Дитя из Пламени

Спустившись в Казематы Безмолвия, Лилит не скрывала своего величия. Её огромные, обтянутые светлым шелком крылья были широко расправлены, задевая края узкого коридора и рождая свистящий звук, похожий на шепот змеи. Она шла по хрустальному полу, и её каблуки выбивали дробный, пугающий ритм, заглушавший всё, кроме одного звука — бесконечной колыбельной, доносившейся из камеры Евы. Лилит остановилась перед дверью первой женщины. Она взмахнула рукой, и тяжелая плита отошла в сторону. Ева сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Её волосы были спутаны, а глаза смотрели в никуда. — «Баю-бай... мой лесной малыш...» — хрипло тянула она. — Хватит этой жалкой музыки, — ледяным тоном произнесла Лилит. Она подошла и, не раздумывая, грубо схватила Еву за седые волосы, рывком поднимая её на ноги. Ева вскрикнула, но в её взгляде не было осознанности — только вечный, туманный ужас. Лилит потащила её по коридору, словно сломанную куклу, к соседней камере, где за толстыми решетками томился Аластор. Дверь в камеру Аластора открылась. Лилит швырнула Еву на пол прямо перед измученным пленником. Аластор, прикованный к стене тяжелыми золотыми цепями, с трудом поднял голову. Его взгляд сфокусировался на женщине в черном. — Кто... кто ты? — его голос был полон статики и боли. — И зачем ты притащила сюда эту несчастную? Неужели Михаилу мало моих страданий, что он решил заставить меня смотреть на мучения других? Лилит медленно сложила крылья и подошла ближе, её лицо озарила хищная, торжествующая улыбка. — Ты не узнаешь меня, маленький олень? — она провела пальцем по его подбородку. — Я — Лилит. И я здесь, чтобы завершить твою историю. Но перед этим... я решила проявить «милосердие». Посмотри на неё, Аластор. Она указала на дрожащую Еву. — Это — твоя мать. Та самая женщина, из-за которой ты стал ошибкой природы. Первая грешница, потерявшая разум от горя. Она пела тебе колыбельные восемь лет через стену, а ты даже не знал, что её кровь течет в твоих жилах. Аластор замер. Его зрачки сузились до размеров игольного ушка. Он посмотрел на Еву, и в его душе что-то с оглушительным треском сломалось. Это лицо... эти глаза... он видел их в своих самых ранних, размытых снах. — Мама? — прошептал он, и его голос сорвался. Он рванулся вперед, но золотые оковы с лязгом впились в запястья, отбрасывая его назад к стене. Он хрипел, пытаясь дотянуться до неё, его когти царапали камни пола в нескольких сантиметрах от её колен. — О, посмотрите, как трогательно, — Лилит наигранно прижала руку к груди. — Ну что же, я не хочу быть препятствием для воссоединения семьи. Михаил позволил мне дать вам минуту... близости. Она щелкнула пальцами. Золотые кандалы на руках и ногах Аластора внезапно рассыпались искрами. Демон рухнул на колени, свободный впервые за восемь лет. Он не пытался напасть на Лилит — всё его существование сейчас было сосредоточено на женщине перед ним. Аластор на четвереньках подполз к Еве. Она сидела на полу, что-то шепча себе под нос, её руки судорожно сжимали пустоту. — Мама... это я, — Аластор осторожно, боясь спугнуть, коснулся её плеча. — Я Аластор. Твой сын. Я жив... я здесь, с тобой. Ева медленно подняла голову. Её затуманенный взгляд начал обретать четкость. Она долго смотрела на его измученное лицо, на сломанные рога, на шрамы. И вдруг её губы дрогнули. Она протянула свою иссохшую, дрожащую ладонь и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, но для Аластора это прикосновение было теплее солнца. — Аластор? — её голос прозвучал чисто, без безумия, впервые за тысячелетия. — Мой маленький лесной оленёнок... Ты... ты пришел за мной? — Да, мама. Я здесь, — слезы, которых Аластор не знал десятилетиями, потекли по его лицу, смывая кровь и грязь. — Всё будет хорошо. Я заберу тебя отсюда, я обещаю... — Как жаль, что обещания в этом месте ничего не стоят, — раздался за их спинами голос Лилит. Всё произошло в одно мгновение. Лилит сделала стремительный шаг вперед. В её руке вспыхнул длинный кинжал из черного обсидиана, закаленный в пламени ненависти. Прежде чем Аластор успел среагировать, Лилит с силой вонзила лезвие в спину Евы, прямо между лопаток. Ева вскрикнула — этот звук был похож на обрыв струны. Её глаза широко распахнулись, наполняясь невыразимой болью, и она тяжело осела на руки сына. — НЕТ! — Аластор взревел так, что стены темницы содрогнулись, а радиопомехи вокруг него превратились в оглушительный статический вопль. