Дитя из Пламени

Прошел ровно год с того дня, когда небо над Пентаграмм-Сити раскололось в последний раз. После смерти Адама и беспрецедентного отпора, который дали грешники, Небеса затихли. Истребления прекратились, и Ад задышал по-новому. Отель Хазбин превратился из посмешища в самое популярное место во всех кругах. Теперь это было не просто здание, а величественный замок с неоновыми вывесками, золотыми куполами и бесконечными очередями у входа. Стены отеля едва сдерживали напор желающих искупиться — или хотя бы просто поглазеть на то, как Король Ада в домашних тапочках выносит мусор. В главном холле было не протолкнуться. Вспышки фотоаппаратов слепили глаза, повсюду сновали демоны-журналисты с блокнотами и микрофонами. — Принцесса Шарлотта! Один вопрос для «666 News»! — выкрикнула какая-то демонесса в строгом костюме. — Это правда, что процент искупления вырос на сорок процентов за последние полгода? Чарли, выглядевшая как истинная королева в своем обновленном алом костюме, уверенно держала микрофон. Рядом с ней стояла Вэгги, чьи новые крылья — на этот раз материализовавшиеся из её собственной воли и магии — величественно покоились за спиной. — Мы не просто считаем проценты, — с сияющей улыбкой ответила Чарли, переглядываясь с Вэгги. — Мы считаем спасенные судьбы. Отель Хазбин доказал, что никто не пал слишком низко, чтобы не иметь возможности подняться. Мы с Вэгги работаем день и ночь, чтобы каждый гость чувствовал себя здесь как дома. — А как насчет вашего отца? — влез другой репортер. — Говорят, Его Величество теперь лично готовит завтраки для постояльцев? В этот момент на втором этаже, на балконе, выходящем в холл, показалась фигура, заставившая всех журналистов одновременно направить камеры вверх. Люцифер Морнингстар, Король Ада, стоял, облокотившись на перила. На нем был пушистый розовый халат с вышивкой в виде уточек на спине. Его светлые волосы были накручены на ярко-розовые бигуди, а в руках он держал кружку с надписью «Папа №1 в Аду». — Чар-Чар, дорогая! — крикнул он вниз, игнорируя десятки нацеленных на него объективов. — Ты не видела мой крем для лица с экстрактом адской лилии? Ниффти опять навела такой порядок, что я не могу найти даже свои собственные тапочки! Чарли слегка покраснела, но её улыбка стала еще шире. — Папа! У нас интервью! Крем в нижней полке в ванной, за твоей коллекцией золотых уточек! — О, спасибо, солнышко! — Люцифер помахал рукой журналистам. — Привет, бездельники! Напишите там, что отель расширяется, и если кто-то из вас решит грешить меньше — у нас скидки на люксы по выходным! Он весело насвистывал, уходя обратно в свои покои. Журналисты лихорадочно строчили в блокнотах. Король, живущий в отеле и носящий бигуди, был сенсацией года. Тем временем у барной стойки Хаск едва успевал разливать напитки. Толпа вокруг бара была плотнее, чем на рок-концерте. — Хаск! Еще один «Горячий Папочка»! — крикнул Энджел Даст, который теперь не только был постояльцем, но и помогал с рекламой, гордо демонстрируя свой новый, более здоровый вид. Хаск с ворчанием выставил на стойку высокий стакан, в котором плескалась ярко-красная жидкость, украшенная подожженной долькой апельсина и крошечной сахарной уточкой. — Кто вообще придумал это название? — прохрипел Хаск, вытирая руки полотенцем. — Я бармен, а не составитель эротических меню. — Ой, не занудствуй, котик! — рассмеялся Энджел, забирая коктейль. — Название — бомба! Весь Ад знает, что наш Король — тот еще «горячий папочка», особенно когда злится. Клиенты в восторге! Напиток расходится как горячие пирожки. Дай мне еще три, тут банда из Круга Похоти пришла, они хотят проставиться за свое «первое утро без греха». Хаск вздохнул, но в его глазах не было настоящей злости. Он посмотрел на Чарли, которая продолжала отвечать на вопросы, на Люцифера, который снова высунулся из комнаты, чтобы поспорить с Ниффти из-за чистоты окон, и на обновленный, сияющий отель. — Никогда не думал, что