Дитя из Пламени

Подвалы замка не были похожи на обычные сырые темницы. Это были залы, высеченные из черного обсидиана, где стены поглощали свет, а воздух вибрировал от древних заклинаний. Здесь, вдали от блеска бальных залов, ковалась настоящая сила. Аластор стоял в центре магического круга, его тень растянулась по полу, становясь огромной и многорукой. Напротив него, едва сдерживая дрожь, стояла Чарли. Ей было всего шесть, но сегодня её отец решил, что время игр в саду закончилось. В углу, прикованный тенями к стене, хрипел мелкий грешник — низшее существо, чья душа была запятнана предательством. — Слушай меня внимательно, Шарлотта, — голос Аластора звучал чисто, с той самой острой, как бритва, интонацией, которую он использовал для врагов. — Этот мир не видит в тебе ребенка. Он видит в тебе приз. Он видит в тебе слабость, которую можно использовать, чтобы ударить по нам с отцом. Доброта — это роскошь, которую ты сможешь позволить себе только тогда, когда все твои враги будут лежать в пыли. — Но папа... — Чарли всхлипнула, её маленькие ручки, окутанные розовым пламенем, дрожали. — Ему же больно. Он плачет. Я не хочу причинять боль. Я не хочу быть злой! Аластор сделал шаг к ней, его глаза вспыхнули алым, а радио-помехи заполнили комнату агрессивным треском. — Это не злость, это выживание! — отрезал он. — Ты думаешь, когда ангелы спустятся сюда, они будут спрашивать, хочешь ли ты быть доброй? Они вырвут твоё сердце, Шарлотта. Убей его. Сейчас. Одним ударом пламени. Докажи, что ты — моя дочь! Грешник в углу взмолился о пощаде, и этот звук стал последней каплей. Чарли закричала, но не от ярости, а от отчаяния. Вместо того чтобы направить магию на пленника, она с силой толкнула Аластора в грудь. Её магия, стихийная и мощная, отбросила Аластора на несколько шагов назад. — Я не буду такой, как ты! Никогда! — выкрикнула она сквозь слезы и, развернувшись, бросилась вон из подвала, её шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Аластор замер. Он медленно поправил свой сюртук, на котором остался след от её магии. Его лицо было непроницаемым, но в глазах на мгновение промелькнула тень чего-то похожего на разочарование или... боль. Он перевел взгляд на грешника. — Какая жалость, — прошептал Аластор. — Столько шума из-за такого ничтожества. Одним щелчком пальцев он заставил тени сомкнуться на горле пленника. Раздался сухой хруст, и душа грешника рассыпалась в черную пыль. — Ты слишком давишь на неё, Аластор. Люцифер стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он видел всё. Его лицо было серьезным, а в глазах читалась глубокая усталость. — Ей всего шесть лет, — тихо сказал Люцифер. — Она — существо света и радости. Ты пытаешься превратить её в солдата раньше, чем она научилась быть ребенком. Аластор медленно повернулся к мужу. Его улыбка была широкой, но глаза оставались холодными и колючими. — О, как иронично слышать это от тебя, Люцифер, — Аластор начал медленно обходить мужа по кругу, его трость мерно постукивала по полу. — Ты забыл, как воспитывал меня? Ты забыл те годы, когда я был младенцем, а затем мальчиком, и ты, скрываясь в тенях, учил меня, что жалость — это яд? Люцифер промолчал, его взгляд стал тяжелым. — Ты растил меня со всей строгостью, на которую способен Серафим , — продолжал Аластор, его голос вибрировал от скрытых помех. — Ты заставлял меня проходить через круги ада, когда я еще не умел твердо стоять на ногах. Ты закалял меня в огне своей дисциплины, потому что знал: мир уничтожит меня, если я буду мягким. Ты сам сделал меня таким, Люцифер. Ты выковал этот меч итеперь ты жалуешься, что я использую ту же наковальню для нашей дочери? Люцифер вздохнул, его плечи поникли. Он вспомнил маленького Аластора — того хрупкого олененка, которого он превратил в хищника, потому что боялся за него. Он вспомнил холодные уроки, отсутствие похвал и требование абсолютного совершенства. — Я делал это, чтобы ты выжил, — глухо ответил Люцифер. — И ты добился своего, — Аластор остановился прямо перед ним, глядя в глаза. — Ты создал монстра, который защитил твой трон и твою семью. Так почему теперь ты хочешь, чтобы Чарли была другой? Мир не изменился, Люцифер. Рай всё еще там, и они всё еще ненавидят нас. Если она не будет сильной, она погибнет. И я не допущу этого, даже если она будет ненавидеть меня за каждый урок. Аластор резко развернулся, его плащ взметнулся, как крылья летучей мыши. — Учи её танцевать и петь, Люцифер. А я буду учить её убивать. Так она, по крайней мере, доживет до своего совершеннолетия. Он ушел, не оборачиваясь, оставляя за собой лишь запах озона и затихающий треск старой радиоволны. Люцифер остался один в холодном обсидиановом зале. Он посмотрел на свои руки, которыми когда-то точно так же направлял маленького Аластора,он понимал правоту мужа. Аластор был зеркалом его собственного воспитания — жестоким, эффективным и бесконечно преданным защите того, что ему дорого. — Ты прав, мой оленёнок... — прошептал Люцифер в пустоту, и на его губах появилась печальная улыбка. — Я сам научил тебя, что любовь — это прежде всего защита. А защита в этом мире требует острых клыков.