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА?! Он прижал мать к себе, пытаясь зажать рану руками, но ангельский яд кинжала уже распространялся по её венам, превращая плоть в золотистый пепел. — Я подарила тебе момент истины, — Лилит спокойно вытерла кинжал о край платья. — Михаил хотел, чтобы ты понял: всё, что тебе дорого, будет уничтожено нашими руками. Твоя мать, твоя дочь, твой муж... все они падут, потому что ты — корень их страданий. Она грубо вырвала обмякшее тело Евы из объятий Аластора. — Эту оболочку я заберу с собой. Михаил хочет выставить её голову как трофей, чтобы другие «ошибки» знали свое место. — Отдай её мне! — Аластор попытался вскочить, его глаза вспыхнули кровавым светом, он был готов разорвать Лилит на куски, даже не имея сил. Но Лилит лишь насмешливо вскинула бровь. Она снова щелкнула пальцами. Золотые искры в воздухе мгновенно собрались в новые цепи, которые с двойной силой обрушились на Аластора. Они обвили его запястья, шею, пригвоздили его к стене с такой силой, что кости затрещали. — Твоя свобода закончилась, — Лилит перекинула тело Евы через плечо, словно охотничью добычу. — Наслаждайся тишиной, Аластор. Колыбельных больше не будет. Только твой собственный крик в пустоте. Она развернулась и пошла к выходу, оставляя за собой кровавый след на белом полу. Аластор бился в цепях, его крик перешел в надрывный хрип, он звал мать, пока его голос не превратился в сплошной статический гул. Дверь захлопнулась. В камере воцарилась тишина — та самая мертвая, стерильная тишина Рая, которую он так ненавидел. И теперь в этой тишине не было даже слабого женского голоса за стеной. Была только пустота и осознание того, что он потерял свою мать в тот самый миг, когда обрел её. Аластор уронил голову на грудь. В глубине его души, там, где раньше была надежда, теперь зрела только черная, бездонная жажда мести, способная сжечь даже Небеса.

***

Над Небесами сгустились тени, которых этот мир не знал с момента Сотворения. Золотое сияние Эдема померкло, сменившись резким, холодным светом боевых штандартов. Михаил, Первый среди Архангелов, окончательно отринул волю Отца и советы своих братьев. Для него Гавриил был слишком мягким, Рафаил — слишком милосердным, а Сам Бог... Бог казался Михаилу слишком молчаливым в то время, когда «адская зараза» начала проникать в святые чертоги через лазейку искупления. На великой площади перед Бастионом Справедливости выстроились легионы. Тысячи экзорцистов в сияющих масках стояли ровными рядами, их копья из ангельской стали образовывали настоящий лес из лезвий. Во главе армии, облаченная в новые доспехи, стояла Лют. Её лицо, лишенное маски, было застывшей маской ненависти; после гибели Адама в её душе не осталось ничего, кроме жажды выжечь Ад до самого основания. Михаил вышел на балкон, возвышающийся над площадью. — Мои верные воины! — голос Михаила, усиленный небесной мощью, раскатился над облаками, заставляя саму землю вибрировать. — Слишком долго мы терпели хаос! Мои братья говорят о мире, они поют гимны, пока подонки из преисподней смеют поднимать голову. Они убили вашего предводителя. Они растерзали Адама, Первого Человека, и осквернили наши законы самой идеей того, что грешник может стоять рядом с нами! Лют сделала шаг вперед, её голос сорвался на яростный крик: — Они заплатят за Адама! Они заплатят за каждую каплю золотой крови, пролитую у того проклятого отеля! Михаил положил руку на эфес своего меча, который светился белым пламенем. — Бог молчит, потому что Он ждет действий от Своего истинного карающего меча. Я больше не буду слушать притчи о милосердии. Мы пойдем против течения, если нужно. Мы захватим Ад не ради истребления, а ради полного подчинения. Каждый круг, каждое поселение будет стерто или поставлено на колени. Мы отомстим за павших братьев и сестер. Мы вырвем сердце этой ямы — семью Морнингстар — и покажем Вселенной, что бывает с теми, кто бросает вызов Небесному Порядку! Он повернулся к Лилит, и его взгляд смягчился лишь на мгновение, став хищным. — Лилит, скажи им, что ждет их внизу. Лилит сделала шаг к краю балкона. Её голос, сладкий и ядовитый, разнесся над легионами: — Внизу — лишь слабость. Люцифер сломлен, он прячется за спиной своей девчонки-дочери. Они думают, что победили, потому что убили одного из вас. Они не знают, что этим они лишь подписали себе смертный приговор. Мы придем не как истребители, которые уходят через день. Мы придем как хозяева. Мы раздавим их надежду раньше, чем они успеют поднять оружие. Михаил снова обратился к гвардии, вскидывая меч к потемневшему небу: — Мои братья назовут это мятежом. Бог назовет это гневом. А я называю это Единственной Истиной! Вы — мои дети, вы — моя армия! Готовы ли вы спуститься в бездну и принести туда огонь, который никогда не погаснет?! В ответ площадь взорвалась оглушительным ревом. Тысячи экзорцистов одновременно ударили древками копий о хрустальные плиты. Звук был подобен раскату грома, который, казалось, услышали даже в самых глубоких подвалах Ада. — ЗА МИХАИЛА! ЗА ЛИЛИТ! СМЕРТЬ ГРЕШНИКАМ! — неслось над Небесами. Лют опустилась на одно колено перед Михаилом, склонив голову в знак абсолютной верности. Вслед за ней, словно волна, вся многотысячная армия опустилась на колени. Скрежет доспехов и шелест тысяч крыльев слились в единый звук покорности. Михаил смотрел на них с триумфом. Он чувствовал, как сила, которую он выкачивал из Аластора, пульсирует в его жилах, давая ему мощь, превосходящую даже возможности его братьев. — Встаньте, — приказал Михаил. — Готовьте порталы. У нас больше нет недель или месяцев. Мы ударим тогда, когда они меньше всего этого ждут. Мы превратим их «Отель Искупления» в пепелище, на котором я построю свой новый трон. Армия начала приходить в движение. Экзорцисты ковали новые доспехи, маги чертили запретные руны, а Михаил стоял на балконе, глядя вниз, на облака, за которыми скрывался Ад. Он больше не был просто Серафимом. Он был Богом Войны, готовым переписать историю Мироздания своей собственной окровавленной рукой. Битва за Небеса была проиграна Богом — началась битва за всё сущее.

***

В Казематах Безмолвия стояла такая тяжелая тишина, что она казалась почти осязаемой, как холодный туман. Но в центре этой пустоты, в самой глубокой камере, воздух начал вибрировать от высокого, пронзительного гула. Аластор был распят на стене. Золотые цепи больше не просто удерживали его — они прошивали его плоть насквозь, пригвождая руки и ноги к холодному камню. Его рот был туго перетянут светящейся лентой из небесной энергии, которая подавляла любой звук, превращая его крики в сдавленное, мучительное шипение статического электричества. Его глаза были широко распахнуты и залиты слезами боли и бессильной ярости после того, что он увидел несколько дней назад. Михаил стоял перед ним, облаченный в церемониальное одеяние, расшитое рунами, которые не использовались со времен Войны на Небесах. В его руках был древний сосуд с «Первозданным Светом» — субстанцией, способной переписывать саму суть души. — Ты — идеальный холст, Аластор, — прошептал Михаил, проводя окровавленным пальцем по лбу демона, рисуя на нем золотой венец. — Ошибка, которую я исправлю. Я выжгу из тебя тьму и заменю её порядком. Ты станешь моим величайшим творением — Ангелом Погибели. Архангел начал нараспев читать молитву на забытом языке, от звуков которого камни начали плавиться. Золотой свет начал заливать камеру, проникая в раны Аластора, заставляя его тело выгибаться в конвульсиях. — Михаил! Остановись! — резкий голос Лилит разрезал гул ритуала. Она вошла в камеру, её глаза горели возмущением. Она подошла к Михаилу, не обращая внимания на магические разряды, которые жалили её кожу. — Мы договаривались иначе! — Лилит ткнула пальцем в сторону Аластора. — Ты обещал, что его сила короля перейдет ко мне! Я сделала всё, что ты просил! Эта сила принадлежит мне по праву нашего союза! Выйди и дай мне закончить то, что мы начали вместе! Михаил медленно прервал чтение и обернулся. Его