Дитя из Пламени

Прошел месяц. Для Ада, где время измерялось тысячелетиями, это был лишь миг. Но для Люцифера этот миг был наполнен непривычным, почти тревожным ожиданием. Он не мог понять, почему судьба этого маленького олененка, так не давала ему покоя. Обычно он не заботился о судьбах простых грешников или даже своих низших демонов. Но в этом ребенке было что-то, что цепляло его. Возможно, это была та самая искренняя, пугающая улыбка, или красные глаза, напоминающие его собственные, но лишенные всей той боли, что он носил в себе. Этим утром, Люцифер принял решение лично проверить оленёнка. Его шаги гулко разносились по коридорам служебных помещений, расположенных в дальнем крыле дворца. Здесь, в отличие от роскошных залов, царила более утилитарная обстановка: стены были проще, освещение тусклее, а воздух пах не дорогими благовониями, а чем-то более… бытовым. Когда он приблизился к комнатам, выделенным для нянек и новорожденного, он услышал приглушенные голоса и детский лепет. Это было настолько нехарактерно для его дворца, что Люцифер невольно замедлил шаг. Он не привык к подобным звукам. Дверь в комнату, где обитал Аластор, была приоткрыта. Люцифер, не постучав, вошел. Внутри было несколько нянек — низших демонесс с рожками и хвостами, выбранных за их спокойный нрав и относительную компетентность. Одна из них, пухленькая демонесса с фиолетовыми волосами, держала Аластора на руках, укачивая его. Малыш, завернутый в мягкое одеяльце, казался таким крохотным на фоне ее массивной фигуры. При виде Люцифера все няньки замерли, как по команде, и низко поклонились. Демонесса с Аластором на руках была бледна, но продолжала крепко держать ребенка. — В-ваше Величество! — пролепетала она, едва осмеливаясь поднять взгляд. — Мы не ожидали… Люцифер лишь махнул рукой, прерывая ее извинения. Его взгляд был прикован к Аластору. — Как он? — спросил он, его голос был необычно тихим, лишенным привычной резкости. Нянька, немного осмелев, ответила: — О, он… он очень необычный, ваше Величество. В целом, покладистый. Ест хорошо. — Не капризничает? — уточнил Люцифер, сделав шаг ближе. Демонесса перевела взгляд на малыша, который, казалось, совершенно не замечал грозного короля, уставившись на его сияющий посох с яблоком. — Ну… по-разному, ваше Величество. Днем он очень тихий, почти не плачет. Люцифер прищурился. Это было странно. Младенцы обычно кричат. — А ночью? Нянька слегка замялась, а другие демонессы нервно переглянулись. — Ночью… ночью он иногда плачет. Громко ,но не так, как обычные младенцы. Это… это совсем другой звук, ваше Величество. Будто нечто… очень древнее. И иногда, когда он плачет, мы слышим… шепот. Из пустоты. Люцифер нахмурился. Шепот из пустоты? Это было интригующе. Он посмотрел на Аластора. Малыш, будто почувствовав на себе взгляд короля Ада, повернул головку. Его глаза встретились с глазами Люцифера и, как и в первый раз, Аластор широко улыбнулся. Это была та же самая жутковатая, но притягательная улыбка, обнажающая крошечные острые зубки. Он протянул свои маленькие ручки к Люциферу, и на его спинке вдруг дернулся, завилял коротенький олений хвостик, который раньше был скрыт под одеялом. Он начал хлопать в ладоши, издавая восхищенный лепет. Люцифер стоял неподвижно. Он ожидал чего угодно: плача, страха, равнодушия. Но не этого. Не этой непринужденной, чистой радости. Он почувствовал странное, давно забытое тепло в груди. — Хмм… — только и произнес Люцифер, пытаясь скрыть легкое замешательство. Он привык к страху и благоговению. Эта детская непосредственность была для него новой. — Он… он очень дружелюбен, ваше Величество, — поспешно добавила нянька, видя, что король не разгневался. — Просто… эти ночи. Мы не знаем, что ему снится. Люцифер внимательно посмотрел на малыша еще несколько мгновений, прежде чем медленно отстраниться. — Продолжайте свою работу, — сказал он, его голос снова обрел привычную отстраненность, но с легким оттенком задумчивости. — Следите за ним. Если будут какие-то… необычные проявления, доложите мне немедленно. Он вытащил из внутреннего кармана своего пиджака небольшой мешочек, звенящий золотыми монетами. — Это вам. За усердие. Няньки с удивлением приняли мешочек, их глаза округлились от размера вознаграждения. Они поспешно выразили свою благодарность. Люцифер кивнул и повернулся, направляясь к выходу. Прежде чем он покинул комнату, он в последний раз бросил взгляд на Аластора. Малыш все еще улыбался ему, хлопая в ладоши, его хвостик энергично вилял. Когда дверь за Люцифером закрылась, няньки облегченно выдохнули. — Слава аду, он не разгневался! — прошептала одна. — Да, и посмотрите, сколько он дал! — воскликнула другая, разглядывая монеты. Тем временем Люцифер возвращался по коридору, его мысли были далеки от обычных государственных дел. "Шепот из пустоты…"— пронеслось в его голове. И эта улыбка, этот виляющий хвост. Он не мог отделаться от ощущения, что этот ребенок — не просто слуга или проект. Он был… живой загадкой. Загадкой, которую Люцифер,кажется, впервые за многие эоны, по-настоящему хотел разгадать. Возможно, скука, о которой он жаловался Асмодею, действительно начала рассеиваться. И это было одновременно пугающе и… интригующе.

