Пальцы скользят по горячей коже, очерчивают линию ключиц, и Серёжа вздрагивает от этого прикосновения. Губы находят острые ключицы. Олег целует медленно, вдумчиво, будто пробует на вкус что-то запретное, драгоценное. Кожа здесь тонкая, горячая, и под ней отчётливо бьется пульс. Волков проводит языком по выступающей косточке, чувствуя, как чужие пальцы сильнее вцепляются ему в плечи, оставляя на коже полумесяцы ногтей. — Олег… — выдыхает Разумовский. Голос сиплый, с хрипотцой, и в нём столько всего намешано, что разобрать невозможно. Просьба? Мольба? Предупреждение? Волков поднимает голову, смотрит в глаза и, кажется, умирает. Теряется в нём бесповоротно, и совсем не жалеет об этом. Серёжа прикусил губу до крови. Взгляд его лихорадочно блестит, там горит неугомонное пламя вожделения и такой необъятной любви, в которой осталось лишь захлебнуться блаженно прикрыв глаза. Олег проводит большим пальцем по его скуле, спускается ниже, касается губ, заставляя разжать зубы, освободить несчастную кожу. — Не надо, — томно шепчет Олег. — Не кусай. Он спускается ниже, целует шею такую нежную, беззащитную, там, где кожа пахнет так остро, что кружится голова. Проводит языком по пульсирующей жилке. Под губами бьётся сердце Разумовского. Бешено, отчаянно, в унисон с его собственным. Руки скользят по спине, изучая каждый позвонок, каждую впадинку и шрам. Олег целует грудь, каждый шрам отдельно. Бережно, будто пытаясь заживить. Словно может забрать боль себе, если прикоснуться достаточно нежно. Рука Олега плывёт дальше, по впалому животу, и он чувствует, как напрягаются мышцы под пальцами, как Серёжа замирает в ожидании. — Скажи, если что-то пойдёт не так, — хрипит Олег, сам удивляясь своему голосу. — Слышишь? Серёжа кивает, но Олегу этого мало. Он ждёт слов. Ждёт, пока в этих глазах не появится ясность. И она появляется на миг, но достаточный, чтобы Разумовский проговорил одними губами: — Слышу. Олег выдыхает. Ощущает, как отпускает внутреннее напряжение, как уходит контроль, уступая место чему-то первобытному. Он прижимается губами к губам Серёжи благоговейно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не может сказать словами. Не успевает понять, когда остатки одежды отправляются в кучу к толстовке. Просто в какой-то момент руки Олега уже стаскивают с Серёжи последнее, что мешает прикоснуться к коже без преград, а собственные джинсы расстёгиваются дрожащими пальцами практически сами собой. — Прости меня, — снова вырывается у Разумовского стоит ему вновь увидеть шрамы от пуль на груди Олега. Взгляд наполняется такой тоской, что Волков и сам готов бы был разрыдаться здесь и сейчас. Груди касаются дрожащие пальцы, проводят по краям шрамов, но Олег ловит их руками, останавливая. — Не смотри. Не нужно, — шепчет, вкладывая в слова всю имеющуюся нежность. — Смотри мне в глаза. Серёжа ему верит. Разгоряченные тела прижимаются друг другу, даря приятное ощущение сладости и наслаждения. Грусть сходит на нет, стоит Волкову поцеловать его и ласково шепнуть на ухо всевозможные нежности, какие он знает. Олег чувствует, как горит кожа Серёжи, будто у того температура, но нет, это просто жар, который идёт изнутри, от крови, разогнанной бешеным сердцебиением и невыносимой необходимостью в любимом человеке. Разумовский закидывает голову назад, подставляясь под поцелуи, и Олег пользуется этим, припадает губами к открывшейся шее, сосёт, кусает, тут же зализывает укусы языком, чувствуя, как под губами вибрируют тихие стоны. Отвлекает, пока подготавливает его. Тщательно растягивает, чтобы ни за что не причинить боли. Пальцы мокрые от слюны и смазки, и Серёжа выгибается навстречу, когда первый из них проникает внутрь. Невозможно горячий и узкий. Олег чувствует, как мышцы сопротивляются, но затем расслабляются, принимая. Он двигается медленно, бережно, боясь спешкой испортить всё, что между ними сейчас происходит. Второй палец входит легче, и Серёжа уже не стонет, он скулит, тонко, по-щенячьи, вцепившись ногтями в плечи Олега, вскоре начиная насаживаться самостоятельно. Пальцы складываются и раздвигаются, проникают глубже. Олег находит то место, особенное, от которого дыхание Серёжи сбивается, а тело пробивает крупная дрожь. Нажимает специально, ещё и ещё, наслаждаясь тем, как Разумовский теряет контроль, как из горла вырываются уже не просто стоны, а крики чистого удовольствия. — Олег, я больше не могу, умоляю, — голос молящий, с нотками отчаяния. Губы у Серёжи припухшие, искусанные, рыжие волосы разметались по всему лицу. Он красивый до боли, до рези в груди. И просит так сладко, потираясь несдеражнно об Олега, что терпеть уже нет сил. Волков с ним не согласиться не может. Самого уже едва ли не трясёт от необходимости быть ещё ближе. Член упирается в бедро Серёжи, пульсирует, требует разрядки, особенно когда чужое возбуждение мимолётно его касается. — Смотри на меня, — просит, убирая пальцы и занимая их место собой. Серёжа