Сильнее смерти

Поиски Рубинштейна занимают два дня, тот неплохо скрывал своё местожительство, оно и ясно, успел нажить себе немало врагов. Теперь в их число входит и Волков. Но Олег умеет искать. Умеет ждать, давить, задавать правильные вопросы и смотреть так, чтобы у собеседника не оставалось ни единого желания лгать. К концу второго дня нити всё-таки сходятся в одной точке. Охранники уже валяются бесполезным манекенами в разных углах. Олег не церемонился, время дороже. Кого-то просто вырубил, кого-то пришлось убеждать более жёстко, но результат один: они не двигаются и не мешают. Волков пробирается внутрь. Коридор тёмный, точно он спустился в саму преисподнюю. Совсем не похоже на место, в котором хотелось бы остаться хотя бы на одну ночь. Лампочки под потолком горят через одну, и тени словно тянутся к Олегу, не желая пропускать его дальше, останавливая. Воздух пахнет металлом, пылью и чем-то больничным. В конце дверь, и у Волкова не остаётся выбора, кроме как открыть её — она была единственной здесь. Он останавливается на секунду, прислушивается к тишине, которая давит на уши, затем нажимает на ручку. Комната встречает его промёрзлым холодом и тусклым светом. Спину на мгновение прошибает мурашками. Здесь слишком пусто, аккуратно. Ни стеллажей с инструментами или книгами, ни медицинских приборов, ни кушеток. По середине стоит лишь стол и кресло, повернутое к нему спинкой. Свет падает сверху, узким кругом освещая только центр комнаты, углы тонут в густой тени. От этого кажется, будто пространство сжимается вокруг единственного источника света. — Доктор Рубинштейн, я без записи, прошу меня простить, — точно знает, что там именно он, сомнений быть не может. — Олег Волков, — кресло медленно поворачивается по своей оси, тихо поскрипывая, являет взору Олега ненавистного доктора. Свет скользит по его лицу, по тонкой оправе очков, по странно довольной улыбке, делая его лицо более зловещим. — Я вас ждал. Рубинштейн говорит это так, будто речь идёт о давно назначенной встрече, а не о человеке, который только что прошёл через его охрану, оставив за собой несколько тел. Думает, что переиграет Олега, думает, что хитрее. Сидит расслабленно, сложив пальцы домиком, и смотрит поверх очков тем самым внимательным, изучающим взглядом врача, который привык разбирать людей на части не ножом, а словами. Олегу в миг сдерживаться становится труднее. Хочется размазать чужое лицо в кровавую кашу, стереть эту самодовольную улыбку и лишить всех конечностей, оставив подыхать в одиночестве. Волков знает это чувство. Знает слишком хорошо. Оно поднимается из глубины грудной клетки тяжёлым горячим комом, разрастаясь по рёбрам, по плечам, по рукам. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки до хруста. Он даже не замечает, как склоняет голову набок, словно примеряясь, мысленно уже наслаждаясь разыгравшейся фантазией. Мороз пробегает по коже острыми иголками, хотя температура в комнате не меняется. Олег смотрит на доктора молча, не показывает, какой бунт поднимается в его душе в эту самую секунду. И в этой тишине между ними висит всё: два дня упорных поисков, кровь на руках, имя Серёжи, которое гулко стучит где-то в груди, как второе сердце. Но лицо Волкова остаётся неподвижным, он удерживается на этой тонкой границе от желания испепелить или уйти спокойно. — А я вот не очень жаждал нашей встречи, — вырывается усталое. Олег не делает шага ближе, стоит там же, в полумраке. Ему бы просто Серёжу забрать, а не наблюдать за этим дурацким цирком. — Хотите спросить, где Разумовский? — Рубинштейн улыбается шире. — Вот же он, — его рука взметается вверх, указывая направо. Словно по его указу, освещение в комнате становится ярче. Ещё несколько ламп зажигаются где-то в углах, разгоняя тьму. Олег наконец поднимает взгляд и видит его. Серёжа. Живой. Лежит на полу мягкой комнаты за грязным стеклом. Толстым, мутным, сквозь которое всё выглядит ещё более жутким, ещё более неправильным. Опять в этой смирительной рубашке. Огненные пряди волос, когда-то яркие, почти медные, теперь потемнели, спутались, потеряли цвет от пота и