***

Кабинет Люцифера был погружен в полумрак. Лишь тусклый свет свечей, расставленных по периметру, давал достаточно освещения, чтобы прочесть старинную, богато инкрустированную книгу. Люцифер сидел в своем привычном кресле, погруженный в чтение. Точнее, он лишь делал вид, что читает. Его глаза скользили по строкам, но мысли были далеко, унесенные потоком воспоминаний, вызванных каким-то незначительным словом на странице. Его сознание перенеслось назад, в Эдем. Давным-давно, когда он был еще Самаэлем, Светоносцем, самым прекрасным и мудрым из Серафимов. Он помнил благоухание Райского сада, шелест листвы Древа Жизни, мягкость травы под ногами. И, конечно же, Лилит. В его памяти встала картина: он и Лилит прогуливаются по Эдему. Она была невероятно красива, с золотистыми волосами и глазами, глубокими, как сама ночь. Он помнил, как показывал ей каждый уголок этого совершенного мира. —Смотри, Лилит, — говорил он, указывая на стадо единорогов, пасущихся на залитой солнцем поляне. — Это чистота, воплощенная в плоти. Здесь нет боли, нет страданий, только гармония. Отец создал мир, где каждый вздох — это благословение. Лилит лишь улыбалась, но в ее улыбке всегда было что-то, что не достигало глаз. —Прекрасно, Самаэль, — отвечала она, ее голос был как шелест шелка. — Но разве эта чистота… не скучна? Разве эта гармония не является лишь клеткой для истинной свободы? Посмотри на Древо Познания, Самаэль. Разве не привлекает тебя его плод? Он обещает нечто большее, чем простое существование. Он помнил, как она рассказывала ему о своих мыслях, о желании познать всё, о стремлении к чему-то большему, чем простая покорность. Ее амбиции, ее жажда знаний и власти, казались ему тогда частью ее неповторимой индивидуальности. Он был очарован. Его собственный разум, привыкший к безусловной верности, начал поддаваться ее сомнениям. —Они не понимают, — шептала она, прижимаясь к нему. — Отец скрывает от них истину. Он хочет, чтобы они оставались невинными, послушными марионетками. Но ты… ты не такой, Самаэль. Ты — Светоносец. Ты должен нести свет, даже если этот свет открывает им глаза на то, что Отец хотел скрыть. Его сердце сжималось от боли при мысли о том, как он, ослепленный любовью и восхищением, послушал ее. Он помнил, как взял запретный плод, как протянул его Еве, как наблюдал, как она откусывает его, и в ее глазах загорается огонек осознания, который был запретен. И затем… предательство. Он видел, как Лилит отвернулась от него, как ее слова, полные обвинений, разнеслись по Раю. Она не просто доложила. Она обличила его, выставив единственным виновником, чистым и невинным ангелам, которые верили каждому ее слову. Он помнил лица своих братьев-архангелов, искаженные гневом и скорбью. Он помнил голос Отца, полный разочарования, когда Его приговор прозвучал: "Изгнан! Предатель! Ты несешь тьму, а не свет!"

