in a whirlwind of dance.

огромная люстра дробила свет на тысячу осколков, что скользили по паркету и плечам дам в тяжелом шелке. федор стоял у колонны, наблюдая за целью. его пальцы едва заметно поглаживали край бокала, взгляд был холоден и сосредоточен: он считал секунды до нужного момента. николай рядом переминался с ноги на ногу, как нетерпеливый ребенок. — ску-у-учно, — выдохнул он, растягивая гласные. — федя, посмотри на них. они все как заводные. тик-так, тик-так. а мы? федор даже не повернул головы. — мы здесь работать. — ах, работать, — николай вдруг хищно и весело улыбнулся, сверкнув глазами. — но работа работой, а танец? и прежде, чем федор успел хотя бы нахмуриться, музыка грянула так внезапно, что он вздрогнул. первые аккорды врезались в тишину между ударами сердца, и в ту же секунду пальцы николая сомкнулись на его запястье: стальные тиски, обтянутые бархатной кожей. рывок, и бокал с недопитым вином опрокинулся на чью-то скатерть, а федор оказался выдернут из тени колонны прямо в круг света, под прицел хрустальных подвесок. — ты что творишь? — голос достоевского стал тише, но в нем зазвенел металл. он пытался высвободить руку, но пальцы гоголя сомкнулись слишком крепко. — расслабься, — мурлыкнул николай, положив вторую руку ему на талию. — а то ты как натянутая струна. «динь» и лопнешь. федор был скован. его движения, обычно точные и выверенные, сейчас стали дергаными. он не знал, куда деть взгляд: то ли следить за целью, то ли смотреть на это безумное лицо напротив. николай же плыл в ритме, который слышал только он, слегка покачивая федора за собой, заставляя его делать шаг, еще шаг, кружить. федор не успел даже дернуться. рывок, и он уже летит сквозь толпу, сбивая плечами какие-то пары. ноги заплетаются, он пытается удержать равновесие, но николай не дает, а тащит, кружит, бросает из стороны в сторону, и каждый шаг федора - это попытка не упасть, не рухнуть на этот скользкий паркет под ногами. федор дернулся, пытаясь восстановить дистанцию, но николай лишь крепче прижал его к себе, заставляя спиной ощутить тепло чужого тела. их танец был нелепым: один порывистый и текучий, а другой - застывший, но вынужденный подчиняться. — чего ты хочешь? — выдохнул федор, встречаясь с его смеющимся, бесовским взглядом. но гоголь не ответил. он склонил голову набок, рассматривая его, как диковинную бабочку.

«ты красишь свои губы для особых причин,»

в тот момент, когда игла опустилась на пластинку и первые ноты поплыли над паркетом, николай перестал быть просто человеком. он превратился в кукловода, а федор - в его марионетку, хоть и с невидимыми, но крепкими нитями. николай вдруг резко остановил федора посреди зала, взял его за подбородок и большим пальцем провел по его бледным губам, будто стирая несуществующую помаду. федор замер, чувствуя, как от этого жеста по спине пробежал холодок. николай улыбнулся и тут же дернул его за руку, заставляя сделать неожиданный пируэт. хихиканье. тихое, довольное, где-то над ухом. николай не говорит ни слова: он просто смеется, глядя, как федор пытается поймать взглядом хоть что-то устойчивое в этом безумном кружении.

«ты бросала на колени миллионы мужчин,»

ладонь надавливает на плечо, и федор уже летит вниз. колено встречается с паркетом, боль простреливает ногу, но николай уже тянет его вверх, не давая задержаться в этой позе ни секунды. федор вскакивает, запутавшись в собственных ногах, и гоголь ловит его за талию, прижимая к себе. снова смех. беззвучный, одними глазами. в них пляшут черти.

«никто не знает почему, но ты выбрала быть рядом с ним»

николай вдруг отпускает его и делает шаг назад. федор стоит, покачиваясь, не понимая, что происходит. а потом пальцы гоголя смыкаются на его пальцах, и он ведет его в танце, как куклу на ниточках, заставляя делать шаг, еще шаг, поворот, еще поворот. гоголь притянул федора к себе так близко, что их лбы почти соприкоснулись. федор видел только эти бесовские глаза, в которых плясали отблески люстры. мир вокруг сузился до зрачков николая. а затем последовал резкий разворот, и федор уже летел в другую сторону, едва успевая переставлять ноги. вокруг них все танцуют. пары кружатся, врезаются друг в друга, смеются. женские юбки взлетают, мужские фраки мелькают черными крыльями. кто-то задевает федора плечом, и его разворачивает прямо в объятия николая, который ждал этого момента. ухмылка. довольная, хищная, предвкушающая.

«олигархи и политики кланялись в пол»

николай берет его за затылок: властно, не терпя возражений, и наклоняет вниз. федор видит только паркет, мелькающие ноги танцующих, край чьего-то платья, пронесшийся мимо. он хочет выпрямиться, но пальцы держат крепко, заставляя замереть в этом поклоне. а николай стоит над ним, возвышаясь, и тихо посмеивается.