грязи. Они разметались по полу, закрывают лицо, и это почему-то страшнее всего — не видеть его глаз. Серёжа прикрывает голову руками и дрожит так, что у Волкова внутри всё вибрирует в ответ. Мелко, судорожно. И всё равно Серёжа нежный такой, родной. Несмотря на грязь этого места, на его пугающий вид, на эту почти нестерпимую боль, которая разрывает грудь. Несмотря на желание разнести всё вокруг, Олег смотрит на него и видит только того, ради кого готов на всё. В груди собаки тоскливо начинают выть от одного мимолётного взгляда в его сторону. На секунду у Волкова темнеет в глазах. — Разойдемся мирно, или этот вариант не для вас? — говорит он спокойно, но ногти впиваются в сжатые ладони. Эта боль помогает удержаться и не броситься к стеклу в нелепой попытке коснуться. — Я заберу его и уйду. Вы даже не пострадаете. Сейчас главное — сделать всё быстро. Олег и так слишком долго провозился с Громом и Юлей, лишь бы просто узнать, долго искал. Если Рубинштейн согласится, всё пройдёт гораздо легче, чем он будет искать обходные пути. Попытаться стоит. Доктор молчит. Секунду, другую, третью. Он смотрит на Волкова с тем же изучающим интересом, с каким, наверное, смотрит на своих подопытных. — Олег, ему нужна помощь, которую оказать смогу только я, — Рубинштейн произносит это терпеливо, будто объясняет очевидное упрямому пациенту. — Вы же видите, в каком он состоянии. Без должного ухода, без медикаментов, без наблюдения он погибнет. Или хуже — навредит другим. Вы этого хотите? — Давайте без этого пафоса, — Олег даже не смотрит на него, взгляд там, где его жизнь медленно теряется в темноте. — Я найду ему другого врача. Таких, как вы, сотни. Все одинаковые, думаете, что особенные, а на деле ничего из себя не представляете. Не задумывается над тем, что говорит. Потому что в эту секунду так Серёжу обнять хочется. До хруста позвонков, да до потери сознания. Уткнуться бы носом в рыжую копну волос, вдохнуть запах его, заполнить им грудь до отказа, чтоб намертво там его вкус остался. Почувствовать, что правда живой, правда дышит. Что можно прижать к себе и никогда не отпускать. — Может быть… Но только я знаю правду, — голос эмоций лишен. — Сергей не просто опасный человек, Олег. Вы же знаете это лучше других. Здесь… ему смогут помочь. А он, в свою очередь, сможет помочь нам. Теперь Олег всё-таки поворачивает голову. Смотрит прямо на доктора, и в этом взгляде нет ни просьбы, ни мольбы. С каждой минутой этот разговор начинает раздражать его всё больше. — Помочь вам? — переспрашивает Волков. — Чем? Стать вашим подопытным кроликом? Лечь под нож, чтобы вы изучали, как он устроен? Мне плевать на ваши психологические анализы, плевать на ваши теории и гипотезы. Я забираю Разумовского, и мы тихо расходимся и больше друг о друге не вспоминаем. — Вы не сделаете этого, — говорит Рубинштейн, полностью уверенный, что последнее слово останется за ним. Так он привык. — Потому что я — единственный шанс Сергея на нормальную жизнь. Без меня он сойдёт с ума окончательно. Вы же видите. Доктор замолкает, давая словам осесть в сознании Волкова и затем продолжает: — Олег, послушайте, — начинает он снова, прикрывая глаза, словно этот разговор и ему не доставляет удовольствия. — Вы не сможете ему помочь, обречёте себя на страдания. Он же пытался убить вас один раз. Думаете, не попытается второй? Последние слова повисают в воздухе. Слишком тяжёлые, сваливаются кучей камней прямо на грудь, придавливая к полу без шанса на движение. В тот раз Олег проигнорировал эти колющие воспоминания, но сейчас внутри что-то ломается. За стеклом Серёжа снова вздрагивает всем телом. И Олег слышит это даже сквозь толстую стену, слышит где-то глубоко, там, где сердце начинает биться болезненнее, задевая своим напором всё нутро. Парализуя. Несколько секунд в комнате стоит тишина. Она стягивается в одну точку, вокруг Волкова, пытается раздавить его, превратить в бесформенную лужу. Добить после прозвучавших слов, являющихся первым ударом в спину. Олег не отвечает. Слишком долго для человека, которому должно быть плевать, который всегда знает, что сказать. Тело