***

Воспоминания захлестнули его с новой силой. Ярость, отчаяние, боль от предательства той, кого он любил больше жизни, всё это взорвалось в его душе. Люцифер резко отбросил книгу в сторону. Древний фолиант с глухим стуком ударился о мраморный пол, страницы разлетелись. Он тяжело дышал, пытаясь сдержать подступающий гнев. Его глаза горели невыносимой яростью. Он встал и быстрыми, тяжелыми шагами подошел к огромному панорамному окну, откуда открывался вид на огненные пустоши Ада. Он смотрел на багровое небо, на бесчисленные души, мечущиеся внизу, но ничего не видел. Перед его внутренним взором стояло лицо Лилит, ее улыбка, ее предательство. Его взгляд упал на античную вазу, стоявшую на соседнем столике. Прекрасная, расписанная золотом и изображениями райских птиц. Символ мира, который он потерял. В приступе неудержимого бешенства Люцифер схватил вазу. Ее холодная поверхность показалась ему насмешкой. С нечеловеческой силой он вышвырнул ее об противоположную стену. Громкий звонкий удар разнесся по кабинету, осколки разлетелись во все стороны, оставляя на полированной стене уродливый шрам. Люцифер тяжело дышал, его грудь вздымалась, будто он только что пробежал марафон. Его кулаки были сжаты до побеления костяшек. В этот момент, сквозь ярость и грохот, до его слуха донесся звук. Тонкий, жалобный. Детский плач. Сначала Люцифер списал это на свое разгоряченное воображение, на эхо собственного разрушения. Но плач повторился, на этот раз чуть громче, доносясь откуда-то снизу, из служебного крыла. Плач был негромким, неистеричным, но полным такой неподдельной тоски, что он пронзил Люцифера насквозь. Люцифер замер. Его взгляд упал на разбитую вазу, на шрам на стене. Он не мог понять, почему этот звук, этот детский плач, так резко вырвал его из глубин его личной Преисподней. Он, который был причиной бесконечных страданий миллиардов душ, вдруг почувствовал… дискомфорт от одного лишь звука чьей-то боли. Он закрыл глаза. Воспоминания о Лилит и Эдеме всё еще были свежи, но теперь они смешались с новым, странным ощущением. Казалось, хрупкая нить связывала этот невинный плач с его собственной, древней болью.

