Дитя из Пламени

Бар отеля «Хазбин» в три часа ночи был самым тихим местом во всех кругах Преисподней. Хаск давно ушел спать, оставив стойку идеально чистой, но Люцифер не нуждался в бармене. Он сидел на высоком стуле, ссутулившись, и смотрел, как кубики льда медленно тают в стакане с дорогим виски. В голове Короля Ада царил хаос. Каждый холодный взгляд Аластора, каждое его демонстративное отстранение вонзалось в сердце Люцифера раскаленной иглой. Он чувствовал, что теряет мужа окончательно — не из-за смерти или врагов, а из-за невидимой стены, которую Аластор воздвиг между ними. — Я должен что-то сделать, — прошептал Люцифер в пустоту стакана. — Я должен напомнить ему, кто мы такие. Должен доказать, что я всё тот же... что я люблю его тело и душу больше всего на свете. В его затуманенном алкоголем и отчаянием мозгу созрел план. Он вспомнил их первые ночи после свадьбы: лепестки роз, приглушенный свет, нежную музыку и ту страсть, которая заставляла забывать о том, что они — правители проклятого мира. Люцифер решил, что если он воссоздаст ту атмосферу, Аластор «оттает». Он верил, что близость сможет смыть восемь лет боли. Аластор вышел из ванной комнаты в своих покоях, окутанный облаком пара. Он был в легком шелковом халате глубокого винного цвета. Его волосы намокли, а оленьи ушки, обычно такие гордые, сейчас поникли и были влажными. Он медленно растирал их мягким полотенцем, стараясь не задевать шрамы на основании черепа — те самые, что оставили кандалы Михаила. Он замер на пороге спальни. Запах лаванды, к которому он привык, был перебит тяжелым, приторным ароматом тысяч красных роз. Вся комната была усыпана лепестками. Сотни свечей мерцали на каждой поверхности, отбрасывая длинные, дрожащие тени, которые в глазах Аластора пугающе напоминали золотые вспышки небесного света. Из граммофона в углу лилась томная, сексуальная джазовая мелодия — саксофон стонал так низко, что это вибрировало в костях. — Что это за цирк? — прошипел Аластор, и его голос исказился резкими радиопомехами. — Это не цирк, олененок, — Люцифер вышел из тени балдахина. Он был без пиджака, в расстегнутой на груди рубашке, с выражением лица, которое должно было быть соблазнительным, но в нем читалась лишь плохо скрытая мольба. Люцифер подошел ближе, его глаза светились мягким алым светом. — Аластор, посмотри на всё это. Помнишь? Нашу первую брачную ночь ... Ты сказал тогда, что мой свет — единственное, что греет твою холодную душу. Я хочу вернуть это. Я хочу загладить каждую секунду твоего одиночества. Люцифер протянул руку и коснулся влажного ушка Аластора, проводя пальцем по мягкой шерстке. — Ты такой красивый, когда только из воды... — прошептал он, опускаясь ниже. — Позволь мне показать тебе, как сильно я скучал по каждому твоему дюйму. Аластор стоял неподвижно, как статуя. В его голове зазвучал звон цепей. Музыка из граммофона превратилась в гул молитв Михаила. Свечи... они были слишком похожи на те огни, что жгли его кожу в темнице. Люцифер, не чувствуя опасности, скользнул рукой за талию Аластора и крепко сжал его бедро, притягивая мужа к себе. — Я люблю тебя, Аластор... Давай просто забудем всё остальное на одну ночь... В ту же секунду воздух в комнате взорвался статическим электричеством. Глаза Аластора превратились в радиоциферблаты, зрачки сузились до черных точек. — НЕ. СМЕЙ. — голос Аластора прозвучал как разрыв снаряда. Прежде чем Люцифер успел осознать, что произошло, мощная волна тени ударила его в грудь. Это была не просто магия — это был чистый, первобытный ужас и отвращение. Люцифера буквально вышвырнуло из комнаты. Он пролетел через весь коридор и врезался в противоположную стену. Дверь в спальню захлопнулась с такой силой, что задрожал весь этаж. Щелкнул замок, а затем послышался звук магического барьера, который Аластор возвел, отсекая себя от мира. Люцифер остался сидеть на полу коридора, глядя на закрытую дверь. Его рубашка была разорвана, на щеке саднила царапина, но больнее всего было внутри. Его план, его «романтический жест» обернулся