вспоминает роковые пять пуль, отдаваясь тянущим ощущениям до самых кончиков пальцев. Вспоминает не столько боль, сколько момент, когда понял, чья рука держала пистолет. Не Серёжа, нет, но лицо-то его, перекошенное от злобы чем-то чужим, незнакомым, худые его руки. Вспоминает желание вытряхнуть из Разумовского всё живое, вбить его в бетон, сломать, стереть без остатка. Помнит свой гнев необъятный, он и сейчас начинает медленно закипать под кожей, не давая мыслям угаснуть. Но вот Олег снова смотрит за стекло. И всё закипающее внутри затихает в одно мгновение. Серёжа всё ещё на полу, наверное он не способен даже встать самостоятельно. Вжался в угол мягкой комнаты, качает головой из стороны в сторону, точно пытается вытряхнуть из неё что-то невидимое. Плечи вздрагивают изматывающей дрожью, и от этого он кажется ещё меньше, ещё беззащитнее, чем есть на самом деле. Иногда он судорожно дёргает руками, будто пытается освободиться от невидимых оков, но силы быстро заканчиваются, и он снова обессиленно сжимается в комок. Олег ловит себя на том, что смотрит, не отрываясь. Отмечает всё: как Серёжа дышит коротко, почти задыхаясь; как перепачканные чёрным пальцы пытаются уткнуться в виски, будто боль в голове можно удержать руками. Иногда губы у него едва заметно шевелятся. Беззвучно, словно он разговаривает с кем-то, кого здесь нет. И от этого зрелища у Олега внутри что-то болезненно скребётся. И где-то глубоко, под слоями злости, усталости и крови, что он пролил за последние дни, поднимается другое чувство. Старое. Упрямое. То самое, которое он пытался выжечь из себя вместе с памятью. Не вышло. — Попытается, — сам не знает, почему отвечает. Внутри от этих слов что-то сдвигается. Это признание, которое он не планировал давать даже самому себе. — И зачем же вам это? Снова подвергать себя опасности? Второй раз на вас может не оказаться необходимой защиты. Олег медленно переводит взгляд со стекла на доктора. Движение ленивое, но в этом спокойствии есть что-то угрожающее. В груди снова начинает пульсировать та же горячая злость на Рубинштейна, на Грома, на весь этот проклятый мир, который раз за разом решает за Серёжу, что для него лучше. И на секунду ему хочется рассмеяться. Потому что на себя он тоже злится. Может, даже больше, чем на всех остальных. Олег однажды совершил ошибку. Уже оставил его. Оставил в слепой надежде, что без него Разумовский справится, что ненависть к нему станет сильнее любви, и она поможет ему двигаться дальше. Боль от предательства должна была выжечь всё лишнее и оставить только силу. Но Серёжа любить не переставал, потерялся где-то между тем, кем был, и тем, во что его превратило одиночество, в котором его оставил Олег. А Волков даже если бы захотел вернуться, рядом быть не смог. Подписался на участь мертвеца. Исчез. Теперь он знает цену этим мыслям и решениям. Знает, чем заканчиваются попытки «сделать как лучше». Пусть Серёжа будет даже не близко, но рядом. Пусть между ними будут стены, двери, целый мир, если потребуется, но Олег мог бы хоть раз коснуться его нежной кожи. Пусть Серёжа даже не захочет его видеть, очерствеет к нему, захочет убить. Волков не позволит, конечно. Все попытки отсечёт, сам же посадит на цепь. Оставит в закрытой комнате, но будет знать, что он в безопасности. Что рядом нет людей вроде Рубинштейна, нет тех, кто может ему навредить. Кроме самого себя. Но с собой он как-нибудь справится. — Опасности? — нарочито задумчиво шепчет Олег. Губы едва заметно дёргаются в усмешке. Волков делает вдох и ощущает, как холод оседает в лёгких, но это даже приятно, помогает держать голову ясной. — Доктор, — произносит он негромко, не сводя взгляда с Рубинштейна, — вы правда думаете, что я пришёл сюда искать безопасный для себя вариант? На секунду его глаза снова скользят к стеклу. К потемневшим волосам, к плечам, которые всё ещё дрожат, к спине, согнутой под тяжестью невидимого груза. К тому, как Серёжа прижимается виском к обивке стены, будто пытается внутри неё раствориться, исчезнуть из этого мира хотя бы на несколько секунд. И уже гораздо тише Волков добавляет: — Если он захочет убить меня второй раз… значит, придётся пережить и второй. Олег медленно проводит большим пальцем по костяшкам другой руки, будто проверяя, на месте ли всё ещё старые шрамы. Попытки залезть в его голову осточертели, времени всё меньше, разговоры эти глупы и бесполезны. Каждая лишняя секунда отзывается в нём раздражением. Так чего он тянет? Чего ждёт? — Откройте его. — Боюсь, это невозможно. — Это было не предложение. — Именно поэтому я и вынужден отказать, — Рубинштейн даже не моргает. — Ясно. По-хорошему вы не хотите. Будем по-плохому, значит. Обычный глок появляется в его руках за секунду. Совсем не в репертуаре Волкова, но чтобы расправиться быстро, он подходит. Дуло устремляется ровно между бровей доктора, металл приятно холодит кожу ладони, напоминая, что реальность всё ещё существует. — Вы не откроете его без меня. — Разобью стекло, думаете, мне сложно? — Вы конечно можете попробовать, но оно непробиваемое. Я предусмотрел возможность визита незваных гостей. Несколько секунд Олег просто смотрит на него. Смотрит внимательно, будто оценивает. — Доктор… — ухмыляется он. — Вы, кажется, до сих пор не поняли одну вещь. Волков делает шаг к столу. Пистолет ни на миллиметр не уходит с линии между бровей Рубинштейна. Теперь расстояние между ними меньше вытянутой руки. Олег чувствует слабый запах антисептика, который тянется от стола и одежды врача. На секунду Волкову кажется, что этот запах уже въелся в стены, в мебель, в самого Рубинштейна. — Я могу перевернуть весь ваш сахарный домик, но найду, как открыть его. С вашей помощью или без. Олег делает ещё полшага, так что теперь дуло почти касается кожи. Он видит каждую мелочь: тонкую морщину на переносице, редкие седые волоски в бровях, спокойствие, которое тот изо всех сил пытается удержать. Волков отчётливо понимает, насколько мало нужно усилия, одно лёгкое нажатие пальца, короткий рывок, и Рубинштейн будет лежать в собственной крови. — А может, вы просто откроете его, — продолжает Волков. — Потому что жить вам нравится гораздо больше, чем умирать за свои эксперименты. Вы ведь не идиот, доктор. Внутри медленно клокочет злость, которая оседает где-то в животе ощутимым спазмом. Слишком много времени потрачено на разговоры. Слишком близко Серёжа, чтобы продолжать эту бессмысленную игру в психологию. — А если вдруг нет… — губы Олега дёргаются в опасной усмешке. — Тогда мне придётся проверить, насколько долго человек может оставаться в сознании без нескольких важных частей тела. Могу заверить, вы не умрёте быстро. И очень многое захотите сказать, прежде чем отключиться. За стеклом что-то тихо стукается. Серёжа, вероятно, снова дёрнулся в своём углу, ударился головой о стену или просто перевернулся. Звук почти незаметный, но Олег его слышит. Плечо едва заметно напрягается, мышцы на секунду каменеют, словно тело реагирует быстрее головы. Волков не оборачивается. Не даёт себе этой слабости просочиться. Но внутри него неотвратимо поднимается вихрь сдерживаемых чувств. Пистолет не дрожит ни на миллиметр. — Так что, будем продолжать разговор… или вы перестанете строить из себя великого мудреца? — Можем поступить проще… — Рубинштейн делает нарочито долгую паузу, словно пытается удержать интригу. — Я отдаю вам Разумовского. Вот так просто. На секунду в комнате становится странно тихо. Даже вентиляция где-то в стенах гудит тише. Олег не двигается. Только взгляд становится пронзительнее. — В чём подвох? Вы столько убеждали меня, что без вас ему не помочь, чтобы в итоге просто отдать мне? — в голос просачивается недовольство. Палец чуть сильнее ложится на спуск. Олег смотрит на Рубинштейна, выискивая малейшее сомнение. Люди редко умеют лгать идеально, особенно когда в лицо упирается дуло пистолета. В голове уже автоматически просчитываются варианты: ловушка, газ в комнате, сигнал охране, замки, которые закроют все выходы. Но ничего не происходит. И всё равно где-то на краю сознания пульсирует только одно: за стеклом сидит Серёжа. Настолько близко, что кажется ещё шаг, и можно дотронуться. Ещё мгновение, и можно будет вдохнуть его