***

После тяжелого инцидента в подвалах замок Гордыни погрузился в гнетущую тишину. Аластор шел по бесконечным коридорам, и звук его шагов, обычно четкий и уверенный, казался ему самому слишком громким. В его груди боролись два чувства: холодная рациональность, твердившая, что он всё сделал правильно, и непривычная, болезненная тяжесть, которую он не чувствовал с тех пор, как сам был ребенком. Он нашел её в самом неожиданном месте — в старой оранжерее Люцифера, среди полузасохших "солнечных подсолнухов", которые уже давно не видели света. Чарли сидела на скамейке, сжавшись в комочек. Её маленькие плечи подрагивали от беззвучных рыданий, а в руках она сжимала старую тряпичную куклу — подарок Люцифера. Аластор остановился в тени дверного проема. Его радио-помехи затихли, сменившись едва слышным, печальным шелестом листвы. Он смотрел на свою дочь и видел в ней не "наследницу престола" и не "источник силы", а просто напуганного ребенка, который только что столкнулся с жестокостью своего самого близкого человека. Он медленно вошел в оранжерею. — Шарлотта? — позвал он. Его голос был лишен привычного высокомерия. Это был голос отца, который осознал, что зашел слишком далеко. Чарли вздрогнула и еще сильнее вжалась в скамейку, не оборачиваясь. — Уходи, — прошептала она. — Ты злой. Ты убил его... и ты хотел, чтобы я тоже... Аластор вздохнул. Он не стал подходить вплотную, а вместо этого опустился прямо на пол, на дорожку, усыпанную опавшими лепестками — поступок, совершенно немыслимый для гордого Радио-Демона. — Присядь со мной, — тихо сказал он. — Я не буду заставлять тебя ничего делать. Я просто хочу... рассказать тебе одну историю. Которую мне когда-то рассказал твой отец Люцифер. Чарли медленно повернула голову. Увидев отца, сидящего на полу в своем дорогом сюртуке, она от удивления перестала плакать. Любопытство, которое всегда было её сильной стороной, пересилило страх. Она осторожно сползла со скамейки и села в паре метров от него, крепко прижимая куклу к груди. — Давным-давно, — начал Аластор, глядя куда-то сквозь стены оранжереи, — жил один маленький олень. Он жил в лесу, который казался ему прекрасным и безопасным. Но этот олень не знал, что в тенях прячутся волки. И один большой, сильный лев нашел этого олененка. Лев любил его, но он знал, что если он не научит оленя кусаться и бить копытами, волки разорвут его, как только лев отвернется. Чарли слушала, затаив дыхание. — И что сделал лев? — тихо спросила она. — Лев был очень строг, — Аластор горько усмехнулся. — Он заставлял олененка тренироваться до изнеможения. Он не давал ему плакать. Он показывал ему кровь и смерть, чтобы тот перестал их бояться. Олененок ненавидел льва за это. Он думал, что лев — чудовище. Аластор перевел взгляд на дочь. Его алые глаза смягчились. — Прошли годы, и олененок вырос. Он стал сильным. И когда волки пришли... они не смогли его тронуть. Только тогда он понял, что всё, что делал лев, было продиктовано не злостью. А страхом. Лев так сильно боялся потерять своего олененка, что предпочел стать для него тираном, лишь бы тот остался жив. — Ты... ты тоже боишься? — Чарли сделала маленькое движение в его