скажу это, — тихо буркнул Хаск, наливая новую порцию коктейля. — Но этот хаос мне даже нравится. Чарли внизу как раз заканчивала интервью. —Мы строим новое будущее, — сказала она, глядя прямо в камеру. — И хотя путь был трудным, мы доказали, что любовь и поддержка семьи — это самая большая сила в мире. Она обняла Вэгги, и журналисты зааплодировали. Отель Хазбин процветал. Всё казалось идеальным. Люцифер был рядом, друзья стали семьей, а Ад стал чуточку светлее. Но иногда, поздней ночью, когда камеры уезжали, а гости расходились по комнатам, Чарли заходила в холл и останавливалась у того самого антикварного радио, которое папа поставил здесь год назад. Она не знала, почему, но каждый раз ей хотелось поправить на нем невидимую пыль или просто постоять рядом в тишине. Она не помнила лица, не помнила имени. Но где-то в глубине души, за завесой стертой памяти, маленькая искорка продолжала ждать. И Люцифер, глядя на неё из тени коридора, сжимал кулаки. Он знал, что их счастье будет полным только тогда, когда у этого радио снова появится хозяин. — Скоро, Чар-Чар, — шептал он, глядя на свои руки, на которых всё еще были едва заметные шрамы от попыток пробиться к Михаилу. — Скоро мы вернем его домой.

***

Глубоко под сияющими кварталами Рая, там, куда не проникает смех Победителей и где золотой свет становится холодным и стерильным, располагались Казематы Безмолвия. Здесь не было времени, не было дня или ночи — только бесконечная, давящая белизна стен, которая медленно выжигала разум. Аластор сидел в углу своей камеры, скованный цепями из «живого золота». За восемь лет его некогда безупречный красный фрак превратился в серые лохмотья, рога были тусклыми, а улыбка — та самая легендарная улыбка — давно превратилась в изломанную линию боли. Без своей радио-магии, подавленной небесными рунами, он чувствовал себя оглушенным. Тишина была его главным врагом. Но тишина не была абсолютной. Уже восемь лет из-за стены доносился один и тот же звук. Тихий, надрывный плач, переходящий в едва слышное пение. — «Баю-бай, мой лесной малыш... Укройся в тени, забудь про камыш...» — доносился дрожащий женский голос. Аластор прижался ухом к холодному белому камню. Его сердце колотилось. За все эти годы он не проронил ни слова, боясь, что небесные стражи накажут её, если услышат диалог. Но сегодня его воля дрогнула. — Кто... кто ты? — прохрипел он. Его голос, лишенный радио-эффекта, звучал чуждо и слабо. — Почему ты плачешь? Пение на мгновение прервалось. За стеной послышался судорожный вдох. — Мой мальчик... они забрали его... он пах яблоком и лесом... — прошептала Ева, не отвечая ему напрямую, словно разговаривая с призраком. — Адам сказал, он — ошибка. Но он был моим сердцем... — Мама? — это слово обожгло горло Аластора. Он заскреб когтями по камню. — Если ты слышишь меня... дай знак. Пожалуйста. Я здесь. Я живой. Но из соседней камеры донесся лишь новый приступ безнадежных рыданий. Ева была слишком глубоко в своем безумии, чтобы осознать реальность. Для неё этот голос был лишь очередным эхом её собственного горя. Внезапно тяжелые двери в конце коридора разошлись с мелодичным, но пугающим звоном. Аластор инстинктивно сжался. Эти шаги он узнал бы из тысяч. Ровные, тяжелые, полные божественного высокомерия. В камеру вошел Михаил. Его шесть крыльев были сложены, но его присутствие заполняло всё пространство, вытесняя воздух. — Снова шепчешься с тенями, Аластор? — Михаил остановился в центре, глядя на пленника сверху вниз. — Я ведь говорил тебе: в этом месте голоса не имеют значения. — Убей меня, — Аластор поднял голову, его глаза горели тусклым алым пламенем. — Зачем ты держишь нас здесь? Зачем ты мучаешь её? Она не сделала ничего, кроме того, что полюбила своего ребенка. Михаил лишь холодно улыбнулся. Он поднял руку, и золотые цепи на запястьях Аластора натянулись, заставляя его встать на колени. — Смерть — это милосердие, которого ты не заслужил. Ты — уникальный сосуд. В тебе