запах, услышать его голос, почувствовать тепло, по которому так скучал. Олег этого не показывает. Ни взглядом, ни эмоцией. Но напряжение под кожей становится ощутимее, будто вся его выдержка держится на тонкой нити, что сейчас стягивается в тугой узел. Тот самый холодный контроль, который держал его на ногах в тюрьме, под пулями, приходится удерживать особенно крепко. Потому что за стеклом — он. — Вы не понимаете… — медленно тянет доктор, будто перекатывая слова на языке, — что именно забираете. — Разумовский не вещь, — обрывает Олег. Рубинштейн чуть склоняет голову, отмечая для себя эту реакцию. — Сергей нестабилен. Опасен. В первую очередь для самого себя, — пытается объяснить. — Вы уверены, что хотите взять на себя такую… ответственность? Его состояние ухудшается. То, что вы видите сейчас, — далеко не худший вариант. Бывают дни, когда он пытается разорвать себя голыми руками. За стеклом Серёжа снова трясётся. Сначала едва заметно, точно по телу прошла короткая судорога. Потом сильнее. Колени подтягиваются к груди, он что-то шепчет себе под нос сбивчиво, словно пытается заглушить собственные мысли, внутренних демонов. Олег слышит только отголоски звуков. Этого хватает, чтобы в лёгких на мгновение стало тесно. — Я не оставлю его здесь, чтобы вы проводили над ним свои мерзкие опыты. Ответьте на заданный вопрос, — рычит Волков. — В чём подвох? Вы уже позвали отряд, чтобы меня повязали? — Олег не повышает тон, ему это и не нужно. Пистолет у лба доктора говорит куда убедительнее любых угроз. — Нет никакого подвоха, — отвечает Рубинштейн, пожимая плечами. — Вы забираете Сергея. Мучительно долгая пауза, заставляющая мысли пробегать в голове с непомерной скоростью, хоть и проходит всего каких-то жалких пару секунд. — Но когда через неделю он попытается убить вас… не говорите, что я не предупреждал. — Вы его ломаете, — Олег даже не спрашивает. Утверждает. — Я его удерживаю. Пытаюсь помочь и найти способ, чтобы он мог жить с тем, что в нём есть — невозмутимо поясняет Рубинштейн. — Это большая разница. Пистолет в руке Волкова чуть сильнее упирается в кожу между бровями врача. Настолько, что она слегка продавливается, белеет вокруг металла. На мгновение кажется, что доктор даже перестаёт дышать глубоко, вдох становится осторожнее. — Открой. — Открою, — ответ звучит слишком быстро. Олег прищуривается. Подозрительно. Инстинкт, отточенный годами выживания, кричит о неправильности происходящего. Люди вроде Рубинштейна не сдаются так легко. Не отдают свои «проекты». Рубинштейн плавно поднимает ладонь, показывая, что не собирается делать резких движений. Жест примирения или капитуляции. Потом очень осторожно тянется к панели на столе. Узкая полоска металла с несколькими сенсорными кнопками, которую Олег по началу и не заметил. — Но прежде чем вы это сделаете, — не выдерживает Рубинштейн, — вам стоит понять одну вещь. Олег молчит. — Если вы войдёте туда… вы больше не сможете просто уйти. Опять, — на секунду доктор замолкает, словно подбирая слова. — Разумовский привязан к вам сильнее, чем вы думаете. Его вторая личность… вас ненавидит, вы знаете. И если его состояние снова сорвётся, вы окажетесь первым, кого он попытается уничтожить. Кнопка всё ещё не нажата. Волков переводит взгляд на стекло. Никакие сомнения не смеют забраться в его голову, ведь Серёжа здесь. Близко. Скоро можно будет прижать его к груди, почувствовать, как тот дышит и вздрагивает от прикосновения. И тогда всё остальное перестанет иметь значение. — Ты думаешь, это меня остановит? Врач слегка качает головой: — Нет. Я думаю, вы просто не до конца понимаете, во что ввязываетесь. Думаете, что сможете его контролировать, защитить. Но против него самого вы бессильны. Как и все мы, если быть откровенным. — Открой его. Сейчас. Где-то в стене раздаётся глухой механический щелчок, и стекло начинает медленно отъезжать в сторону. В этот момент Серёжа резко вскидывает голову. Его взгляд врезается в открывшееся пространство. Прямо туда, где стоит Олег. Глаза у него широко раскрыты, зрачки огромные, почти скрыли небесную голубизну глаз. И в них на секунду