Дитя из Пламени

Ад в понимании тех, кто в него попадал, всегда был местом хаоса и страданий. Но для его правителя, Люцифера Морнингстара, это была лишь холодная, пустая клетка из золота и обсидиана. В своем величественном кабинете, залитом багровым светом из огромных панорамных окон, король Ада стоял у окна, сжимая в руках свой посох, навершие которого в виде сочного красного яблока тускло поблескивало. Его облик был безупречен: ослепительно белый костюм, подчеркивающий бледность кожи, широкополая шляпа и светлые волосы, обрамлявшие лицо с острыми чертами. Но самым пугающим в его внешности были глаза — два кроваво-красных озера, в которых застыла вековая горечь. Он не всегда был таким. Когда-то, будучи Серафимом, он верил в любовь. В Раю была она — Лилит. Первая женщина, его первая и единственная страсть. Но предательство Лилит выжгло в его душе всё живое. Именно из-за её амбиций и коварства сам Бог и братья-архангелы низвергли Люцифера в Бездну. С тех пор его сердце превратилось в кусок льда, а правление стало жестким и беспощадным. У него не было ни жены, ни наследников. Только власть. — О чем задумался, мой старый друг? — раздался густой, рокочущий голос. Люцифер не обернулся. В кресле у камина, небрежно закинув ногу на ногу, сидел Асмодей. Повелитель Похоти был одним из немногих, кому дозволялось входить сюда без стука и говорить с королем почти на равных. — О том, что тишина в этом дворце начинает действовать мне на нервы, Оззи, — холодно ответил Люцифер, постукивая пальцами по древку посоха. — Гнев — это скучно, Похоть — утомительна. Ад становится предсказуемым. — Возможно, тебе стоит завести какое-нибудь хобби? — усмехнулся Асмодей. — Или сожрать чью-нибудь душу ради развлечения? Их разговор прервал резкий стук. В дверях появился слуга-имп, который дрожал так сильно, что его рога мелко постукивали по притолоке. — В-ваше Величество… Ваше Величество, простите за беспокойство! — заикаясь, пролепетал он. Люцифер медленно повернул голову. Его взгляд заставил импа упасть на колени. — Говори, пока я не превратил твой язык в пепел, — тихо произнес король. — Прибыла новая партия… слуг и грешников, предназначенных для дворца. Но возникла проблема. Одна… необычная находка. Мы не знаем, что с этим делать. Люцифер раздраженно вздохнул. Проблемы низших существ его не интересовали, но скука была еще хуже. — Пойдем, Оззи. Посмотрим, что за "проблема" смогла напугать моих стражников, — бросил Люцифер и направился к выходу, взмахнув полами своего белого сюртука. Они спустились в нижний вестибюль, где обычно распределяли новоприбывших. Стража стояла полукругом, с опаской глядя на небольшой предмет, стоящий на холодном мраморном полу. Это была плетеная корзинка, накрытая старым, но чистым одеялом. Люцифер подошел ближе. Его сапоги гулко звучали в тишине зала. Подойдя вплотную, он кончиком своего посоха-яблока осторожно отодвинул край одеяла. Король замер. В корзинке лежал младенец. Ребенок был странным даже по меркам Ада. Кожа его была бледной-серой , но на голове виднелись пушистые красные волосы, из которых пробивались крошечные оленьи ушки и едва заметные, острые рожки. Малыш не плакал. Напротив, когда свет ламп упал на его лицо, он открыл глаза — такие же ярко-красные, как у короля — и… улыбнулся. Широко, обнажая ряд маленьких, но уже удивительно острых зубов. — Что это? — спросил Асмодей, подходя сзади и с любопытством наклоняясь. — Демоненок? Полукровка? Один из слуг, стоявших рядом, поклонился: — Сир, одна из женщин в караване, которая присматривала за ним в пути, сказала, что вроде как звали его Аластором. Она умерла сразу после прибытия в кольцо Гордыни. Один из стражников, высокий демон в тяжелых латах, сделал шаг вперед, обнажая меч. — Мой король, это лишний рот. К тому же, от него исходит странная энергия… позвольте мне избавить вас от этой обузы. Меч со свистом поднялся над корзинкой. Малыш Аластор перевел взгляд на лезвие, всё еще сохраняя свою жутковатую, но невинную улыбку. — Стой, — внезапно