катастрофой. Он понял, что совершил самую страшную ошибку: он попытался взять то, что Аластор еще не был готов отдать. Внутри комнаты Аластор стоял, тяжело дыша. Его руки тряслись так сильно, что он выронил полотенце. — Идиот... какой же ты идиот, Люцифер... — прохрипел он. Он бросился к свечам, гася их голыми руками, не чувствуя боли от ожогов. Он ненавидел этот свет. Он ненавидел эти лепестки, которые теперь казались ему пятнами крови на полу. Одним взмахом руки он заставил граммофон замолчать, буквально разрывая пластинку на куски своей тенью. Он очистил комнату от всего, что принес Люцифер, превращая «романтику» в мусор и пепел. Когда последний лепесток исчез, Аластор обессиленно рухнул на кровать. Он не стал накрываться одеялом. Он просто свернулся калачиком на самом краю, обхватив себя руками за плечи, там, где под шелком халата скрывались шрамы. И тогда он заплакал. Это были не те слезы, что он лил перед Чарли или в темнице. Это были тихие, горькие слезы осознания своей полной поломанности. Он хотел... где-то в самой глубине своей истерзанной души он отчаянно хотел, чтобы Люцифер просто обнял его. Просто подержал за руку, не требуя ничего взамен. Но Люцифер пришел за «страстью». Он пришел за тем Аластором, который умел наслаждаться близостью. — Я не тот, — шептал Аластор в подушку, и его плечи содрогались. — Я никогда больше не буду тем, кого ты любил. Я просто сломанная вещь... а ты пытаешься играть на мне музыку, которой больше нет. Он плакал от того, что ненавидел Люцифера за его слепоту, и от того, что еще сильнее ненавидел себя за то, что не может его простить. В ту ночь Ад снова погрузился в тишину, но в этой тишине два сердца разбились окончательно: одно — от непонимания, другое — от невыносимой, вечной боли памяти. Утро в отеле «Хазбин» началось с обманчивого уюта. Солнечные лучи, теперь более мягкие и золотистые, пробивались сквозь высокие окна столовой, освещая накрытый стол. Пахло свежезаваренным кофе, пышными оладьями и черничным джемом — Чарли лично встала пораньше, чтобы приготовить завтрак для всей своей «семьи», надеясь, что общая трапеза поможет сгладить острые углы. Однако атмосфера за столом была тяжелее свинцовой тучи. Люцифер сидел во главе стола, неподвижно уставившись в свою чашку с остывшим кофе. Его глаза были красными от бессонной ночи, а руки едва заметно дрожали. Он то и дело бросал украдкой полные боли и мольбы взгляды на Аластора, но тот оставался абсолютно непроницаемым. Аластор сидел напротив, прямой как натянутая струна. Его алый камзол был застегнут на все пуговицы, волосы идеально уложены, а на лице застыла та самая вежливая, пустая улыбка, которая была страшнее любого оскала. Он медленно помешивал ложечкой свой травяной чай, ни разу не подняв глаз на мужа. Между ними словно пролегла ледяная пропасть, от которой веяло холодом вчерашнего конфликта. Чарли, чувствуя это напряжение, отчаянно пыталась поддерживать светскую беседу. — ...и поэтому я подумала, что в пятницу мы могли бы устроить вечер настольных игр! Хаск, ты же любишь карты, правда? А Вэгги могла бы подготовить стратегическую игру... — Ага, — буркнул Хаск, не отрываясь от своей тарелки. Он, как старый бармен, видел всё: и вылетевшего из комнаты Люцифера, и магические искры. Он понимал, что лезть в это — себе дороже. Энджел Даст, как обычно, вальяжно развалился на стуле, лениво ковыряя вилкой оладушек. Его острый глаз сразу приметил странное состояние монархов: Люцифер выглядел как побитый щенок, а Аластор — как оживший ледник. Энджел, привыкший к тому, что в его мире все проблемы решаются (или создаются) через постель, решил, что причина их размолвки кроется в чем-то «пикантном». — Слушай, Чарли, — протянул Энджел, облокотившись на стол и хитро прищурившись. — Раз уж у нас тут такая идиллия... Семья воссоединилась, Король вернулся в родное стойло, любовь-морковь и всё такое... Ты не думала, что нашему отелю не хватает чего-то... маленького? Чарли моргнула, не понимая намека. — Маленького? Ты имеешь в виду... еще одну горничную как