течет кровь Первого Человека и магия Падшего Серафима, которую ты впитал, будучи Консортом. Это сочетание... оно дает удивительную энергию. Михаил коснулся груди Аластора, и из пальцев Серафима вырвались золотые нити, вонзающиеся под кожу демона. Аластор выгнулся, из его горла вырвался сдавленный хрип. Михаил медленно, сантиметр за сантиметром, вытягивал из него остатки силы — той самой силы Короля, которую Аластор когда-то получил от Люцифера. — Пожалуйста... — Аластор задыхался, его тело сотрясала крупная дрожь. — Прекрати... просто уничтожь мою душу... я не могу больше... — О нет, — Михаил наклонился к его уху, его голос был мягким и ядовитым. — Твое существование еще послужит Высшему Порядку. Ты — мой идеальный заложник. Пока ты жив, Люцифер будет колебаться. И когда придет время... я использую твою силу, чтобы очистить всё это гнездо разврата раз и навсегда. Твоя дочь, кстати, построила новый отель. Очень мило. Жаль, что она строит его на фундаменте из твоих мучений. Михаил закончил «доение» силы. Аластор рухнул на пол, словно тряпичная кукла. Его дыхание было прерывистым, он едва мог сфокусировать взгляд. Михаил посмотрел на него с брезгливым любопытством, словно на сломанную игрушку. — У тебя такие забавные уши, — вдруг сказал Михаил, и в его голосе проскользнула издевательская нотка. — Помнится, Адам всегда говорил, что они — признак твоей слабости. Михаил протянул руку и медленно, с наигранной нежностью погладил Аластора по одному из его изломанных оленьих ушек. Аластор дернулся от этого прикосновения, как от удара током, но у него не было сил даже отползти. — Спи, маленький олень, — прошептал Михаил, выпрямляясь. — У меня на тебя большие планы. Скоро твоя семья сама придет к моим ногам, пытаясь спасти тебя. И тогда я закончу то, что начал мой брат. Михаил развернулся и вышел, двери захлопнулись, снова погружая камеру в мертвенную белизну. Аластор лежал на холодном полу, чувствуя, как последние капли тепла покидают его тело. А за стеной снова началось то же самое. — «Баю-бай... мой лесной малыш...» — пела Ева, её голос дрожал от новых слез. Аластор закрыл глаза, и единственное, что не давало ему окончательно сдаться — это всплывающее в памяти лицо Чарли. Он не знал, что она его забыла. Он верил, что его мучения стоят того, чтобы она жила в мире, где больше нет истреблений. — Я люблю тебя... моя лань... — прошептал он в пустоту, прежде чем провалиться в тяжелое, полное кошмаров забытье под звуки материнской колыбельной.

***

Комната Чарли была наполнена тишиной, которая одновременно пугала и убаюкивала: стопки набросков, листы с пометками, старый плюшевый оленёнок на кресле и окно, через которое иногда просачивался бледный свет Ада. Она только что устроилась, чтобы собраться с мыслями, когда воздух над ковром задрожал — и в изящном мерцании портала появилась Эмили. Светлая, лёгкая, как луч в пасмурный день, она подплыла к Чарли и заговорила торопливо, почти детски: — Шарлотта! — расцвела улыбка на её лице, и голос дрожал от радости. —Пентиус искуплён. Это — правда! Поздравляю тебя! Эмили только что успела обнять Чарли за плечи, поцеловала её в щёку и тут же растворилась, как капля росы. Портал захлопнулся, оставив после себя запах травы и ощущение странного облегчения. Чарли вскрикнула. Это был не просто крик — это был вырвавшийся поток эмоций: радость, удивление, надежда и внезапная, болезненная пустота, которая всегда следовала за мыслью «почему я что‑то помню неправильно». Она подпрыгнула, плюшевый олень выскользнул из рук и упал на пол, и Чарли бросилась по коридору, зовя Вэгги на помощь, потому что новости были слишком большими, чтобы держать их себе. По пути она кричала всем: «Пентиус в Раю! Он искуплён!» Голос её разлетался по этажам; сотрудники останавливались, постояльцы прижимались к перилам — в отеле на мгновение нараспев разнеслось ощущение чуда. Она подошла к двери Люцифера и постучала. Дверь открылась практически сразу — и в проёме явился Люцифер, весь в своих причудах: розовый свитер нежного оттенка и пара резиновых уточек, уютно устроившихся на плечах. Его лицо осветилось, когда он увидел её. — Чар‑Чар! — захлопал он ладонями и расправил объятия. — Что это за крики? Кто похитил твою утреннюю тишину? Он впустил её в комнату, и Чарли на мгновение застыла от увиденного: помещение было словно перевернутый склад поздравительных открыток. Везде валялись уточки — мягкие, резиновые, фарфоровые; коробки с подарками от тех, кого они спасли; детские игрушки, аккуратно уложенные; стопки благодарственных писем; фотографии в рамках, подписанные и устланные на полках. Казалось, что Люцифер нанял самых благодарных покровителей, чтобы они превратили его комнату в музее спасённого детства. Люцифер, заметив её взгляд, усмехнулся и, как всегда, нашёл способ превратить неловкость в тепло: — Я знал, что тебе понравится, — сказал он, — эти ребята писали мне письма целую неделю. А эта уточка — из кармана у одного гостя, который заявил, что «теперь знает, зачем жить». Мелочи, но для меня они как свидетельства. Он подошёл к небольшому комоду, открыл старую шкатулку и вынул пожелтевшую фотографию. На снимке — пятилетний Аластор: маленький, с милой улыбкой, рога едва видны, он сидит на коленях Люцифера. Люцифер протянул фото Чарли так, как будто вручал сокровище, и в его голосе слышалась редкая мягкость и горечь одновременно. — Смотри, — сказал он, — это он, когда ему было пять. Помнишь хоть что‑нибудь? Его глаза всегда были такими же — неугомонные, хитрые. Он любил сидеть у меня на коленях и просить, чтобы я рассказывал истории о звездах. Иногда он засыпал, пока я трепал ему волосы. Чарли взяла фотографию: бумага холодила ладонь, но изображение было живым как воспоминание другого человека. Она покрутила снимок в пальцах, губы дрогнули: — Я... иногда вижу фрагменты, — призналась она тихо. — Иногда мне снится звук радиопомех, запах какого‑то эфира, и было ощущение, будто кто‑то шепчет мне «маленькая лань». Но утром это исчезает. Как будто кто‑то стер мелодию, оставив только пустую ноту. Люцифер тяжело вздохнул, опустился рядом и положил руку ей на плечо. Они сидели так долго — Чарли с фотографией в руке, Люцифер рядом, окружённые уточками и подарками — и разговаривали.

***

Залы Высшего Совета Рая тонули в холодном, ослепительном сиянии, которое обычно внушало трепет, но сегодня оно казалось тяжелым и давящим. Сера медленно шла по хрустальному полу, её шесть крыльев были плотно прижаты к спине в знак глубочайшего почтения и скрытой тревоги. Впереди, на возвышении, у панорамного окна, за которым рождались новые звезды, стоял Михаил. Его доспехи из небесной стали отражали свет так ярко, что на него было больно смотреть. Он не обернулся, когда Сера приблизилась. — Ваше Светлость, — Сера склонилась в глубоком поклоне, коснувшись лбом холодного пола. — Я пришла с вестью, которую невозможно игнорировать. Система правосудия дала ответ, которого мы не ждали. Грешник по имени Сэр Пентиус... он здесь. Он прошел через Золотые Врата. Он искуплен, Михаил. Михаил замер. Воздух в зале внезапно похолодал, а сияние нимба Архангела стало острым, как бритва. — Ошибка, — коротко бросил он, всё еще не оборачиваясь. — Очередной сбой в механизме, который создал Люцифер перед своим падением. Мы сотрем его. — Нет, — Сера подняла голову, и в её голосе впервые за эоны лет прозвучала сталь. — Это не ошибка. Это доказательство. Истребления... они больше не могут продолжаться. Мы веками уничтожали души, которые могли бы быть здесь. Мы нарушили волю Творца, превратив Рай в закрытую крепость. Я официально заявляю: проект «Экзорцизм» закрыт. Больше ни одна капля крови не прольется в Аду под нашим знаменем. Михаил медленно обернулся. Его лицо было прекрасным и в то же время ужасающим в своем гневе. Он сделал шаг к Сере, и каждый его шаг отдавался громом в тишине зала. — Ты смеешь указывать мне, Серафим? — прошипел