лицо было лишено всяких эмоций, кроме легкого, почти брезгливого любопытства. — Выйти? — переспросил он тихим, пугающим голосом. — Ты приказываешь мне в моих собственных владениях, Лилит? — Я твоя жена! — вскричала она, делая шаг вперед. — Я та, кто помогла тебе очистить Рай от влияния Самаэля! Без меня ты бы никогда не изгнал его так эффективно. Я заслужила эту мощь! Михаил вдруг тихо, сухо рассмеялся. Этот звук заставил даже Аластора на стене замереть. — Моя жена... — Михаил подошел к ней вплотную, возвышаясь над ней. — Какая же ты глупая, тщеславная женщина. Ты действительно верила, что Серафим может полюбить существо, созданное из праха и греха? Я никогда не любил тебя, Лилит. Я презирал каждое мгновение, проведенное в твоем присутствии. Лилит побледнела, её руки задрожали. — Что... что ты говоришь? Мы ведь... — Ты была инструментом, — Михаил перебил её, и его голос стал острым, как бритва. — Ты была ключом, чтобы сломать Самаэля. Его любовь к тебе была его величайшей слабостью, и я использовал тебя, чтобы вышвырнуть его в грязь. Ты предала всех, кто тебя любил. И ты думала, что я доверю тебе хоть каплю истинной власти? Ты — мусор, Лилит. Гниль, которая залежалась на моих Небесах. — Ты монстр... — прошептала Лилит, и из её глаз брызнули слезы осознания. — Ты хуже любого демона в Аду... — Я — Порядок, — отрезал Михаил. Он молниеносным движением вскинул руку. Из его ладони вырвался клинок чистого белого пламени. Прежде чем Лилит успела закричать или раскрыть крылья, меч пронзил её грудь насквозь. Лилит захлебнулась словами. Она смотрела на Михаила с невыразимым ужасом, пока её тело начало рассыпаться золотыми искрами. — Самаэль... прости... — это были её последние слова, прежде чем она превратилась в горстку пепла, который тут же развеяло магическим вихрем ритуала. Михаил даже не взглянул на место её гибели. Он вытер руку о плащ и повернулся к Аластору. Тот смотрел на него через пелену боли, его зрачки сузились от шока. — На чем мы остановились? Ах да... перерождение, — Михаил подошел к Аластору и с пугающей нежностью снова погладил его по оленьим ушкам. — Теперь нам никто не помешает. Ты — единственный наследник, и твоя смерть как грешника станет рождением моего идеального раба. Михаил положил ладони на виски Аластора и начал выкрикивать слова молитвы с утроенной силой. Золотые нити света начали впиваться в глаза Аластора. Демон забился в цепях, его спина выгнулась дугой, из-под ленты на рту потекла золотая кровь. — Очистись! — взревел Михаил. — Отдай свою волю! Отдай свою память! В этот момент алые глаза Аластора начали менять цвет. Красный пигмент вымывался, сменяясь ослепительным, холодным золотом. Его рога, ранее черные и изломанные, начали покрываться белой эмалью и сиять. Его тени, метавшиеся по стенам, съеживались и исчезали под натиском святого света. Аластор издал последний, приглушенный вопль, прежде чем его голова бессильно упала на грудь. Его дыхание стало ровным и спокойным. Михаил отступил на шаг, тяжело дыша, но с торжествующей ухмылкой на лице. Он сорвал ленту с губ Аластора. — Посмотри на меня, — приказал он. Аластор медленно поднял голову. Его глаза теперь были ярко-золотыми, лишенными всякого намека на ту искру безумия и свободы, которая была в них раньше. На его лице не было ни улыбки, ни боли — только пустая, абсолютная покорность. — Слушаю... создатель, — голос Аластора прозвучал чисто, без единой радиопомехи. Это был голос ангела. — Замечательно, — Михаил рассмеялся, и в этом смехе было торжество самого Дьявола. — Мой план работает идеально. Теперь ты — мой личный жнец. Ты отдашь мне всю накопленную мощь короля, и когда мы спустимся в Ад, ты сам убьешь Люцифера и Шарлотту. И когда последний ребенок первого греха умрет от руки своего собственного отца... тогда мой Порядок станет абсолютным. Михаил посмотрел на свои руки, которые теперь светились заемной силой Аластора. — Готовься, мой новый ангел. Завтра мы принесем в Ад не истребление. Мы принесем туда конец времен. Аластор, теперь лишь золотая оболочка великого Радио-Демона, молча склонил голову, готовый выполнять любой приказ своего нового господина.