сторону. Аластор замолчал. Признать слабость для него было сродни смерти. Но глядя в чистые глаза дочери, он понял, что ложь сейчас разрушит всё окончательно. — Да, — выдохнул он, и радио-помехи на миг превратились в жалобный стон. — Я боюсь, Шарлотта. Я боюсь того дня, когда меня не будет рядом, чтобы заслонить тебя своим телом. И от этого страха я становлюсь... тем, кем я стал сегодня в подвале. Я пытался вылепить из тебя защищенную крепость, забыв, что внутри этой крепости живет маленькая девочка. Чарли смотрела на него, и в её детском сердечке гнев начал сменяться огромным, всепоглощающим сочувствием. Она подползла ближе и робко положила свою маленькую ладошку на его колено. — Папа, — сказала она. — Я не хочу убивать. Я не хочу быть крепостью. Но я... я могу быть щитом. Я могу защищать тех, кого люблю, не становясь злой. Пожалуйста, не заставляй меня быть как ты. Научи меня быть сильной по-другому. Аластор почувствовал, как что-то внутри него, тщательно выстраиваемое десятилетиями — эта стена из цинизма и жестокости — дала трещину. Он протянул руку и аккуратно, почти боясь сломать, погладил Чарли по голове. — Прости меня, маленькая яблонька, — прошептал он. — Я был плохим учителем. Я так старался не быть похожим на твоего отца Люцифера в его мягкости, что стал зеркалом его самой темной стороны. — Давай заключим сделку? — Чарли вдруг улыбнулась, и в этой улыбке Аластор увидел озорной блеск Люцифера. — Ты больше не будешь приводить меня в подвал к плохим грешникам. А я обещаю, что буду тренировать свою магию каждый день. Чтобы, когда придут волки, я смогла их... ну, хотя бы прогнать очень сильным светом! Аластор рассмеялся — на этот раз искренне и чисто. — Идет. Никаких подвалов. Мы будем тренироваться здесь, в саду. И мы найдем твой собственный путь, Шарлотта. Путь, в котором будет место и силе, и твоему доброму сердцу. Чарли радостно вскрикнула и бросилась отцу на шею, крепко обнимая его. Аластор прижал её к себе, закрывая глаза. Он чувствовал, что этот момент — важнее всех выигранных битв и всех захваченных тронов. В дверях оранжереи стоял Люцифер. Он наблюдал за этой сценой, и на его лице была смесь облегчения и грусти. Он видел, как цикл, который он сам когда-то начал, пытаясь "закалить" Аластора, наконец-то начал меняться. Аластор поднял взгляд и встретился глазами с мужем. В этом взгляде не было враждебности. Только молчаливая просьба о помощи и признание: "Ты был прав, нам нужно делать это иначе". Люцифер подошел к ним, садясь рядом и обнимая обоих — своего оленёнка, который наконец-то позволил себе быть уязвимым, и свою дочь, которая оказалась мудрее их обоих. — Значит, теперь мы будем тренироваться вместе? — спросил Люцифер, подмигивая Чарли. — Я чур учу фейерверкам! — А я — тактике отступления через тени, — добавил Аластор, целуя дочь в макушку. В этот вечер в замке зародилась новая сила. Не сила страха и боли, а сила семьи, которая поняла, что настоящая защита — это не умение убивать, а умение прощать и беречь свет друг в друге. Михаил мог наблюдать из своего шара сколько угодно, но теперь он столкнулся бы не просто с демоном и падшим ангелом, а с чем-то гораздо более несокрушимым.