произнес Асмодей, положив руку на плечо стражника. Он посмотрел на Люцифера. — Посмотри на него, Люци. Он не боится. В Аду миллионы душ, но этот… в нем есть искра. Оставь его. Пусть живет. Люцифер молчал долго. Он смотрел в красные глаза ребенка, и в его памяти невольно всплыли обрывки его собственной чистоты, потерянной эоны лет назад. Но он быстро отогнал эти мысли, заменяя их холодным расчетом. — Оставить? — переспросил Люцифер, его голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Зачем мне ребенок, Асмодей? — Ты жаловался на скуку, — парировал Оззи. — Вырасти из него кого-то интересного. Посмотри на эти уши, на эту улыбку. Он может стать твоим самым верным псом. Или самым опасным оружием. Люцифер подошел еще ближе. Он протянул руку и маленький Аластор мгновенно вцепился своими крошечными пальцами в его указательный палец. Хватка была неожиданно крепкой. — Аластор, значит… — прошептал Король Ада. — Имя, означающее «каратель» или «дух мщения». Символично. Люцифер выпрямился, убирая руку. Его лицо снова стало непроницаемой маской. — Уберите меч, — скомандовал он стражнику. Тот немедленно подчинился. — Малыш останется. Но не как гость. Отдайте его нянькам из числа низших демонов. Пусть растет среди прислуги. Когда он подрастет, я лично найду ему применение. Он будет слугой, который познает все тонкости этого мира с самых низов. — Ты серьезно? — хмыкнул Асмодей. — Король Ада решил поиграть в воспитателя? — Нет, Оззи, — Люцифер развернулся, направляясь обратно к лестнице. — Я просто инвестирую в будущее. Ад нуждается в порядке, а этот ребенок… в нем есть что-то хаотичное. Я хочу посмотреть, как этот хаос будет служить моему порядку. Люцифер шел по коридору, и эхо его шагов вторило его мыслям. Он не знал, почему на самом деле сохранил жизнь этому олененку.

***

В это же время, в совершенно иной плоскости бытия, залитой золотым светом и окутанной неземной гармонией, царил иной порядок. Рай, обитель чистоты и совершенства, был построен из сияющего мрамора и белого золота, а его воздух вибрировал от хоральных песнопений и мягкого шелеста тысяч ангельских крыльев. В самом сердце этого великолепия, в кабинете, что казался высеченным из чистого света, сидел Архангел Михаил, старший и самый могущественный сын Бога. Его броня из чистейшего золота переливалась в мягких лучах, проникающих сквозь витражи, изображающие великие деяния Творения. Острые черты его лица были непроницаемы, а взгляд глубоких синих глаз казался способным пронзить саму душу. Он был воплощением Закона и Порядка, неутомимым защитником воли Отца, и в его душе не было места сомнениям. На его столе, выложенном перламутром, лежали свитки с докладами, но внимание Михаила было приковано к недавнему, деликатному поручению. Оно касалось некоего… инцидента, который, по его мнению, мог нарушить хрупкий баланс между мирами. Дверь кабинета, сделанная из светящегося эфира, бесшумно отворилась, и в нее вошли два ангела-стража. Их серебряные доспехи тускло поблескивали, а на лицах читалось напряжение. — Мой Серафим, — начал один из них, его голос был низким и почтительным. — Мы выполнили ваш приказ. Проблема… устранена. Михаил медленно поднял голову, его взгляд был как лезвие. — Он мертв? Его больше нет? — Его вопрос прозвучал без единой эмоции, но в нем чувствовалась неоспоримая требовательность. Для Михаила, существование этой "проблемы" было ересью, аномалией, которую следовало искоренить. Стражники переглянулись. На лбу одного из них выступили капельки пота, едва заметные на фоне их идеальной кожи. — Да, мой Серафим, — ответил второй, его голос был чуть менее уверенным. — Задание выполнено в полном объеме. Угроза… уничтожена. Михаил внимательно посмотрел на них, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь. Но ангелы умели скрывать свои истинные эмоции. Он кивнул, коротко и резко. — Отлично, — произнес он, возвращаясь к своим свиткам. — Можете идти. Убедитесь, что все свидетельства уничтожены. Никто не должен знать о