вспыхивает узнавание. — Олег? — шепчет Разумовский потрескавшимися губами. Голос хриплый, совсем не такой, каким Олег его помнит. А затем Серёжа судорожно качает головой, словно сбрасывает с себя наваждение. Рыжие волосы падают на лицо, дыхание сбивается ещё сильнее, переходя в испуганные всхлипы. — Ты опять делаешь это? — шёпот срывается на нервную дрожь. — Зачем мучаешь меня?! Зачем?! — его слова звучат не как обвинение. Как отчаянная попытка защититься. Волков стоит, опешив. Ноги будто вросли в пол, который вот-вот начнёт засасывать его, как трясина. Он вдруг слишком ясно ощущает собственное тело: тяжесть в груди, холод металла в руке, сухость во рту. Не находит в себе смелости сдвинуться с места, подойти, потрогать, сказать, что он теперь рядом и никуда не уйдёт. Ведь Серёжа смотрит на него так, будто перед ним призрак. Мучаешь меня? Разве Олег когда-то… — Прошу, забирайте его. Если он, конечно, пойдёт с вами, — произносит равнодушно Рубинштейн. Волков делает шаг к Серёже. Медленный, осторожный, точно подкрадывается к раненому зверьку. Но Серёжу всё равно отбрасывает к противоположной стене. Тело трясётся, точно в припадке. Он вжимается спиной в мягкую обивку, глаза становятся совсем поплывшими. — Не подходи ко мне! — ломается от накатывающей паники. — Прекрати, я больше не поверю тебе! Слышишь? Не поверю! Каждое слово режет сильнее всех острых орудий, что когда-либо касались тела Олега. Вспарывает, оставляя после себя кровоточащие раны, отчего рассудок плывёт нещадно, и Волкову кажется, что мир теряет очертания. — Серёж, это я… — он тянет руку, в желании остановить эту истерику хотя бы простым жестом. — Я знаю, кто ты! — Серёжа мотает головой. — Убирайся! Убирайся! — бормочет, как в бреду, скорее самому себе, чем Олегу. — Ты не настоящий… ты не можешь быть настоящим… Голову пронзает осознание, и становится так паршиво, что начинает мутить, желудок скручивается, норовясь вытолкать все внутренности наружу. Серёжа действительно думает, что это очередная галлюцинация. Очередной обман его же больного разума. — Впрочем, этого стоило ожидать, — вздыхает Рубинштейн, поглядывая то на Волкова, то на Разумовского. — Что вы с ним сделали? — в голосе вся его неприкрытая ненависть зверя, готового вгрызаться в глотки всем обидчикам. — Правильнее спросить: что он с собой сделал, — поправляет доктор всё тем же ровным тоном. — И как на это повлияли вы, Олег. Ваше исчезновение, следующее за ним одиночество, от которого он бежал всю жизнь. У Волкова мир внутри сотрясается. Что-то в его душе мечется из стороны в сторону, рвёт на себе кожу, раздирает её в кровь. Он не понимает, почему Серёжа смотрит на него так, будто перед ним его оживший кошмар, а не человек. Хотя стоит ли удивляться? Олег его оставил, даже если совсем этого не желал. Это понимание возвращается снова и снова, сколько бы он ни пытался его отогнать. Но теперь ведь он здесь. — Серёж, пошли со мной, — произносит совсем несмело. Непривычно мягко. Так он может разговаривать только с одним человеком во всем этом проклятом мире. Волков подходит ближе к забившемуся в угол Разумовскому. Шаг выверенный, ведь любое резкое движение может разрушить всё, что ещё хлипко держится на последнем издыхании. Олег опускается ниже, садится на корточки, чтобы не нависать над ним, не давить своим ростом. И ласково касается его плеча. Касание невесомое, точно он боится сломать человека перед собой ещё сильнее. Но Серёжа всё равно отшатывается, как от удара током. Сердце у Волкова болезненно сжимается стальной рукой. — Я тебя ненавижу! Уйди, уйди, уйди! — Разумовский срывается на пронзительный крик, который давит на перепонки, проникая в самую глубь души режущей болью. Его слова бьют сильнее прежнего. Хотя Олег же был готов. Знал, что к этому может привести. А всё равно ощущения такие поганые, будто кто-то медленно проворачивает нож под рёбрами. — Серёж… — имя отдаётся в ушах болезненными ударами сердца. Оно звучит как молитва и как проклятие одновременно. Волков смотрит на него так жадно, до сих пор пытается убедиться, что это действительно он. Живой, настоящий, пусть