***

После долгих недель напряжения и суровых уроков Люцифер настоял на том, что семье нужен "выходной". Местом для пикника была выбрана уединенная парящая поляна в Кольце Гордыни — место, скрытое от посторонних глаз густыми зарослями поющих ив и золотистыми яблонями, которые Люцифер вырастил специально для этого дня. Солнце Ада сегодня сияло мягким, почти янтарным светом. На изумрудно-красной траве был расстелен огромный бархатный плед. Корзины лопались от угощений: там были и изысканные креольские закуски, приготовленные лично Аластором, и горы яблочных пирогов, и даже маленькие сэндвичи в форме уточек, которые Чарли помогала делать Люциферу. Люцифер, в соломенной шляпе, суетился вокруг огромного старинного фотоаппарата на треноге. Это было чудо ангельской инженерии — камера, способная запечатлеть не только облик, но и ауру счастья. — Так, так, не двигайтесь! — командовал Люцифер, заглядывая под черную накидку аппарата. — Аластор, убери эту свою пугающую улыбку "я-сейчас-съем-ваши-души", сделай её... ну, хотя бы на десять процентов менее маниакальной! Чарли, солнышко, обними папу за шею! Аластор, сидевший на пледу с безупречной осанкой, приподнял бровь. — Дорогой мой, моя улыбка — это мой бренд. Просить меня сменить её — всё равно что просить тебя перестать говорить об уточках. Это физически невозможно. — Просто представь, что Оверлорды признали твою полную доминацию во всех Кольцах, — предложил Люцифер, выныривая из-под накидки. — Вот! Вот это уже теплее! Вспышка! Ослепительный золотой свет залил поляну, и из аппарата медленно выплыла готовая фотография. Чарли тут же подскочила и схватила её, махая в воздухе. — Смотрите! — закричала она, показывая снимок. — У папы Аластора на фото рожки светятся! А у тебя, папа Люци, шляпа съехала набок! — Это добавляет мне шарма, — рассмеялся Люцифер, подхватывая дочь на руки и целуя её в обе щеки. — Эти фото останутся в истории, Шарлотта. Спустя века люди будут смотреть на них и говорить: "Посмотрите, какая красивая и совершенно нормальная семья правителей Ада". — Нормальность — понятие относительное в наших краях, — заметил Аластор, изящно отпивая чай из фарфоровой чашки. — Но я должен признать... этот свет тебе идет, Люцифер. Когда с официальной фотосессией было покончено и большая часть пирогов была съедена, Аластор достал из своей тени небольшой мольберт и набор кистей. Он редко рисовал при других, предпочитая оставлять этот вид творчества для одиноких часов, но сегодня был особенный день. Он начал набрасывать пейзаж: извилистые ивы, замок на горизонте и небо, переливающееся оттенками алого и фиолетового. Его движения были точными, почти музыкальными. Чарли, затаив дыхание, подползла поближе. Она смотрела, как под кистью отца рождается мир. — Папа... а как ты это делаешь? Сначала ты рисуешь тень, а потом свет? Аластор остановился, глядя на дочь. Он протянул ей чистый лист бумаги и маленькую кисточку. — Искусство, Шарлотта, это не просто копирование того, что видят глаза. Это попытка показать миру то, что чувствует твоё сердце. Видишь эту иву? Другие видят дерево. Я вижу танцующую женщину, которая оплакивает свои утраченные сны. Садись рядом. Чарли с энтузиазмом устроилась на животе, высунув кончик языка от усердия. Она макнула кисть в ярко-розовую краску и провела жирную линию. — Моя ива будет веселой! Она будет танцевать на празднике! — Прекрасный подход, — одобрил Аластор, продолжая свою работу. — Твой стиль гораздо... экспрессивнее моего. — Аластор, ты учишь её композиции или как запутать зрителя своим глубоким внутренним миром? — Люцифер прилег рядом, подперев голову рукой. — Я учу её самовыражению, Люцифер, — Аластор не отрывался от холста. — В отличие от твоих чертежей, где каждый винтик должен быть на своем месте, здесь нет ошибок. Только видение. — Папа, смотри! — Чарли с гордостью подняла свой лист. На нем было изображено нечто, отдаленно напоминающее большое розовое облако с глазами и множеством ножек. — Это наше счастье! Оно большое, мягкое и у него много ног, чтобы оно никогда от нас не убежало! Люцифер и Аластор переглянулись. В глазах Люцифера заблестели слезы, а Аластор издал тихий, теплый смешок, отставляя палитру. — Знаешь, Шарлотта, — сказал Аластор, притягивая дочь к себе. — Это самый глубокий смысл, который я когда-либо видел в живописи. Счастье, которое не может убежать... Мне нравится эта концепция. Вечер начал сгущаться. Чарли, утомленная днем и творчеством, уснула прямо на коленях у Люцифера, прижимая к себе свой "шедевр". Люцифер накрыл её своим плащом. — Посмотри на неё, Аластор, — тихо произнес Люцифер, глядя на спящую дочь. — Иногда я забываю, какие мы монстры для всего остального мира. Глядя на неё, я чувствую себя... просто отцом. Который боится, что этот вечер когда-нибудь закончится. Аластор, который всё еще держал в руках кисть, медленно повернул голову к мужу. Его взгляд был серьезным и глубоким. — Мы не монстры, Люцифер. Мы — архитекторы своего собственного спасения. Рай может забрать у нас небо, но он никогда не сможет забрать у нас эти мгновения. Каждый снимок, который ты сделал сегодня, каждый мазок краски на листе Чарли — это кирпич в стене, которую не пробьет ни один святой меч. Люцифер протянул руку и накрыл ею ладонь Аластора. — Я рад, что ты пошел со мной на этот пикник. И я рад, что ты учишь её видеть мир не только как поле битвы, но и как холст. — Ну, — Аластор хитро прищурился. — Кто-то же должен уравновешивать твое влияние, иначе весь замок превратится в один большой резиновый завод. Они рассмеялись — тихо, чтобы не разбудить Чарли. Это был идеальный день, вырванный из лап вечности — доказательство того, что даже в Аду можно найти свой рай, если рядом те, ради кого стоит сражаться.

