Дитя из Пламени

Время в Аду течет иначе — оно может тянуться как расплавленный свинец или пролетать подобно искрам в кузнице. Прошел год с того момента, как в покоях короля появился необычный подкидыш. Дворец Люцифера , некогда бывший памятником холодному величию и одиночеству, незаметно изменился. В углах роскошных залов теперь можно было встретить разбросанные игрушки, а суровый ритм жизни падшего Серафима теперь подстраивался под режим дня маленького существа. Аластору исполнился год. Он подрос, его красные волосы стали гуще, а оленьи ушки — более чуткими, дергающимися на каждый шорох. Маленькие черные рожки уже отчетливо проступали сквозь рыжие пряди, придавая ему забавный, но в то же время демонический вид. В этот день в кабинете Люцифера царила относительная тишина. Король сидел в своем глубоком кресле, облаченный в неизменный белый костюм. Он читал древний фолиант о звездной механике, но его взгляд то и дело соскальзывал со страниц на центр комнаты. Там, на мягком ковре сидел Аластор. Малыш был поглощен игрой: он пытался построить башню из деревянных кубиков, на которых были вырезаны руны. — Агу... ба... — сосредоточенно бормотал Аластор, высунув кончик языка. Кубик качнулся, но устоял. Люцифер хмыкнул, прикрывая лицо книгой, чтобы скрыть мимолетную улыбку. Он наблюдал, как Аластор, воодушевленный успехом, решил сменить позу. Малыш уперся ладошками в ковер, подтянул коленки и, пошатываясь, начал предпринимать попытку встать на ноги. Это было его новым испытанием последних недель. Король отложил книгу. Он видел, как дрожат неокрепшие ножки олененка. Аластор выпрямился, на мгновение замер, сияя от восторга, но равновесие было слишком хрупким. Его повело в сторону, и через секунду он неуклюже плюхнулся на пол, больно ударившись. Тишина кабинета взорвалась обиженным плачем. Аластор сидел среди рассыпавшихся кубиков, его личико покраснело, а из глаз покатились крупные слезы. Люцифер вздохнул, поднялся и подошел к нему. Его высокий силуэт заслонил свет ламп. — Ну, ну, довольно, — мягко, но твердо сказал он, наклоняясь и подхватывая малыша под мышки. — Ты ведь будущий каратель, Аластор. Негоже плакать из-за такой мелочи, как гравитация. Он поставил ребенка перед собой, не отпуская его рук. — Давай, попробуй еще раз. Смотри на меня. Ноги шире, упор на пятки. Аластор всхлипнул, вытирая нос кулачком, и посмотрел на Люцифера. В этих красных глазках светилось безграничное доверие. Опираясь на сильные руки короля, он снова выпрямился. Люцифер начал медленно отступать назад, маня малыша за собой. — Иди ко мне. Один шаг. Только один. Аластор сделал неуверенное движение, поймал равновесие и… пошел. Один шаг, второй. Его хвостик радостно завилял. Он чувствовал триумф. Дойдя до колен Люцифера, он обхватил их руками, задрал голову вверх и, сияя самой широкой улыбкой, на которую был способен, звонко произнес свое первое слово: — Па! Люцифер замер. Весь воздух словно выкачали из комнаты. Это короткое "Па"— сокращение от "Папа" — ударило его сильнее, чем когда-то удар Михаила при