Ниффти? — Нет, детка, — Энджел хохотнул, выразительно переводя взгляд с Люцифера на Аластора. — Я имею в виду, что раз уж твои папочки наконец-то снова под одной крышей, может, пора обзавестись вторым наследником? Ну, знаешь, маленьким принцем или принцессой. Олененок с крылышками серафима — это же будет просто отпад! В столовой наступила такая тишина, что было слышно, как на кухне капает кран. Аластор, который в этот момент как раз сделал глоток горячего чая, внезапно поперхнулся. Из его горла вырвался резкий звук радиопомех, он закашлялся, прижимая салфетку к губам. Его глаза расширились, в них на мгновение вспыхнула смесь ужаса, ярости и невыносимой боли. Мысль о «наследнике» — о близости, о телесном контакте, о создании жизни с человеком, который не смог его защитить — прошила его сознание током. — Энджел, ты совсем придурок?! — прошипела Черри Бомб, сидевшая рядом. Она со всей силы отвесила пауку звонкий подзатыльник. — Заткнись, пока тебе все шесть рук не оторвали! — Ай! Да че я такого сказал?! — Энджел потер затылок, искренне недоумевая. — Это же логично! Великое воссоединение требует великого... ну, вы поняли. Люцифер медленно поднял голову. Его лицо, до этого бледное, пошло красными пятнами. Он посмотрел на Аластора, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию, кроме этого болезненного кашля, но Аластор уже взял себя в руки. — Энджел, дорогой мой... — голос Аластора прозвучал как скрежет металла по стеклу. Он аккуратно поставил чашку на блюдце, и по фарфору пошла тонкая трещина. — Твоя... неосведомленность о границах приличия всегда была твоей самой «очаровательной» чертой. Но я настоятельно рекомендую тебе сосредоточиться на поглощении завтрака, а не на биологических процессах моей семьи. Иначе я могу забыть о своем новом статусе «искупленного» демона. — Пап, Энджел просто пошутил! — Чарли густо покраснела, нервно комкая салфетку. — Мы... мы даже не обсуждали ничего такого! Нам бы просто... просто научиться снова завтракать вместе... Люцифер почувствовал, как внутри него всё обрывается. Слова Энджела, какими бы глупыми они ни были, обнажили самую суть его провала. Он мечтал о близости, он мечтал о том, чтобы всё было «как раньше», но реакция Аластора на простое упоминание о детях показала: муж воспринимает саму мысль о физической связи с ним как нечто чудовищное. — Я... я пойду, — внезапно сказал Люцифер, поднимаясь из-за стола. Он даже не притронулся к еде. — У меня много дел в канцелярии. Чарли, завтрак был замечательный. Он не решился подойти к Аластору, чтобы поцеловать его или даже просто коснуться плеча. Он просто быстро вышел из столовой, стараясь не сорваться на бег. Аластор проводил его холодным взглядом. Как только дверь за Люцифером закрылась, улыбка Аластора стала еще более натянутой. — Шарлотта, — сказал он, поднимаясь. — Благодарю за чай. Я, пожалуй, вернусь в свою комнату. Мне нужно... подготовить программу для радиовещания. — Но ты же почти ничего не съел! — воскликнула Чарли, в её глазах стояли слезы. — Пожалуйста, останься еще на пять минут... — Не сегодня, дорогая, — Аластор коротко кивнул присутствующим, игнорируя виноватый взгляд Энджела, и вышел, опираясь на трость. В столовой снова повисла тишина, нарушаемая только тихим сопением Ниффти, которая старательно вытирала невидимое пятно со стола. — Молодец, Энджел, — Вэгги покачала правой рукой, сжимая копье под столом. — Ты только что уничтожил остатки их душевного равновесия. — Да откуда мне было знать?! — воскликнул Энджел, его четыре руки взметнулись в защитном жесте. — Они женаты сотни лет! Я думал, это нормально — хотеть еще одного мелкого... — Это было нормально восемь лет назад, — тихо сказала Чарли, опуская голову на руки. — А теперь... теперь я даже не знаю, смотрят ли они друг на друга, когда гаснет свет. Завтрак был официально испорчен. В этот солнечный день каждый в отеле понял: восстановить разрушенные стены города было легко, но восстановить доверие в спальне королей — задача, которая могла оказаться невыполнимой даже для самого Создателя.