***

Вечер в Пентаграмм-Сити обычно был шумным, пропитанным неоном и криками грешников, но на вершине самой высокой башни дворца Морнингстаров царила иная атмосфера. Здесь, на открытой террасе, вымощенной белым мрамором, воздух был чистым и прохладным. Люцифер ждал. Он сменил свой привычный рабочий костюм на элегантный черный камзол с золотым шитьем, который подчеркивал его статус не только как Короля Ада, но и как падшего Серафима. В руках он держал два бокала с вином из личных запасов Бахуса — напитком, который светился изнутри мягким розовым светом. Когда двери террасы бесшумно открылись, и на свет вышел Аластор, Люцифер на мгновение забыл, как дышать. Аластор выглядел безупречно: приталенный сюртук цвета спелой вишни, трость с микрофоном, зажатая в тонких пальцах, и та самая улыбка — на этот раз мягкая, предназначенная только для одного существа во всей вселенной. — Ты звал меня, дорогой мой? — голос Аластора прозвучал как бархатный джазовый мотив. — Чарли наконец-то заснула, и, признаться, тишина в замке начала меня тяготить. Люцифер подошел к нему и протянул бокал. — Тишина — это то, чего нам так не хватало, дорогой . Мы пять лет жили в вихре обязанностей, воспитания и политики. Сегодня я хочу, чтобы ты забыл о том, что ты Король. Аластор принял бокал, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и по обоим телам прошла искра магии. — И кем же я должен быть сегодня? — прищурился Аластор, отпивая вино. — Просто моим оленёнком, — Люцифер улыбнулся и вдруг сделал шаг назад. За его спиной с тихим шорохом раскрылись шесть ослепительно белых крыльев. Они были такими огромными, что, казалось, могли укрыть собой всю террасу. Перья светились мягким золотом, разбрасывая вокруг искры первозданного света. — Люцифер... — выдохнул Аластор. Он всегда испытывал благоговейный трепет перед истинной формой мужа. — Ты же знаешь, что я не умею летать. Мои крылья... они остались в другом мире. — Тебе и не нужно уметь, — Люцифер протянул ему руку. — Сегодня мои крылья — твои. Доверься мне. Мы поднимемся выше, чем когда-либо поднимался любой демон. Туда, где небо Ада встречается с пустотой. Аластор, поколебавшись лишь секунду, вложил свою ладонь в руку Люцифера. Король Ада притянул его к себе, обнимая за талию одной рукой, а другой поддерживая под спину. С мощным взмахом крыльев они оторвались от земли. Аластор непроизвольно вцепился в плечи Люцифера. Чувство потери опоры всегда было для него пугающим, но тепло, исходившее от тела падшего ангела, успокаивало. — Смотри вниз, дорогой, — прошептал Люцифер ему в самое ухо. Пентаграмм-Сити превратился в россыпь драгоценных камней на черном бархате. Кольцо Гордыни лежало перед ними как на ладони. Они поднимались всё выше, пронзая багровые облака, пока воздух не стал разреженным и удивительно прозрачным. Здесь не было запаха серы и крови — только аромат озона и звездной пыли. — Это... невероятно, — Аластор наконец расслабился. Его радио-помехи зазвучали восторженным, высоким тоном. — Я никогда не думал, что в этом месте может быть столько чистоты. — Здесь нет греха, — ответил Люцифер, паря на одном месте. — Здесь только мы. Знаешь, Аластор, когда я только упал... я проводил здесь столетия. Я смотрел на Рай, который был так близко, и ненавидел его. Но сейчас... — он посмотрел в глаза Аластора. — Глядя на тебя здесь, я понимаю, что я бы упал снова. Миллион раз. Лишь бы в итоге встретить тебя. — Ты слишком романтичен для Повелителя Тьмы, — усмехнулся Аластор, но в его глазах блеснули слезы. — Ты — падшая звезда, Люцифер. А я — просто тень. — Поэтому тени всегда ищут свет, — Люцифер нежно коснулся лбом лба Аластора. — А свету нужно