падении. В этом слове было всё: признание, любовь, семья. Всё то, чего Люцифер сознательно лишал себя тысячи лет. Лицо короля похолодело. Он осторожно, но решительно отстранил ребенка от своих колен. — Нет, Аластор, — голос Люцифера прозвучал сухо и отстраненно, хотя в глубине души всё кричало от боли. — Не называй меня так. Я — твой король. Твой наставник. Но я… я не твой папа. У меня нет детей. И никогда не будет. Малыш замер. Улыбка медленно сползла с его лица. Он не понимал смысла всех слов, но он прекрасно чувствовал холод и отвержение, исходящее от существа, которое было для него центром вселенной. Аластор попятился, его нижняя губа задрожала. В этот момент резкая эмоциональная боль срезонировала с его телом. Малыш вдруг вскрикнул и схватился за спину, скорчившись на ковре. Те самые шрамы, где когда-то были крылья, внезапно начали пульсировать тупой, жгучей болью — так часто случалось, когда он сильно расстраивался или пугался. Это была фантомная боль от того,что у него отняли небеса. Люцифер тут же забыл о своей холодности. Вид страдающего ребенка мгновенно пробил его броню. — Проклятье… Опять они, — прошептал он, опускаясь на колени. — Тише, маленький, я здесь. Прости меня. Он осторожно подхватил Аластора и усадил его к себе на колени спиной к себе. Тонкие пальцы Люцифера привычно расстегнули пуговицы маленькой рубашки. На бледной коже отчетливо выделялись багровые рубцы. Люцифер достал из кармана небольшую баночку с золотистой мазью, которую он готовил сам, используя свои силы Серафима. Он зачерпнул немного прохладного крема и начал медленно, круговыми движениями втирать его в изувеченную кожу. — Дыши, Аластор. Сейчас станет легче, — приговаривал он, и его голос снова стал тем самым мягким шепотом, который ребенок слышал по ночам. Аластор постепенно перестал всхлипывать. Прохлада мази успокаивала воспаленные ткани, а тепло рук Люцифера дарило чувство безопасности. Малыш уткнулся лбом в плечо короля, прислушиваясь к мерному биению его сердца. — Ты должен понять, — тихо заговорил Люцифер, продолжая обрабатывать раны. — Быть моим сыном — это значит нести на себе мишень, которую не выдержит ни один щит. Тот, кто тебя породил, совершил ошибку, а те, кто тебя вышвырнул, совершили преступление. Я не могу быть твоим отцом, потому что мой отец — это тот, кто научил меня только одному: как падать. Я не хочу учить тебя этому. Он закончил обрабатывать спину и осторожно застегнул рубашку. Аластор обернулся и посмотрел на него. В его глазах всё еще была грусть, но боль ушла. Он протянул руку и коснулся щеки Люцифера, как делал это в ту первую ночь. Люцифер вздохнул и, сдавшись, прижал малыша к себе, уткнувшись носом в его волосы. — Ты удивительное существо, Аластор. Ты улыбаешься там, где другие кричат. Пожалуй, это твое самое мощное оружие. Береги его. В ту ночь Люцифер долго не мог уснуть. Он сидел у колыбели Аластора, глядя на спящего ребенка, и думал о том, что, несмотря на все его слова, в глазах этого маленького олененка он навсегда останется тем, кем он так боялся быть.