нашем… вмешательстве. Стражники поклонились и быстро вышли из кабинета, стараясь не задерживаться. Как только эфирная дверь за ними закрылась, они остановились в просторном коридоре, украшенном статуями Серафимов. Один из них, по имени Иеремия, глубоко вздохнул, сбрасывая невидимый груз. — Зачем мы солгали ему, Сариил? — тихо прошептал Иеремия, его голос был полон тревоги. — Мы ведь не убили его. Второй страж, Сариил, более высокий и суровый на вид, огляделся по сторонам, убеждаясь, что поблизости никого нет. — Какая разница, Иеремия? — прошипел он в ответ, его тон был холодным и прагматичным. — Никто не узнает. Врата Рая закрыты, а Ад и так полон мерзости. — Но это был приказ! — не унимался Иеремия. — Мы должны были его уничтожить! Сариил усмехнулся, но улыбка эта была лишена веселья. — И что, по-твоему, мы должны были сделать? Распылить его на атомы здесь, в Раю? Ты представляешь, какой гнев это вызвало бы у Отца, если бы Он узнал, что мы использовали Его святое место для такого… акта? Иеремия опустил голову. — Но отправить его в Ад… Это не лучше. — Напротив, — возразил Сариил , понижая голос еще больше. — Это идеальное решение. Мы избавились от него, не запятнав Рай. Отправили в место, откуда никто не возвращается. Где он гарантированно сгинет. — Но он же… он был всего лишь ребенком, — голос Иеремии дрогнул. — Несчастным созданием, которое не выбирало своего рождения. — Именно поэтому, Иеремия, — Сариил положил тяжелую руку на плечо товарища. — В Аду он будет предоставлен самому себе. Демоны сожрут его, или он просто растворится в одном из колец. Это куда гуманнее, чем просто уничтожить его здесь, в Раю, где его существование было бы постоянным укором, напоминанием о… о той давней ошибке Люцифера. Так он хотя бы получит… шанс. Пусть и призрачный. Иеремия покачал головой, но его протест ослабел. — Но если Михаил узнает… — Он не узнает, — отрезал Сариил. — Для него он мертв. И это всё, что имеет значение. А мы с тобой… мы лишь исполнили его волю, пусть и немного… творчески. В Аду не выживают. Никто из нас не верил, что эта "проблема" продержится там и дня. Так что, технически, мы не солгали. Просто дали ей возможность… самостоятельно найти свою погибель. Иеремия вздохнул. В глубине его ангельского сердца таилось смутное сомнение, но холодная логика Сариила звучала убедительно. В конце концов, их миссия заключалась в сохранении порядка, и они сохранили его. Пусть и ценой небольшой лжи, которая, по их расчетам, никогда не будет раскрыта. Они продолжили свой путь по сияющим коридорам Рая, не зная, что их "гуманное" решение отправило в Ад не жертву, а будущего хищника.

***

В вечерних сумерках Преисподней, когда багровые облака над королевским дворцом Люцифера окрасились в более глубокие, почти фиолетовые оттенки, король Ада сидел в своем огромном, украшенном золотом и черным ониксом кресле. Перед ним на столике из полированного обсидиана стояла серебряная чаша, наполненная темным, насыщенным вином. Воздух в кабинете был густым, пропитанным ароматом дорогих сигар и едва уловимым запахом серы. Люцифер медленно поднес чашу к губам, его красные глаза задумчиво скользили по игре теней на стенах. Каждый глоток вина казался ему напоминанием о потерянном рае, о горечи предательства, о бесконечном одиночестве на троне, который он завоевал. Рядом, небрежно развалившись в кресле, которое казалось слишком маленьким для его внушительной фигуры, сидел Асмодей. Повелитель Похоти, в своем привычном экстравагантном стиле — с блестящими, откровенными нарядами и самоуверенной ухмылкой, — явно находился в отличном настроении. Он потягивал что-то, что выглядело как коктейль, украшенный экзотическими фруктами и несколькими язычками грешников, и с удовольствием наблюдал за своим другом. — Знаешь, Люци, — заговорил Асмодей, его голос звучал как бархатный шелк, — ты так часто сидишь здесь, погруженный в свои мрачные мысли, что я начинаю подозревать, будто ты наслаждаешься этой своей меланхолией. Люцифер опустил