на чем-то отражаться. Люцифер щелкнул пальцами, и вокруг них начала формироваться магическая сфера. Она не была твердой, скорее похожей на плотный туман, который удерживал их и создавал невидимую опору. Из пустоты начала доноситься музыка — скрипка и рояль, играющие медленный,тягучий вальс. — Окажешь ли ты мне честь, — Люцифер отвесил шутливый, но полный уважения поклон, — потанцевать с Падшим Ангелом в его родной стихии? Аластор рассмеялся — тем самым чистым смехом, который Люцифер ценил больше всего на свете. — Только если ты обещаешь не уронить меня на голову Вельзевул. У неё и так характер не сахар. Они начали двигаться. Это был танец, лишенный гравитации. Люцифер вел, его движения были уверенными и грациозными, а Аластор следовал за ним, словно в трансе. Они кружились среди облаков, их тела то сближались, то отдалялись, создавая единый ритм. Крылья Люцифера время от времени задевали Аластора, окутывая его мягким светом, и в эти моменты Аластор чувствовал, как его собственная магия — темная, колючая — успокаивается, подчиняясь этой высшей гармонии. — Ты помнишь наш первый танец на балу? — спросил Люцифер, закружив Аластора в быстром пируэте. — Ты тогда так старался казаться равнодушным. Но твои уши... они выдавали тебя. Они так забавно подергивались каждый раз, когда я прижимал тебя ближе. — Я просто боялся, что ты услышишь, как быстро бьется моё сердце, — признался Аластор, и на его щеках проступил румянец. — Для демона моего уровня это было... непозволительной слабостью. Влюбиться в Короля Ада. Что может быть банальнее? — Это не слабость, Аластор. Это самое сильное, что у нас есть, — Люцифер остановился, удерживая Аластора в своих объятиях. — Глядя на то, как ты справляешься с государством, как ты защищаешь Чарли... я вижу в тебе силу, которой нет ни у одного Серафима . Ты — мой равный. Моя любовь. Моя вечность. Музыка медленно затихала, сменяясь тихим гулом небесных сфер. Они парили в полной тишине, окруженные мерцанием далеких звезд, которые в Аду были лишь отражением небесных светил. Люцифер медленно протянул руку и убрал прядь алых волос с лица Аластора. Его взгляд был полон такой нежности, что Аластор почувствовал, как его сердце пропускает удар. — Я люблю тебя, Аластор Морнингстар, — прошептал Люцифер. — И я люблю тебя, Люцифер, — ответил Аластор, его голос был едва слышен. Они потянулись друг к другу одновременно. Поцелуй начался мягко, почти осторожно — как первое прикосновение душ. Но мгновение спустя страсть, которую они копили все эти годы, вспыхнула с новой силой. Это был глубокий, долгий поцелуй. В нем был вкус вина, озона и бесконечной преданности. Люцифер крепче прижал Аластора к себе, его крылья непроизвольно сомкнулись вокруг них, создавая золотистый кокон, отрезающий их от всего остального мира. Аластор запустил пальцы в волосы Люцифера, откликаясь на каждый его вдох. Когда они наконец отпрянули друг от друга, оба были тяжело и прерывисто дышали. Их лбы всё еще соприкасались, а глаза светились счастьем. — Кажется... — Аластор облизал губы, его улыбка была широкой и совершенно счастливой. — Это самоё лучшее свидание. — Я планирую повторить это завтра, — Люцифер подмигнул ему, начиная медленный спуск обратно к дворцу. — И послезавтра. И через тысячу лет. Ты согласен? — Только если ты позволишь мне иногда выбирать музыку, — ответил Аластор, прижимаясь к плечу мужа. Они возвращались домой, в свой замок, где их ждала спящая дочь и вечные дела Ада. Но теперь они знали: у них есть их собственное небо, куда они могут сбежать в любой момент, чтобы вспомнить, кто они друг для друга — два падших сердца, нашедших свой общий дом в бесконечной любви.