***

В покоях Люцифера царил мягкий полумрак, разбавляемый лишь танцующим пламенем в камине и тусклым светом прикроватной лампы. Воздух был пропитан запахом дорогого табака, старой кожи и — совсем недавно — едва уловимым, нежным ароматом детской присыпки и молока. Король Ада, склонившись над изящной кроваткой , стоявшей теперь в паре шагов от его собственного ложа, осторожно поправлял шелковое одеяльце. Аластор, утомившись после своих первых самостоятельных шагов, спал крепко. Его маленькие оленьи ушки иногда подергивались во сне, а губы сохраняли подобие той самой вечной улыбки, которая теперь стала чуть мягче. Двери покоев бесшумно отворились, и в комнату, стараясь не шуметь своими огромными каблуками, вошел Асмодей. Повелитель Похоти выглядел как всегда эффектно, но его обычный громогласный хохот был приглушен до легкой усмешки. — Опять ты за этим занятием, Люци? — шепотом протянул Оззи, подходя ближе. Он заглянул в кроватку, разглядывая спящего олененка. — Надо же, как быстро летит время. Еще вчера он был размером с яблоко на твоем посохе. Люцифер выпрямился, одергивая свой белый сюртук , и бросил на друга предостерегающий взгляд. — Он наконец-то уснул, Асмодей. Если ты его разбудишь, я отправлю тебя инспектировать самые скучные ледники в круге Предательства. Он жестом пригласил гостя к небольшому столику у камина, где уже ждала открытая бутылка коллекционного вина. Люцифер разлил багровую жидкость по бокалам. — Присаживайся, — сухо сказал король, делая глоток. — Зачем пришел? Асмодей вальяжно опустился в кресло, которое под его весом жалобно скрипнуло. Он пригубил вино, смакуя букет, и кивнул в сторону кроватки. — Просто решил проверить, как поживает наш "великий проект". Ты выглядишь… скажем так, не очень по-королевски с этими кругами под глазами. Люцифер раздраженно фыркнул. — Я просто контролирую процесс. Это временная мера. Как только ему исполнится года три-четыре, я верну его нянькам. Я не собираюсь привязываться к нему, Оззи. Я не нянька и не отец. Я — его наставник. — Конечно, конечно, — хмыкнул Асмодей, пряча ироничную улыбку в бокале. Он видел, как Люцифер в течение всего разговора то и дело бросал короткие, проверяющие взгляды на кроватку. Он видел, с какой осторожностью король поправлял одеяло. Но спорить с Люцифером в таком настроении было бесполезно — гордость падшего Серафима была крепче адских врат. Оззи замолчал, медленно втягивая носом воздух. Его ноздри дрогнули. Как воплощение Похоти, он чувствовал тончайшие нюансы запахов — не только похоти, но и самой природы существа, его гормонального фона и истинной сути. — Знаешь, Люци… — Асмодей поставил бокал на стол и подался вперед, понизив голос до серьезного тона. — Я ведь не просто так зашел. Я всё хотел спросить… Это правда? То, что я чувствую от него? Люцифер замер с бокалом у губ. — О чем ты? — О его вторичном поле, — Асмодей прищурился, глядя прямо в глаза королю. — Мой нос меня никогда не обманывает. От этого малыша пахнет так, как пахнет будущий омега. Причем очень… редкий и сильный омега. Это правда, Люцифер? Аластор — омега? Люцифер вздрогнул. Вино пошло не в то горло, и он громко, надрывно закашлялся, едва не выронив бокал. Красное вино капнуло на его безупречно розовый жилет, но он этого даже не заметил. Он вскочил с места, и в мгновение ока оказался рядом с Асмодеем. Его глаза вспыхнули потусторонним алым светом, а из спины на мгновение вырвались призрачные тени шести крыльев. Он схватил огромного Асмодея за воротник, притягивая его к себе с силой, которой позавидовал бы любой грешник. — Откуда… как ты узнал? — прошипел Люцифер, и от его голоса по стенам пополз иней. — Ты учуял это? Асмодей, несмотря на угрожающую близость короля, сохранял спокойствие, хотя в его глазах мелькнуло удивление от такой бурной реакции. — Люци, ты забыл, кто я? Скрывать такие вещи от меня — всё равно что пытаться