***

В отеле «Хазбин» царило безумие, но на этот раз — радостное. Вестибюль был украшен золотыми лентами, повсюду летали блестки, а из мощных колонок разносилась энергичная музыка, под которую грешники, еще вчера не верившие в завтрашний день, сегодня неуклюже танцевали. Чарли, сияющая от счастья, буквально летала по залу, обнимая каждого встречного. Искупление Сэра Пентиуса стало тем самым доказательством, которое было ей нужно. — Мы сделали это, Вэгги! — восклицала она, кружась со своей девушкой. — Больше никакого страха! Больше никаких истреблений! Мы откроем врата Рая для всех, кто готов измениться! Вэгги улыбалась, но её взгляд то и дело возвращался к барной стойке, где в тени сидел Король Ада. Люцифер выглядел отрешенным. На нем был его парадный белый костюм, но без сюртука и шляпы — он оставил их в комнате вместе с армией резиновых уточек. В руках он сжимал стакан с крепким янтарным напитком, который Хаск подливал ему молча, понимая, что слова здесь излишни. Король смотрел на ликующую толпу, но его мысли были далеко — в золотой клетке, где восемь лет томилось его сердце. К бару, плавно покачивая бедрами, подошел молодой грешник. Он был подчеркнуто красив: высокий, с идеально уложенными темными волосами и хищным блеском в глазах. Его звали Адриан, и в Аду он был известен как искуситель, способный очаровать любого, кто проявил слабость. Адриан сел на соседний стул, нарочито близко к Люциферу. От него пахло дорогим табаком и мускусом. — Ваше Величество, — голос грешника был мягким, как бархат. — Вы выглядите так, будто на ваших плечах лежит тяжесть всего мира. Разве этот праздник не для вас тоже? Ваша дочь совершила невозможное. Люцифер даже не повернул головы, лишь слегка пригубил напиток. — Праздник — это хорошо, — коротко бросил он. — Но королям не всегда положено веселиться. Адриан усмехнулся и, осмелев, положил ладонь на колено Люцифера, медленно поглаживая ткань брюк. Хаск за баром замер, протирая стакан, и его брови поползли вверх, предвкушая кровавую развязку. — Знаете, что я думаю? — прошептал Адриан, наклоняясь к самому уху Люцифера. — Я думаю, что вам слишком долго приходилось быть одному. Весь Ад шепчется об этом. Король-консорт Аластор... он ведь просто исчез, не так ли? Бросил вас, оставил дочь, оставил трон. Восемь лет тишины — это слишком долгий срок для «любви». Люцифер замер. Его пальцы, сжимающие стакан, побелели. Температура в баре начала медленно, но неуклонно падать. — Он не бросал нас, — голос Люцифера стал опасно тихим. — О, бросьте, — Адриан продолжил поглаживать его колено, чувствуя себя хозяином положения. — Демоны переменчивы. Может, ему надоела жизнь во дворце? Может, он нашел себе кого-то более... приземленного в других кругах? Вы ведь так молоды и прекрасны, Люцифер. Зачем хранить верность тени? Зачем ждать того, кто, очевидно, не хочет возвращаться? Я мог бы заставить вас забыть эту боль. Я мог бы стать тем, кто будет рядом, пока ваш муж развлекается где-то еще. Люцифер медленно повернул голову. Его глаза, обычно прикрытые усталостью, теперь светились алым огнем, а зрачки сузились в вертикальные щели. Он посмотрел на руку грешника на своем колене, и Адриан внезапно почувствовал, что его пальцы начинают обжигать, будто он дотронулся до раскаленной плиты. — Убери руку, — произнес Люцифер. Это не была просьба. Это был приказ, от которого содрогнулись стены отеля. Адриан испуганно отдернул ладонь, но его гордыня всё еще была сильнее страха. — Я просто хотел помочь... — Помочь? — Люцифер поставил стакан на стойку с таким стуком, что тот треснул. — Ты смеешь произносить его имя своими грязными губами? Ты смеешь называть того, кто был светом моей жизни? Люцифер встал, и его тень на стене выросла, расправляя огромные демонические крылья. Музыка в зале на мгновение затихла, грешники