и сломанный. Его Серёжа. Слишком бледный, слишком худой. Под глазами тёмные круги, испачканные его же кровью губы растрескались, дыхание сбивается, будто каждый вдох даётся через усилие. Но всё равно он. Такой сейчас необходимый телу и душе. — Насильно потащите его? — Рубинштейн не пытается скрыть осуждение. — Я не оставлю его здесь. — Но он не хочет, Олег, — мягко замечает доктор. — Вы сами решаете, что ему лучше в данный момент, не спросив у него. Не кажется ли вам это знакомым? Глупые манипуляции попадают в цель. Ненависть к себе и ко всем вокруг вновь просыпается, скребётся под кожей, вырываясь наружу. В груди поднимается гадкое чувство, то самое, которое он так хорошо знает. Вина. Олег не отвечает. Просто нажимает на курок, почти не глядя. Выстрел в замкнутом пространстве оглушает. Пуля попадает доктору в плечо, и он резко дёргается, падая на пол. Из раны быстро проступает тёмное пятно, ткань рубашки намокает. Рубинштейн сжимает зубы, пытаясь удержать стон. Серёжа вздрагивает от громкого звука, и Олег начинает жалеть, что вообше выстрелил. Напугал. В глазах Разумовского снова вспыхивает паника. Он пытается отползти, выставляет руки вперёд, словно стараясь защититься, но вновь упирается спиной в стену. — Нет… нет… — шепчет Серёжа. — Не надо… Но у Волкова больше нет времени. Движение выходит быстрым и точным. Олег ловит его за плечи, удерживает через силу, пока тот дёргается, и умелым ударом лишает сознания. Всё происходит за секунды. Тело сразу обмякает, и Волков прижимает Серёжу к себе, чувствуя, как тот безвольно висит на руках, какой он лёгкий, немыслимо для человеческого тела. Тощий, исхудавший до состояния скелета, обтянутого кожей. Сердце сжимается от боли, от ненависти к себе, ко всем, кто допустил это. Олег аккуратно подхватывает Серёжу, проверяя, чтобы тот не ударился головой, и закидывает его на плечо. Тепло, которое вдруг пробивается сквозь ткань, сквозь кожу, разливается по груди. Пора уходить. Ноги сами несут к выходу, но у двери Волков на секунду останавливается и смотрит на лежащего на полу доктора. Тот смотрит в ответ не с ненавистью, не со страхом. Опять с этим гадким любопытством. — Если ты выследишь нас, если попытаешься вернуть его, я вернусь, — предупреждает Олег. — И тогда уже никто меня не остановит. Я и так поступил слишком благородно, оставив тебя в живых. Тебе повезло, что времени у меня уже не так много. Уже на выходе добавляет: — Надеюсь, не увидимся, доктор Рубинштейн. — Это вряд ли, — доносится в ответ сквозь сжатые зубы, когда Олег уже скрывается за дверями. В коридоре снова темно и холодно. Но на этот раз Волков идёт через него не один.

★★★

Олегу плохо. Ему просто невыносимо. Голова по швам трещит от одних только мыслей, которые таранят черепную коробку с бешеной силой. Каждая из них будто пытается пробиться наружу, ударяясь о кости изнутри, но не сдаваясь. Чужой крик разрывает пространство, затекает в уши густой кровью, вязнет где-то в голове, не давая ни секунды тишины. Это оказалось сложнее, чем он предполагал. Олег сменяет одну клетку Серёжи на другую, потому что иначе не получается. Разумовский не в себе. Он ревёт громко, надсадно, бьётся в стены, пытается сбежать, разбивая руки в кровь о косяки и углы, за такой срок Волков не успел найти что-то подходящее для него. Да и не знал он, что этим всё обернётся. Подойти к Серёже, не наткнувшись на гневный взгляд, невозможно. Стоит приблизиться на шаг, и в глазах того вспыхивает паника звериная. Он кричит, царапается, бьёт куда попало, хоть и обессилен совсем. Удары больше похожи на отчаянные попытки отбиться, но в них столько страха и ярости, что от каждого такого движения Олегу только паршивее. Разумовский вырывается, как может. Плечи дрожат, тонкие пальцы цепляются за всё подряд: за ткань одежды, за кожу, за воздух. Ногти оставляют горячие полосы на руках и лице, но Волков почти не чувствует боли. Он чувствует только то, как это всё неправильно. — Серёж, это я, успокойся. Пожалуйста. Но Разумовский будто его не слышит. Или слышит, и от этого становится только хуже. — Не трогай меня! — вырывается