скрыть огонь от Повелителя Гнева. Это мой домен. Я чувствую суть. Люцифер сжал воротник еще сильнее, его дыхание было горячим и опасным. — Слушай меня внимательно, Оззи. Если ты хоть заикнешься об этом… если хоть одна тварь в Аду узнает, что мой каратель — омега, я лично вырву твоё сердце и заставлю тебя его съесть. Ты меня понял? Асмодей медленно поднял руки в примирительном жесте. — Тише, тише, вспыльчивый ты мой. Я умею хранить секреты. Но ты ведь понимаешь, что я не единственный, у кого острый нюх? Со временем это станет труднее скрывать. Люцифер медленно разжал пальцы и оттолкнул друга. Он тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках. — Я найду способ. Я залью его подавителями, я выжгу его запах магией, если потребуется. В этом мире омега — это мишень. А я не позволю… — он осекся, поняв, что чуть не сказал "я не позволю его обидеть". — Я не позволю моему вложению обесцениться. Асмодей поправил воротник и тяжело вздохнул. — Ты можешь обманывать весь Ад, Люцифер. Можешь угрожать мне. Но себя ты не обманешь. Ты боишься не за "вложение". Ты боишься за него. Король Ада ничего не ответил. Он отвернулся к окну, глядя на кровавое небо. — Уходи, — тихо сказал он. — И помни о своем обещании. Когда Повелитель Похоти ушел, Люцифер еще долго стоял у кроватки Аластора. Малыш перевернулся на бок и тихо засопел. — Омега… — прошептал Люцифер, касаясь рукой своих волос. — Они сочли тебя слабым еще до твоего рождения. Но они не знали, кто будет тебя защищать. Спи, маленький олененок. Твой секрет умрет вместе со всеми, кто попытается его использовать. Он снова сел в кресло, глядя на пятно вина на своем розовом жилете, напоминающее кровавую рану. В ту ночь он понял, что его борьба с Небесами теперь приобрела совершенно иной, куда более личный характер.

***

Тьма не была безмолвной. Она вибрировала, стонала и захлебывалась в ужасающем звуке, который не должен был существовать в высших сферах. Это был не крик и не плач — это был рокот старого радиоприемника, сквозь который прорывался искаженный, механический смех, перемежающийся с помехами и предсмертными хрипами. Михаил стоял на коленях в луже собственной крови, которая была не только золотой. Она смешивалась с густой, порочно-красной жидкостью, образуя на белом мраморе тошнотворный узор. Его шею сжимала чья-то бледная, почти прозрачная рука. Пальцы были длинными и костлявыми, а хватка — стальной. Над ним возвышалась тень. Она была огромной, увенчанной ветвистыми, острыми, как кинжалы, оленьими рогами, которые, казалось, протыкали само небо. Но страшнее всего было лицо. Это было лицо существа с безумной, неестественно широкой улыбкой, обнажающей ряды острых зубов. Глаза существа горели алым пламенем, в котором отражалась гибель миров. Тень наклонилась к самому уху Михаила. Сквозь треск радиопомех послышался шепот. Это была молитва на древнем, забытом языке Элохимов — языке, который знал только Михаил и его ближайшие братья. — Pater noster, qui es in abysso...— шептала тень, и голос её двоился, троился, создавая эффект эха в пустом соборе. — "Да приидет царство моё, да будет воля моя... на Небесах, как и в Аду". Михаил пытался закричать, позвать Отца, но из его горла вырывался лишь булькающий хрип. Золотая кровь брызнула из его рта, когда бледные пальцы сжались еще сильнее. Тень придвинулась вплотную, и Архангел увидел в этих красных глазах не только ненависть, но и… узнавание. — Ты думал, что можно вырвать крылья у судьбы, брат? — пророкотал искаженный голос. — Ты думал, что мусор не умеет возвращаться? Михаил рванулся, его крылья в беспорядке забились по полу, разбрызгивая золото и багрянец, и в этот момент мир взорвался ослепительным белым светом. Михаил резко сел на постели, хватая ртом воздух. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Лоб был мокрым от холодного пота, а руки мелко дрожали. Вокруг царила тишина и роскошь его личных покоев. Мягкий, приглушенный свет ночников из лунного камня освещал огромную кровать. Рядом с ним, безмятежно и грациозно, спала Лилит. Её волосы разметались по шелковым подушкам, её дыхание было ровным. Она была воплощением покоя, которого Михаил лишился много месяцев назад. Михаил осторожно, чтобы не разбудить её, встал с постели. Каждое движение отдавалось фантомной болью в шее. Ему казалось, что он всё еще чувствует те ледяные пальцы. Этот сон преследовал его всё чаще. Радио-смех, красные глаза, оленьи рога… и эта молитва. Он накинул легкий халат из белого шелка и вышел на балкон. Перед ним раскинулся ночной Рай — бескрайнее море золотистых облаков, парящие острова, сады, которые никогда не вянут. Но сегодня вся эта красота казалась ему декорацией, за которой скрывается нечто ужасное. — Отец… — прошептал Михаил, его голос был едва слышен в ночном воздухе. Он опустился на колени прямо на холодный мрамор балкона. Его руки сплелись в молитвенном жесте. — Отец, если Ты еще слышишь меня… — начал он, закрывая глаза. — Если мои руки осквернены ложью, дай мне знак. Я сделал то, что считал правильным. Я защитил Твой престол. Я очистил этот мир от скверны, которую сам же допустил. В его голове снова прозвучал тот радио-смех. — Почему я вижу его? — продолжал Михаил, и в его голосе послышались нотки отчаяния. — Почему этот младенец, которого больше нет, возвращается ко мне в обличье чудовища? Разве может тень мертвого ребенка шептать на священном языке? Или это Твой гнев, Отец? Михаил склонил голову еще ниже, касаясь лбом холодного камня. — Я виню себя за Самаэля. Каждый день. Но этот ребенок… он не был Самаэлем. Он был лишь остатком плода греха. Почему же тогда моя душа кричит от страха, когда я вижу его улыбку во сне? Он замолчал, ожидая ответа. Но Небеса были молчаливы. Ветер лишь слегка шевельнул его волосы. Лилит в спальне перевернулась на другой бок, издав тихий вздох. Михаил поднял взгляд к звездам, которые он сам когда-то помогал зажигать. — Если он жив… если стражи солгали мне… — Михаил сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Клянусь, я довершу начатое лично. Никакая тень, никакая радио-магия не защитит его от моего меча. Он продолжал молиться до самого рассвета, прося не о прощении, а о силе заглушить этот смех. Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую не могли осветить даже Небеса, он уже знал: его кошмары — это не просто сны. Это предчувствие бури, которая сотрет улыбку с его собственного лица и заставит весь Рай содрогнуться от звука старого, трескучего радио.

***

Зал Собраний в Кольце Гордыни представлял собой монументальное зрелище: огромный круглый стол из обсидиана, за которым восседали те, кто держал в своих руках нити правления всеми кругами Ада. Семь Смертных Грехов. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным силой и взаимным презрением. Люцифер сидел во главе стола. Он лениво подпирал щеку рукой, а другой постукивал пальцами по навершию своего посоха-яблока. Его красные глаза медленно перемещались с одного Греха на другого, пока те засыпали его жалобами. — Мой рынок акций в Кольце Алчности катится в Бездну из-за постоянных набегов из кольца Гнева! — вопил Маммон, размахивая своими многочисленными руками. — Люцифер, ты должен удвоить налоги на их экспорт оружия! — Ой, заткнись, Маммон, — лениво отозвалась Бельфегор, не отрываясь от своего планшета. — Твои акции падают, потому что ты жадный идиот. А у меня в Кольце Лени проблема посерьезнее: серверы перегружены из-за наплыва новых душ. Нам нужно расширение инфраструктуры, иначе весь Ад останется без интернета. — Интернет? Серьезно? — хмыкнула Вельзевул, потягивая какой-то светящийся напиток. — У меня в Кольце Чревоугодия заканчиваются запасы элитного алкоголя, потому что твои курьеры, Маммон, слишком медленные! Народу нужны вечеринки, а не