чашу. — Меланхолия — это роскошь, Оззи. У меня нет на нее времени. Я правлю. — О, да, ты правишь, — Асмодей театрально вздохнул. — И как же это… освежающе. Каждый день одно и то же: грешники, интриги, вечные муки. Никакого разнообразия. Я бы уже давно умер от скуки, если бы не мои… развлечения. — Твои развлечения — это хаос, — сухо заметил Люцифер. — А я строю порядок. Даже здесь, в Аду. — Порядок? — Асмодей расхохотался, его смех эхом отразился от стен. — Люцифер, дорогой мой, ты строишь на песке. Этот ваш "порядок" — лишь тонкая пленка, которую в любой момент может прорвать любой более-менее амбициозный демон. Ты же сам, помнится, сверг своего Отца, используя… хаос. Люцифер сжал зубы. Упоминание о Боге всегда вызывало в нем бурю смешанных чувств — ярость, обиду, и, глубоко запрятанную, тоску. — Я был молод и полон иллюзий. Теперь я знаю цену власти. — А знаешь ли ты, Люци? — Асмодей прищурился, его взгляд стал более серьезным, хотя и не потерял своей игривости. — Ты получил всё, чего хотел. Трон, власть, даже своих… новых подопечных. Ты думал, что это принесет тебе удовлетворение? Люцифер посмотрел на него, в его красных глазах мелькнул отблеск понимания. — Ты о ребенке. — О нем, — подтвердил Асмодей. — Ты ведь не просто оставил его, чтобы он служил тебе? Я видел, как ты смотрел на него. В тебе что-то дрогнуло. Что-то, чего я не видел уже тысячелетия. — Он напомнил мне… — Люцифер запнулся. — Он напомнил мне о том, что я потерял. О чистоте, которой никогда не смог бы постичь. — О, это уже интересно, — Асмодей наклонился вперед. — Ты, Люцифер Морнингстар, правитель Ада, испытываешь что-то, напоминающее… ностальгию? По Раю? — Я не испытываю ностальгии, — прорычал Люцифер. — Я просто… анализирую. Он — аномалия. Нечто, что не должно было выжить. Его улыбка… — Его улыбка тебя пугает, — закончил Асмодей. — Потому что она искренняя. В Аду искренность — это уязвимость. А ты, как король, должен быть сильным. И ты хочешь сделать его сильным, чтобы он не погиб. — Я хочу, чтобы он был полезен, — поправил Люцифер, но в его голосе не было прежней уверенности. — Чтобы он понял, где находится. Чтобы он познал цену предательства. — Но ты ведь знаешь, что не сможешь его сломать, — Асмодей поднял палец. — В нем есть искра, Люци. Такая же, как в тебе, когда ты был… другим. Ты сам дал ему имя "Аластор", имя, которое означает "каратель". Ты сам призвал его на эту роль. Но ты не можешь контролировать, как именно он станет карателем. Люцифер отпихнул чашу. Вино показалось ему горьким. — Я король, Оззи. Я устанавливаю правила. — Ты установил правила для себя, но ты не можешь установить их для чужой души. Ты думаешь, что, отправив его служить тебе, ты контролируешь его судьбу? Ты ошибся, старый друг. Ты лишь запустил цепную реакцию. Этот ребенок… он может стать твоим самым великим достижением. Или твоим самым сокрушительным поражением. Асмодей поднялся, поправляя свой костюм. — Подумай над этим, Люци. Ты дал ему шанс выжить. Но теперь ты должен научиться жить с последствиями. И, возможно, даже… принять их. Потому что в этой бездне, полной страданий, иногда именно самые невинные создания становятся самыми сильными. Он подошел к двери, его силуэт на фоне мерцающего портала казался почти призрачным. — И еще одно, Люцифер, — добавил Асмодей, обернувшись. — Не забывай, что даже самые глубокие раны могут зарасти. Но шрамы от них останутся навсегда. А у тебя их столько, что можно построить новую цивилизацию. С этими словами Асмодей исчез, оставив Люцифера одного в тишине его кабинета. Король Ада сидел, уставившись в пустоту, чаша с вином давно забыта. Слова друга, как острые осколки, впивались в его сердце. Он действительно дал ребенку шанс. И теперь, глядя в бездну своих собственных ошибок, он не знал, сможет ли он сам справиться с последствиями этого решен ия. Шрамы, как и говорил Асмодей, были слишком глубоки. И, возможно, маленький Аластор, сам того не зная, уже начинал их исцелять. Или углублять. Только время покажет.