у него сорванным голосом. — Уйди! Серёжа дёргается снова, пытаясь оттолкнуть Олега, но силы быстро заканчиваются. В какой-то момент он просто начинает задыхаться, захлёбываясь собственным дыханием и слезами, но всё равно продолжает вырываться. Олег ловит его запястья, удерживает, стараясь не сжимать слишком сильно. Кости под пальцами ощущаются тошнотворно отчётливо. — Посмотри на меня, — выдыхает Волков, стараясь поймать его взгляд. — Серёж. Но тот отворачивается, жмурится, словно пытается прогнать картинку перед глазами. Приходится взять его за подбородок. С силой заставить взглянуть на себя. Пальцы ложатся на худую челюсть, тёплую, влажную от слёз. Серёжа дёргается, пытается сбросить чужие руки, но Олег держит крепко. Взгляд голубых заплаканных глаз проникает в самую душу, вскрывает старые раны, сыплет на них соль. В этих глазах столько всего сразу: страх, недоверие, боль, растерянность. И что-то ещё, знакомое до дрожи. То, что Волков помнит с детства. — Я — не он. — говорит Олег хрипло, чуть ближе наклоняясь. — Я Олег Волков, твой лучший друг. Я здесь. Разумовский снова пытается отвернуться, но Олег не позволяет. Упрямо держит и не замечает, что сжимает слишком сильно. Кожа под пальцами бледнеет. — Смотрит на меня, Серёж, — голос звучит жёстче, чем он хотел. Но сейчас ему нужно только одно — чтобы тот увидел. Секунды перетекают в минуты. В комнате становится тихо, если не считать сбивчивого дыхания и редких всхлипов. Слёзы не перестают течь из чужих глаз, но Разумовский замолкает. Больше не кричит, не вырывается. Смотрит долго-долго. Взгляд беспокойно бегает по лицу Олега, собирает его заново по частям: по линии челюсти, по щеке со старым шрамом, по бровям, по глазам. Особенно по глазам. Будто именно там прячется ответ. Взгляд Серёжи замирает. — Олег?.. — неверяще. Точно боится произнести это имя вслух, словно оно может рассыпаться прахом. — Да, — уверенно отвечает Волков. И этого одного слова оказывается достаточно, чтобы что-то внутри Серёжи окончательно сломалось или, наоборот, встало на место. Грудь резко спирает, сделать вдох не выходит. Всё происходит слишком быстро. Серёжа подаётся вперёд так резко, точно срываются последние тормоза. Тяжесть чужого тела наваливается на него неожиданно, хотя какая там тяжесть. Тонкие руки отчаянно цепляются за него, с невероятной для Разумовского силой. Олег даже не успевает отреагировать. Ловит прикосновения чужих пальцев на шее, на спине, даже сквозь ткань одежды чувствует их неизменный холод. Они были такими, сколько Волков помнит. Он столько раз согревал их своим дыханием, растирал, прятал в ладонях. Этот холод прошибает насквозь, но он самый родной в мире. Наконец Олег обнимает в ответ. Сильно. Вжимает в себя так, что жалобно хрустит позвоночник, но он даже не думает ослабить хватку. Утыкается носом в рыжие волосы, вдыхает родной запах именно так, как всё это время хотел. Жадно, до отказа. Он ударяет в голову мгновенно, знакомый до боли. Заполняет этим запахом пустоту, которая зияла внутри всё это время. Не замечает, как собственные щёки становятся влажными, а где-то у груди раздаётся сдавленный смех. Пальцы на его спине сжимаются сильнее. — Олег! И в этом одном слове столько облегчения, столько боли, что у Волкова внутри что-то окончательно рушится. Всё летит к чертям под силой любимого голоса, вернувшегося к жизни. Слова кажутся бессмысленными, когда сердце колотится так сильно, что его, наверное, можно услышать. Олег только крепче прижимает Серёжу к себе, точно пытаясь вдавить в грудь, спрятать там, где никто больше не сможет забрать. Боже, как сильно он скучал. Как же сильно он тосковал по этому тихому голосу, как отчаянно хотел снова ощутить на себе ласковые прикосновения его рук, почувствовать его дыхание и касание шелковистых волос на лице. Не понимает, как столько времени без него продержался. Как вообще выжил. Каждую секунду этой бесконечной разлуки он, наверное, существовал лишь наполовину. Солёные слёзы заливают его шею, впитываются в футболку. И мир сотрясается. — Я здесь. И на этот раз Олег Волков не собирается исчезать.