твои котировки! Люцифер слушал этот балаган уже третий час. Его мысли то и дело уплывали прочь из этого душного зала в тишину его собственных покоев, где ждал маленький олененок. В какой-то момент он резко выпрямился, и по залу прошла волна обжигающего холода. Семь Грехов мгновенно замолчали. — Довольно, — голос Люцифера был тихим, но в нем слышался рокот лавины. — Маммон, ты получишь разрешение на усиление охраны торговых путей, но если я услышу о необоснованном повышении цен — я лично конфискую твое имущество. Бельфегор, бюджет на расширение серверов будет выделен завтра. Вельзевул, разберись с логистикой сама, или я передам твое кольцо под управление Асмодея на месяц. Грехи переглянулись. Спорить с Люцифером, когда его голос приобретал такую тональность, было смертельно опасно. — Вопросы есть? — Люцифер обвел их ледяным взглядом. — Нет, Ваше Величество, — хором ответили Грехи, склоняя головы в поклоне. — Свободны. Как только двери зала закрылись за последним из правителей, Люцифер прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он ненавидел эти переговоры. Он ненавидел политику. Но больше всего он ненавидел то, что они отнимали время у его "проекта". Король быстрым шагом направился к себе. Войдя в детскую, примыкающую к его спальне, он увидел няню — молодую демонессу-импа, которая осторожно качала Аластора. — Как он? — коротко спросил Люцифер. Няня вздрогнула и осторожно поклонилась: — Ваше Величество! Он… он только что уснул. Весь день был очень неспокойным. Плакал навзрыд, звал… — она замялась, помня запрет на слово "папа", — звал вас, Сир. Мы едва смогли его успокоить. Он сейчас у меня на руках, я побоялась перекладывать, чтобы не разбудить. Люцифер подошел ближе. На руках у няни, завернутый в мягкое алое одеяльце, лежал Аластор. Ему уже шел второй год, и он стал заметно тяжелее. Малыш крепко спал, мерно посапывая, а во рту у него была маленькая соска, которую Люцифер заказал специально, чтобы заглушать те странные радио-помехи, которые ребенок иногда издавал во сне. — Отдай его мне, — приказал Люцифер. Няня с величайшей осторожностью передала спящую ношу королю. Люцифер принял Аластора, чувствуя его тепло и едва уловимый запах мази, которой он утром обрабатывал его шрамы на спине. Как только руки няни исчезли, Аластор почувствовал смену обстановки. Его брови нахмурились, он начал беспокойно ворочаться, и из-под одеяла вырвался приглушенный всхлип. Соска едва не выпала. — Тш-ш-ш… — прошептал Люцифер, начиная мерно покачиваться из стороны в сторону, как он делал это сотни раз за последний год. — Я здесь, маленький. Всё хорошо. Аластор приоткрыл один глаз — мутный от сна красный зрачок на мгновение сфокусировался на розовом жилете Люцифера. Узнаваемый запах и знакомое биение сердца подействовали мгновенно. Малыш издал звук, похожий на довольное шипение старого приемника, поудобнее перехватил соску и, уткнувшись носом в плечо короля, снова погрузился в глубокий сон. Его хвостик под одеялом сделал прощальный, сонный взмах. Люцифер стоял посреди комнаты, баюкая ребенка. — Можешь идти, — бросил он няне, не оборачиваясь. — Я сам за ним присмотрю. Когда служанка ушла, Люцифер подошел к окну и посмотрел на Ад. Он знал, что Асмодей прав — он привязался. Он знал, что Михаил и Рай когда-нибудь узнают о его обмане. Но сейчас, чувствуя тяжесть этого маленького тела у себя на руках, он чувствовал себя более живым, чем за все тысячи лет своего изгнания. — Они думали, что выбросили тебя как мусор, Аластор, — тихо сказал он спящему ребенку. — Но они подарили мне единственное, ради чего стоит удерживать этот трон. Спи. Завтра я научу тебя еще паре слов… но только не "папа". Мы же договорились, верно? Аластор ответил лишь тихим посапыванием, и Люцифер, вопреки всем своим правилам, прижался щекой к мягким волосам малыша, позволяя себе еще несколько минут тишины перед новой бурей.