обернулись, чувствуя исходящую от бара мощь. — Слушай меня внимательно, червь, — Люцифер взял Адриана за воротник его дорогого пиджака и притянул к себе так близко, что тот почувствовал жар, исходящий от кожи Короля. — Я женат. Мой союз с Аластором был заключен не на бумаге и не перед алтарем, а в самой сути наших душ. Он — мой единственный муж, мой единственный Король-консорт и отец моей дочери. И то, что его нет рядом сейчас, не дает тебе права даже дышать в мою сторону. — Но он ведь... его нет... — пролепетал Адриан, дрожа всем телом. — Он есть! — выкрикнул Люцифер, и по залу прошел электрический разряд. — Он есть в каждом вздохе моей дочери, в каждом кирпиче этого города, в каждом моем воспоминании. Я верен ему не потому, что так велит закон, а потому, что никто в этом жалком мире, включая тебя, никогда не сможет занять даже крошечную долю того пространства, которое он занимает в моем сердце. Люцифер оттолкнул грешника с такой силой, что тот пролетел через ползала и врезался в стену. — Если я еще раз услышу, как ты или кто-то другой говорит, что Аластор нас бросил — я лично скормлю твою душу самым низшим тварям Бездны, — подытожил Король. В зале воцарилась тишина. Чарли подошла к отцу, её глаза были полны сочувствия. Она знала, как ему больно, и знала, что этот гнев — лишь способ скрыть кровоточащую рану. — Папа... — тихо позвала она, кладя руку ему на плечо. Люцифер глубоко вздохнул, его демонические черты начали исчезать, возвращая ему привычный облик уставшего, но элегантного мужчины. Он поправил жилет и посмотрел на дочь. — Всё в порядке, Чарли. Просто... некоторые люди не понимают значения слова «навсегда». Он повернулся к Хаску, который уже наливал ему новую порцию. — Хаск, — сказал Люцифер, его голос снова стал ровным, но в нем слышалась нескрываемая печаль. — Налей этому бедолаге у стены за мой счет. Пусть выпьет за верность, которой ему никогда не понять. Люцифер взял свой стакан и посмотрел на обручальное кольцо на своем пальце, которое тускло мерцало в свете диско-шара. Он знал, что где-то там Аластор всё еще борется. И пока Люцифер дышал, он не собирался сдаваться. Он будет ждать, он будет искать, и он сожжет небеса, если потребуется, чтобы вернуть своего олененка домой. — Я жду тебя, Аластор, — прошептал он в пустоту своего бокала. — И когда ты вернешься, этот Ад наконец-то узнает, что такое настоящий праздник. Ночь опустилась на Ад, принося с собой тяжелую, удушливую тишину, которая всегда наступала после громких празднеств. В личных покоях Люцифера свет был приглушен — лишь несколько свечей догорали в золотых подсвечниках, отбрасывая длинные, танцующие тени на стены, уставленные полками с резиновыми уточками. Но сейчас королю было не до своих игрушек. Люцифер лежал на огромной кровати, не снимая сапог. Его королевский пиджак был отброшен в сторону, ворот рубашки расстегнут. В руках он сжимал старую, пожелтевшую от времени фотографию в резной рамке. На снимке Аластор — уже взрослый, в своем великолепном алом камзоле Короля-консорта — смеялся, глядя прямо в камеру, а его рука покоилась на плече Люцифера. В том взгляде было столько жизни, столько нежности и тихой омежьей гордости, что у Люцифера перехватило дыхание. Крупная слеза скатилась по щеке падшего серафима и упала на стекло рамки. — Прости меня... — прошептал Люцифер, и его голос, обычно звонкий и ироничный, сейчас звучал как надломленный хрусталь. — Прости меня, мой олененок. Я должен был сжечь те небеса еще тогда. Я должен был разорвать Михаила на части, прежде чем он коснулся тебя своими праведными руками. Я — Король Ада, я — Самаэль, но я не смог защитить самое дорогое, что у меня было... Он прижал фотографию к груди, свернувшись калачиком, словно пытаясь спрятаться от собственной вины. Боль, которую он подавлял в баре перед