закусывает губу, забыв о просьбе, но взгляд не отводит. Просит одним взглядом, и Олег входит неспешно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть, давая принять. Рот Разумовского приоткрывается в беззвучном крике. Он горячий, тесный, идеальный, сжимается сильнее, и от этого хочется то ли выть, то ли молиться. — Господи, Олег! Волков наклоняется, целует влажный от пота лоб, виски, закрытые веки, везде, куда может дотянуться. Начинает двигаться сначала едва заметно, короткими толчками, проверяя реакцию. Влажные руки оглаживают ягодицы, слегка сжимают, отвлекая. Не может не трогать, когда Разумовский такой податливый, когда сам подставляется под касания, снося этим башню к чертям. Серёжа стонет в такт, подмахивая бёдрами. Каждое движение Олега отзывается в нём новым звуком, новой дрожью. Он обхватывает Олега ногами, притягивает ближе, и Волков срывается. Близость, в которой они так долго нуждались, кружит голову круче самого дорого алкоголя. Дурманит. Олег ускоряется, входя резче, сильнее, и по позвоночнику поднимается горячая волна. Он сжимает чужие бёдра, наверное, до завтрашних синяков, насаживает на себя до упора, хватая волосы Серёжи в кулак, запрокидывает его голову назад. И этот вид настолько красив, что Олег бы хотел навсегда оставить его в своей памяти. Каждую чёрточку: приоткрытые в немом стоне губы, влажные от пота рыжие пряди в своей руке, беззащитную линию горла, по которому хочется провести языком. Комната наполняется звуками их дыхания, влажными хлопками кожи о кожу и тихими, сладкими стонами Серёжи, от которых Волкова тащит сильнее всего. Каждое движение жадное, глубокое, почти звериное. Олег не помнит, когда в последний раз позволял себе терять контроль. Но с Серёжей это всегда было неизбежно. Тот подаётся навстречу, не пытаясь сбежать или смягчить ритм, наоборот, вжимается сильнее, ловя каждый толчок, кусая губы в попытке удержать рвущийся наружу стон. — Сильнее, — шепчет он сорванным голосом, и это слово бьёт Олегу прямо в голову, снося последние барьеры. Волков перехватывает его удобнее, почти с рыком вбиваясь в это податливое тело, чувствуя, как пальцы Серёжи царапают его спину, оставляя следы. Толкается на грани с грубостью, но в этой грубости — вся его нежность, вся его жажда обладать, защищать, не отпускать никогда. — Сейчас, — выдыхает в рот. — Вместе со мной. Серёжа напрягается, внутри всё сжимается вокруг него слишком сильно, принося сладкую боль. Движения становятся размеренее, но глубже. Так, чтобы прочувствовать всё целиком. Так, чтобы ощущение близости осталось внутри надолго, запечаталось памятью в сознании. Разумовский кончает с протяжным криком, выгибаясь дугой, разбрызгивает семя на их животы и грудь. Содрагается безумной дрожью, впиваясь ногтями в чужое плечо до крови, сжимает Олега между бёдрами, почти не давая двигаться. Тащится бесстыдно, закатывая в удовольствии глаза. И это выглядит так чертовски красиво, весь он такой невероятный в своём удовольствии, что Олегу хватает нескольких секунд, чтобы взорваться следом. Мир схлопывается до точки их соприкосновения. Волков видит перед глазами расплывчатое пятно, стараясь удержать в себе нахлынувшее чувство наслаждения и чего-то щемяще-нежного. Время останавливается, звуки исчезают. Остаётся только пульс, один на двоих, бешеный, гулкий, отдающийся набатом в висках. Тяжело дыша, Волков утыкается носом во влажную шею обессиленного Серёжи. Кожа солёная, горячая, пахнет потом и чем-то неуловимо родным, отчего хочется дышать глубже, вбирать этот запах в себя. Сердце колотится так, что, кажется, рёбра трещат. Или это стучит сердце Серёжи? Олег уже не различает, где его тело, а где чужое. Они смешались, переплелись, стали одним целым спустя столько мучительных дней и ночей. Разумовский на нём мелко дрожит, приходя в себя, гладит его по спине ослабевшими пальцами, вкладывая в эти касания всю свою ласку. Простое движение кончиками пальцев вверх-вниз, от лопаток к пояснице. Успокаивающее. Благодарное. — Я тебя люблю, — шепчет на грани слышимости Серёжа. Голос охрипший от стонов, но в нём столько силы, что Олега прошибает дрожь. Он отнимает чужую голову от своего плеча, чтобы видеть лицо. Улыбка Серёжи становится счастливее, озаряет собой всё вокруг тем самым светом, по которому так скучал Волков. Глаза красные, припухшие, но в них свет. Настоящий, живой, тёплый свет. — А я люблю тебя, — в тон ему шепчет Олег, чувствуя, как внутри него что-то оживает. Он говорит это и смотрит, как расширяются зрачки Серёжи, как губы дрожат в попытке сдержать новую волну эмоций. Олег не даёт сказать и слова — целует. Просто касаясь губ, а грудь всё равно рвёт от этой бережности. Серёжа только прижимается крепче, пряча лицо на его груди. И Олег чувствует, как на его кожу капают слёзы. Тихие, освобождающие. Каждая слеза отмывает что-то внутри самого Олега, смывает всю грязь, все страхи, все сомнения. Теперь у них всё будет хорошо.