***

Семь ночей. Семь бесконечных, изнурительных ночей залы королевского дворца оглашались этим звуком. Это не был обычный детский плач — в нём слышался скрежет разрываемого пространства, далёкое эхо пустых небес и первобытная тоска. Служанки сбивались с ног, меняли пелёнки, пели колыбельные и читали заклинания, но ничего не помогало. Люцифер не спал всю эту неделю. Его и без того бледное лицо осунулось, под глазами залегли тяжёлые тени. Вино не приносило забвения, а книги — покоя. На восьмую ночь, когда очередной пронзительный вскрик прорезал тишину его кабинета, терпение короля лопнуло. Он шёл по коридорам, и пламя в настенных факелах приседало от его яростной ауры. Белый сюртук развевался, словно крылья, которых он лишился, а трость с яблоком глухо и ритмично ударяла по мрамору. В детской царил хаос. Три няньки-демонессы в панике метались вокруг колыбели, одна из них пыталась всунуть малышу бутылочку, другая трясла погремушкой , но Аластор, зажмурив глаза, продолжал кричать, извиваясь в своих пеленках. — Вон! — Голос Люцифера прозвучал как раскат грома. Служанки вздрогнули и, не смея поднять глаз, буквально растворились в тенях, оставив короля наедине с источником его бессонницы. Люцифер подошел к колыбели. Он выглядел зловеще: высокий, в своём безупречном костюме, с лицом, искаженным гневом. — А ну замолчи, маленькое отродье! — прорычал он, склонившись над младенцем. — Я — Властелин этого мира, и я требую тишины! Неужели ты не понимаешь, с кем имеешь дело? Но Аластор не замолчал. Напротив, услышав голос Люцифера, он открыл свои глаза, полные слез, и потянулся крошечными ручками вверх. Он не боялся ярости короля. Он хотел защиты. Люцифер замер. Его гнев натолкнулся на стену абсолютной, беспомощной нужды. — Нет. Даже не думай, — процедил он, сжимая трость. — Я не нянька. Я не буду тебя качать. Малыш всхлипнул, и его маленькие оленьи ушки жалобно прижались к голове. Он издал короткий, тихий звук, похожий на помехи в радиоэфире, и снова потянул руки. — Проклятье… — прошептал Люцифер. Он отставил посох к стене и, выругавшись под нос, неловко подхватил ребенка на руки. Как только Аластор оказался на груди у короля, его крик мгновенно стих, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Люцифер держал его так, словно это была бомба замедленного действия — сердито, отстраненно, стараясь не помять свой идеально белый пиджак. — Ну и чего ты добился? — ворчал он, глядя на ребенка сверху вниз. — Думаешь, я стану мягче? Вместо ответа Аластор поднял маленькую ладошку и коснулся щеки Люцифера — именно той области, где у короля всегда горел естественный алый румянец. Пальчики были теплыми и мягкими. Малыш с любопытством погладил кожу падшего Серафима, и его губы снова растянулись в ту самую, слабую, но искреннюю улыбку. Люцифер вздрогнул. Контакт был слишком интимным, слишком живым. Тысячи лет никто не касался его лица с такой… добротой. В груди что-то болезненно кольнуло. Он невольно вздохнул и, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, начал медленно поглаживать малыша по спине, пытаясь успокоить его окончательно. Но как только его ладонь коснулась лопаток ребенка через тонкую ткань кофточки, Аластор вдруг резко выгнулся и снова зашелся в крике, на этот раз полном настоящей, острой боли. — Что такое? Я же почти не коснулся тебя! — Люцифер нахмурился. Он почувствовал под пальцами что-то странное — неровности, которых не должно было быть у младенца. Дурное предчувствие охватило его. Он уложил Аластора на пеленальный столик и, игнорируя протестующий плач, осторожно приподнял край его маленькой рубашки. То, что он увидел, заставило его сердце на мгновение остановиться, а затем забиться с яростной силой. На бледной спинке ребенка, там, где у высших сущностей должны были прорастать крылья, зияли страшные, уродливые шрамы. Это не были врожденные дефекты. Это были следы от грубого, насильственного вырывания. Кожа вокруг была воспалена, а сами отметины имели характерный золотистый отблеск — след от небесного клинка. Люцифер стоял в полном шоке, его дыхание стало тяжелым. Он узнал этот почерк. Он сам когда-то чувствовал холод этой стали на своей плоти, когда его низвергали. Но его изгнали взрослым, воином, мятежником. — Они сделали это с младенцем… — прошептал он, и его голос дрогнул от смеси ужаса и ярости. Он понял всё. Аластор не был просто демоном. Он был ангелом, рожденным в Раю, возможно, плодом какой-то "неправильной" связи или просто неугодным существом. И вместо того чтобы просто изгнать его, небеса решили "очистить" его, лишив крыльев и выбросив в Бездну, надеясь, что Ад поглотит его. — Так вот каков ваш "Рай" теперь? — Люцифер обернулся к окну, глядя куда-то вверх, сквозь своды Ада, прямо в сторону Небес. Его глаза вспыхнули не просто красным, а ослепительно-белым пламенем гнева. — Вы лишаете невинных крыльев и называете это справедливостью? Аластор, почувствовав перемену в настроении короля, затих и испуганно смотрел на него. Люцифер снова взял его на руки, но на этот раз — осторожно, бережно, стараясь не задевать изувеченную спину. — Похоже, мы с тобой одной крови, маленький каратель, — тихо сказал Люцифер, прижимая ребенка к себе. — Тебя предали те, кто должен был любить. Как и меня. Он шел обратно в свои покои, и в эту ночь он больше не чувствовал усталости. В его душе родилось новое, пугающее и мощное чувство. — Спи, Аластор, — прошептал Король Ада, укрывая ребенка . — Больше никто не посмеет коснуться тебя . Я обещаю.