грешниками, теперь вырвалась наружу, сотрясая его плечи рыданиями. Восемь лет лжи. Восемь лет он знал, что Аластор жив, знал, где он, но был скован контрактом и страхом, что любое его действие приведет к немедленной казни мужа. Раздался тихий, деликатный стук в дверь. Люцифер вздрогнул. Он быстро сел, вытирая слезы рукавом и пытаясь придать лицу спокойное выражение. — Открыто, — глухо произнес он. Дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошла Чарли. Она уже переоделась в пижаму, её длинные светлые волосы были распущены. Увидев отца в таком состоянии, она всё поняла без слов. Девушка подошла к кровати и, не спрашивая разрешения, легла рядом с ним на покрывало, прижавшись к его боку. Некоторое время они лежали в тишине. Люцифер чувствовал тепло своей дочери и то, как сильно она повзрослела. — Ты сегодня был очень крутым в баре, папа, — тихо сказала Чарли, глядя в потолок. — Тот парень заслужил, чтобы его вышвырнули. Никто не имеет права так говорить о... папе . Люцифер тяжело вздохнул, погладив её по волосам. — Люди в Аду быстро забывают добро, Чарли. Им проще верить в предательство, чем в преданность. Чарли повернулась на бок, подперев голову рукой, и посмотрела на фотографию, которую Люцифер всё еще держал. — Я так сильно по нему скучаю, — призналась она, и её голос дрогнул. — Иногда я просыпаюсь ночью и мне кажется, что я слышу его смех или то, как он напевает те странные старые песенки, когда готовил завтрак. Папа... это ведь было так давно. Восемь лет. Она помолчала, а затем задала вопрос, который Люцифер боялся больше всего на свете: — Как ты думаешь... где он сейчас? Что он делает в эту самую минуту? Неужели он там, наверху, смотрит на те же звезды, что и мы? Или он в каком-то месте, где совсем нет света? Мне просто хочется верить, что ему не больно. Что он знает, как мы его любим и как ждем. Люцифер почувствовал, как внутри него всё сжалось в ледяной ком. Он знал правду, которая могла разрушить мир Чарли. Он не мог сказать ей, что её второй отец — пленник, которого пытают ради его силы. Не мог сказать, что прямо сейчас Михаил, возможно, делает с ним нечто ужасное. Он промолчал. Его взгляд застыл на стене, где висела одна из его любимых уточек. Люцифер медленно отвел глаза от дочери, не в силах вынести чистоты и надежды в её взгляде. — Папа? — Чарли коснулась его руки. — Ты ведь веришь, что он вернется? Что искупление поможет нам как-то... связаться с ним? Люцифер сглотнул горький комок в горле. — Я верю в тебя, Чарли, — наконец произнес он, избегая прямого ответа. — Твой отель... это единственный шанс на то, чтобы правила игры изменились. Но мир небес — это не то, что ты видишь в своих мечтах. Там много теней, дорогая. Очень много теней. — Но он сильный, — настаивала Чарли, прижимаясь к отцу крепче. — Папа Аластор самый сильный из всех, кого я знаю. Он бы не сдался. Я уверена, что где бы он ни был, он борется. Он делает это ради нас. Люцифер закрыл глаза, и перед его внутренним взором возник образ Аластора — того маленького олененка, которого он нашел в в своем замке, и того гордого Короля, который закрыл его собой много лет назад. — Да, — прошептал Люцифер, и одна единственная слеза снова скатилась по его лицу. — Он борется. Он всегда был воином, Чарли. Даже когда ему подрезали крылья. Он так и не сказал ей правду. Он не мог. Тяжесть этого секрета была его крестом, его личным адом внутри Ада. Он обнял дочь, и они так и остались лежать в темноте, двое самых могущественных существ в Преисподней, чувствуя себя абсолютно беспомощными перед лицом золотого сияния, которое забрало у них всё. А где-то высоко над ними, за слоями облаков и святых барьеров, Аластор, ставший Ангелом против своей воли, в последний раз вспомнил тепло этих рук, прежде чем золотой свет окончательно стер его прошлое.