он, склоняясь к ней. — Ты, которая годами скрывала правду от Эмили и остальных? Ты соучастница. Если я решу, что истребления нужны для порядка, они будут продолжаться. И если ты встанешь у меня на пути, я найду тебе место рядом с тем оленьим отродьем в подвалах. Ты хочешь пасть, Сера? Хочешь узнать, как горят крылья? Сера не отвела взгляда. Она выпрямилась во весь свой величественный рост. — Вы можете сбросить меня, Михаил. Но знайте: грешники— тоже дети Божьи. Они были созданы из того же света и тени, что и мы. Они имеют право на шанс. И если вы попытайтесь помешать этому новому порядку... — она сделала паузу, её голос стал тихим и опасным. — Я лично отправлюсь к Отцу. Я найду путь в Его чертоги и расскажу Ему всё. Я расскажу, что ребенок, рожденный от запретного плода, выжил. Что сын Евы, Аластор, заперт в твоей темнице уже восемь лет. Что вы пытайте его и крадете его силу. Как вы думаете, что скажет Бог, узнав о такой «справедливости»? Михаил сжал кулаки так сильно, что его латные перчатки заскрежетали. В его глазах вспыхнуло безумие. Упоминание Отца было единственным, что могло его задеть. — Вон, — выплюнул он, едва сдерживая ярость. — Пошла вон из моих палат, пока я не вырвал твой язык! Сера молча поклонилась, в её глазах не было страха — только глубокая печаль. Она расправила крылья и стремительно улетела, оставив Михаила одного. Как только двери за ней закрылись, Михаил издал яростный крик. Он схватил стоящую на пьедестале бесценную вазу из лунного камня, наполненную небесными лилиями, и со всей силы швырнул её в стену. Осколки разлетелись дождем, вода залила мрамор, а цветы мгновенно завяли. — Проклятье! — прорычал он. — Всё рушится из-за одной девчонки и её глупого отеля! — Ты слишком напряжен, любовь моя, — раздался медовый, бархатный голос из тени колонн. Из полумрака вышла Лилит. Она подошла к Михаилу, не обращая внимания на осколки под ногами, и положила свои тонкие руки ему на плечи. Михаил тяжело дышал, его грудь вздымалась под доспехами. Он посмотрел на свою жену, ту, что предала Люцифера ради власти на Небесах. — Сера знает слишком много, — пробормотал он. — И этот олень... он всё еще надеется. Я чувствую это. Его воля не сломлена до конца, пока он слышит колыбельную своей матери. Лилит коварно улыбнулась, её пальцы нежно погладили шею мужа. — Так лиши его этой надежды, Михаил. Раз и навсегда. Зачем тебе мучить его самого, если можно ударить туда, где больнее всего? Михаил посмотрел на Лилит, и в его голове созрел план, чернее самой глубокой бездны. — Ты права. Надежда умирает последней, но она должна умереть. Лилит... у меня есть для тебя задание. Он взял её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Спускайся в Казематы. Возьми клинок из чистой ангельской стали. Ты найдешь Еву в её камере. Убей её. Убей первую женщину, Лилит. И сделай это так, чтобы Аластор видел каждое мгновение. Я хочу, чтобы он смотрел, как жизнь покидает тело его матери. Я хочу, чтобы её предсмертный хрип стал последней «колыбельной», которую он услышит. Когда он увидит, что я уничтожил его начало, он окончательно отдаст мне свою суть. Лилит не вздрогнула. Напротив, её глаза блеснули предвкушением. Она всегда ненавидела Еву — ту, что пришла ей на смену в Эдеме. Убить её было для Лилит не просто приказом, а долгожданной местью. — С удовольствием, мой Серафим , — прошептала она. Лилит притянулась к Михаилу и запечатлела на его губах холодный, как лед, поцелуй. В этом поцелуе была вся горечь её падения и вся жажда власти. — Я сделаю это красиво, — пообещала она, отстраняясь. — Он будет молить о смерти, когда я закончу. Она развернулась и пошла к выходу, её шлейф шуршал по осколкам вазы, словно змея. Михаил смотрел ей вслед, и на его лице снова появилась маска спокойствия. Если он не мог остановить искупление грешников, он мог хотя бы окончательно уничтожить тех, кто был ему ненавистен. В подвалах Рая готовилось самое страшное преступление в истории Небес.