***

Комната была пропитана вечерним светом — мягким, медовым, как если бы сам закат решил поостыть и заглянуть в покои короля. Окно было приоткрыто, и в щель влетал прохладный ветерок, шевеливший занавески и приносящий запахи сада: жасмин, пряная корица, где‑то вдали — дымный аромат недавно затушенного костра. На тумбочке мерцали две лампы в ретро‑стиле, одна из них — та самая, с радиолампой, которую Аластор когда‑то сам чинил. В уголке тихо урчал старый приёмник, и слабые шорохи радиостанций перебивались редкими скрипами пластинки: то был какой‑то джаз, тёплый и неспешный, будто сама музыка пыталась приспособиться к их медленному восстановлению. Чарли вошла без шума — уже не та маленькая девочка, которую когда‑то убаюкивали на руках у отца, в ней всё ещё оставался этот детский теплый замах, который заставлял сердце Аластора таять. Она была в мягком домашнем платье, волосы собраны в неряшливый пучок. Когда она увидела отца в постели, глаза её заблестели — сначала от грусти, потом от облегчения. Она подошла и, не колеблясь, легла рядом, как делала тысячу раз в детстве: уткнулась лицом в его шею, впилась ладонью в его ладонь, и запах кожи, лаванды и старого радио вернул ему память о тех ночах, когда он рассказывал ей истории о далеких звёздах и смешных великодушных демонах. — Пап, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Можно я тут останусь? Я просто хочу, чтобы ты не чувствовал себя одиноким. Аластор обнял дочь так крепко, что сначала сам удивился силе этого рефлекса. Рука автоматически погладила её по волосам, затем мягко перешла к щеке, которую он поцеловал — в точности так, как делал это, когда она была маленькой и боялась тёмных углов. Его голос был тихим, шероховатым, но в нём звучала нежность, которую он умел оставлять только для семьи. — О, моя маленькая Чарли, — сказал он, улыбнувшись так, что смялись морщинки у уголков глаз. — Конечно оставайся. Ты знаешь, что для меня не существует другого места, где мне было бы теплей. Чарли прижалась сильнее и засмеялась через слёзы: — Ты слишком сильно говоришь, папа. Ты снова будешь рыдать ! Тебе не положено плакать, ты же — король. Аластор сшибчиво покачал головой и тут же заскучал: — Я король глупцов, если честно. Но знаешь, королём быть легче, когда рядом есть твоя собственная хулиганка, которая всё время прячет мне отвертку и потом притворяется, что не в курсе. Чарли фыркнула: — Я не прятала! Это папа Люцифер! Он просто… он просто любил чинить вещи, и одна маленькая отвертка как‑то переместилась в его кабинет. Аластор усмехнулся, и в этот смешок — в этот знакомый, слегка скрипучий смешок — вдруг прошла вся их семейная история: бесконечные воскресные завтраки, когда Аластор тайно прятал сахара в кармане Чарли; те ночи, когда он пел в эфире, а она пряталась за дверью и смеялась над собственной храбростью; когда она впервые пересобрала его старый радиоприёмник и он смотрел на неё с таким, будто перед ним выросла целая команда инженеров‑вундеркиндов. — Помнишь, — тихо продолжил он, — как ты однажды решила провести «парад домашних животных» и привела в замок триста тараканов в маленьких шляпках? Слуга едва не устроил охоту за шапками, которая закончилась тем, что я вёл переговоры с тараканьим комитетом… — он рассмеялся и, отодвинувшись, посмотрел на Чарли с таким мягким торжеством, как будто в его груди распустился цветок. Чарли закрыла рот ладонью и рассмеялась от чистого сердца: — Нет, ты это придумал! Они смеялись, и смех заполнял комнату, как тёплое одеяло. На мгновение все тяжести последних месяцев и лет удалились — будто бы пластинка на проигрывателе замедлила ход и позволила лучам света осесть ровнее. Затем Аластор стал говорить тихо, его голос потонул в паузах, но каждое слово было весомым: — Чарли... я так горжусь тобой.