***

Утро в Аду наступило, как всегда, багровое и зловещее, но в спальне Люцифера оно было на удивление… тихим. Король Ада лежал, раскинувшись на огромной кровати, застеленной золотым шелком, его обычно безупречные светлые волосы были растрепаны, а лицо, обычно маска холодного величия, выглядело на удивление умиротворенным. Рядом с ним, примостившись на подушке, спал Аластор. Маленький олененок, казалось, был воплощением покоя. Его крошечные рожки едва виднелись из красных волос, а бледная кожа светилась в тусклом утреннем свете. Он спал так крепко, что даже не шевелился. Первые лучи багрового солнца, пробившиеся сквозь тяжелые шторы, упали на лицо Аластора. Малыш моргнул, открывая свои глазки. Он огляделся, ища что-то знакомое, и его взгляд остановился на спящем Люцифере. С любопытством, свойственным всем младенцам, Аластор протянул свою крошечную ручку и осторожно ткнул пальчиком в румяную щеку короля. Никакой реакции. Он ткнул еще раз, чуть сильнее. Затем, издав довольное "агу!", он начал тыкать в щеку Люцифера уже обеими ручками, словно пытаясь разбудить его. Люцифер застонал. Его веки дрогнули, и он медленно открыл глаза. Первое, что он увидел, было крошечное, ухмыляющееся личико Аластора, склонившееся над ним. Малыш, довольный своей работой, продолжал "агукать" и тыкать его в щеку. Король Ада моргнул, пытаясь осознать происходящее. Его взгляд скользнул по комнате, затем вернулся к Аластору. Он понял. Всю ночь этот маленький олененок спал рядом с ним. И, что самое удивительное, он не плакал. Ни единого звука. Тишина, которая преследовала его целую неделю, наконец-то наступила. Люцифер осторожно сел, подхватывая Аластора на руки. Малыш тут же прижался к нему, его маленькие ручки обхватили палец короля. — Значит, ты не плакал? — прошептал Люцифер, его голос был хриплым ото сна. — И ты думаешь, что я теперь твоя личная нянька? Аластор лишь довольно хихикнул, его хвостик радостно завилял. Он снова потянулся к щеке Люцифера, но на этот раз не ткнул, а нежно погладил. Люцифер почувствовал странное, непривычное тепло, разливающееся по его груди. Это было не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Ненависть? Ярость? Власть? Всё это было знакомо. Но это… это было что-то новое. — Ладно, маленький демон, — сказал Люцифер, поднимаясь с кровати. — Похоже, ты решил, что я теперь твой личный родитель. Что ж, посмотрим, как долго это продлится. Он направился в детскую. Демонессы-няньки, которые уже дежурили там, увидев Люцифера с Аластором на руках, замерли в благоговейном ужасе. Король Ада, несущий младенца? Это было зрелище, которое они никогда не забудут. — Он проснулся, — сказал Люцифер, его голос был сухим. — И, как ни странно, не плакал всю ночь. Покормите его. Он протянул Аластора одной из нянек. Малыш, до этого такой спокойный и довольный, вдруг почувствовал, что его отрывают от тепла и запаха Люцифера. Его глаза расширились, и он издал пронзительный, полный отчаяния крик. Это был тот самый плач, который преследовал Люцифера целую неделю. Плач, который теперь звучал еще более жалко, потому что он знал его причину. — Что ж, — Люцифер пожал плечами, его лицо снова приобрело привычное выражение отстраненности, хотя в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. — Похоже, ты предпочитаешь мою компанию. Он повернулся и вышел из детской, оставив нянек в замешательстве. Плач Аластора продолжал преследовать его, но теперь он звучал по-другому. В нем не было той древней тоски, что он слышал раньше. Теперь это был просто плач ребенка, который не хотел расставаться с тем, кто подарил ему тепло и покой. Люцифер шел по коридору, и на его лице появилась легкая, почти незаметная улыбка. Он не мог понять, почему этот ребенок так сильно влиял на него. Но одно он знал точно: его жизнь, его существование, его Ад — всё это изменилось. И это было только начало.