Ты учишь грешников быть добрее, а не только выживать — и это невероятно. Чарли прижала лицо к его груди: — Папа, без тебя я бы не знала, что значит… быть смелой. Ты всегда делал это, даже когда тебе было страшно. Я хочу, чтобы ты знал: я рядом. Я могу сидеть у тебя на постели и слушать старые истории, и ты будешь рассказывать… — она посмотрела ему в глаза. — Расскажи мне про ту ночь, когда ты придумал радиошоу про забытых котов. Аластор задумался, глаза его на миг померкли, в них проглянула тень воспоминаний, которые нельзя было выжечь. Он вздохнул и мягко улыбнулся: — Тогда было поздно. Ты уже спала, и я думал, что проведу эфир в одиночку. Но потом услышал, что кто‑то тихо поёт под дверью. Ты вышла в халатике, потеряла одну носочную панду и залезла ко мне на стол с таким выражением, будто собиралась мне впрямую переписать программу. Ты сказала: «Папа, если ты не расскажешь им про тех котов, кто же тогда поведает миру про потерянные носки?» И я понял, что мир нужен не ради меня, а ради нас — ради тех, кто слушает. Тогда я подумал, что быть кем‑то — значит не держать всё внутри. Чарли уткнулась в него носом и, с трудом сдерживая смех, ответила: — И ты же после этого согласился разыграть мини‑спектакль с коварным котом, который прятал все носки! Ты тогда надел парик и изображал этого кота целых три дня! Аластор покачал головой и, глядя на неё, отряхнул тень с лица: — Ты помнишь всё это лучше меня, — прошептал он. — Спасибо тебе за это. Иногда мне кажется, что память — хитрая вещь: она может уберечь и убить одновременно. Чарли сухо всхлипнула и прижалась плотнее: — Папа… ты не должен нести всё один. Мы с папой Люцифером… мы пытаемся. И я верю, что ты вернёшься. Пусть медленно, пусть через боль, но ты вернёшься к тому, кем был. Аластор закрыл глаза. Его рука сжала её ладонь так, что пальцы побелели. — Я хочу верить, — тихо сказал он. — Но иногда мне кажется, что в моей голове есть такие коридоры, куда ни один ключ от Люцифера не подходит. Там темно и холодно, и я боюсь, что если открыть одну дверь, то вывалится целая ночь. Но когда ты рядом… — он посмотрел на неё. — Когда ты рядом, коридоры кажутся чуть короче. Спасибо, малыш. Чарли подняла лицо, её глаза блестели от решимости и слёз одновременно. — Тогда оставайся со мной, папа. Мы будем проходить их вместе. И я расскажу тебе ещё сто историй о тараканах в шляпках. Они рассмеялись снова, и этот смех как будто растопил ещё один кусочек льда в душе Аластора. Он провёл пальцем по её волосам, тихо напел ту самую мелодию, которую пел ей на ночь — простую, немножко фальшивую, но родную. Музыка заполнила комнату, смешалась с джазом в углу, и на мгновение казалось, что временные линии снова сошлись: прошлое, настоящее и зыбкое будущее слились в одном тёплом моменте. Ночь опускалась за окнами, но в покоях царило уютное, тёплое светило. Отец и дочь лежали рядом, обнявшись, и в этом молчании, наполненном воспоминаниями и обещаниями, было больше сил, чем в любой победе над небесами. Аластор позволил себе ещё раз поцеловать щёку Чарли и прошептать: — Спи спокойно, моя маленькая революционерка. Я рядом. Всегда рядом.