«не остался в стороне даже цыганский барон,»

рывок, и федор снова летит. теперь они движутся сквозь толпу, и гоголь ведет его, лавируя между парами, заставляя огибать танцующих, проскальзывать в самые узкие просветы. федор спотыкается о чью-то ногу, его толкают в ответ, и от этого толчка он врезается в николая. губы гоголя касаются его уха. следует тихий смех. мурашки бегут по спине.

«но дыхания робкий стон тебе сбил только он.»

пальцы гоголя впились в его ладонь, и он закружил федора в быстром вращении. всё слилось в одно размытое пятно: паркет, люстры, лица гостей. федор потерял ориентацию в пространстве, но николай не дал упасть, а подхватил за талию и снова притянул к себе. николай вдруг останавливается посреди зала. кладет руку федору на грудь, туда, где под тканью бешено колотится сердце. чувствует каждый удар. и улыбается. федор хочет перехватить его руку, но гоголь уже крутанул его, завел его руку ему за шею и наклонил назад. федор запрокидывает голову, люстра плывёт перед глазами, и над ним - только это лицо, склоненное так близко, и смеющиеся глаза, в которых отражается весь этот безумный бал.

«все мы хотим любить, все мы хотим страдать,»

вокруг них уже собирались люди. гости бала, забыв о своих чопорных манерах, хлопали в такт, кто-то даже начал подтанцовывать. дамы в пышных платьях кружились, глядя на эту странную пару: на то, как один, гибкий и текучий, управляет другим - напряженным, как струна, но вынужденным подчиняться каждому движению. николай выпрямляет его и снова ведет. теперь быстрее. ритм учащается, и гоголь двигается в такт: идеально, текуче, как будто музыка течет в его жилах вместо крови. федор пытается повторить, но его движения дерганые, ломаные, он спотыкается, сбивается, но николай держит крепко, не давая упасть, заставляя подчиняться.

«нам этот путь дарован богом, чтобы просто понять»

николай завел руку федора ему за голову, заставляя прогнуться в спине. федор запрокинул голову, видя только эту бесконечную люстру над собой, и чувствовал, как чужие пальцы стискивают ткань на пояснице. вокруг засмеялись: кто-то восхищенно, кто-то с легкой завистью. но никто не осуждает. все смотрят. все улыбаются.

«любовь хранит свои тайны под тёмной водой»

рывок, и федор снова вертикален, но ноги подкашиваются. николай держит его, буквально тащит за собой в танце, заставляя делать шаг за шагом.

«ты могла бы бросить всё и покорять голливуд»

гоголь резко наклонил его назад, почти до самого пола, склонившись над ним. их лица снова рядом. федор смотрит в эти смеющиеся глаза снизу вверх и видит в них отражение себя: растрепанного, растерянного, чужого. вокруг одобрительный гул. николай отстраняется и вдруг начинает кружить его в быстром вальсе, но не по правилам, а как бог на душу положит. федор летит за ним, едва касаясь пола, и мелькают лица: разгоряченные, счастливые, пьяные от вина и танцев.

«жан-поль готье, версаче, прада был бы твой лучший друг»

николай выпрямил его, покрутил за плечо, будто рассматривая со всех сторон, и театрально развел руками, представляя публике. федор чувствовал себя музейным экспонатом, но не мог вырваться. руки гоголя скользят по его плечам, по лацканам фрака, поправляют галстук, расстегивают пуговицу. федор перехватывает его запястья, сжимает до хруста, но николай только смеется и выскальзывает из захвата, продолжая свое бесстыдное исследование. но вокруг смеялись и хлопали, принимая это за часть представления.

«кинокамеры не солгут, яркий цвет твоих мук»

николай вдруг схватил его за подбородок и резко повернул лицом, будто к воображаемой камере. федор зажмурился от яркого света люстры, попавшего прямо в глаза, и в этот миг действительно был похож на мученика. кто-то из гостей засмеялся, кто-то восхищенно ахнул. николай ухмыляется: довольно, гордо, как фокусник, удачно показавший самый сложный трюк.

«твои движения играют невпопад»

эту строчку гоголь прошептал ему на ухо, когда федор в очередной раз споткнулся, запутавшись в собственных ногах. николай поймал его, прижал к себе и закружил в хаотичном вальсе, где не было правил, а только резкие рывки, только подчинение чужой воле. николай двигается идеально. каждый его шаг попадает в ритм, каждое движение рук точно в такт. он ведет федора так, будто его тело знает всё, даже если разум отказывается подчиняться.

«альбомы градиент, нуар и авангард»

николай рассмеялся: громко, заливисто. и вдруг начал водить федора в таком бешеном ритме, что тот перестал понимать, где верх, где низ. черный фрак федора и белая рубашка гоголя сливались в глазах зрителей в один кружащийся вихрь. гости хлопали в такт, кто-то даже подпевал. николай вдруг отпускает его и отступает на шаг. федор стоит, покачиваясь, не понимая, что делать дальше. а потом гоголь начинает двигаться вокруг него: плавно, текуче, как змея, обвивающая жертву. федор вертит головой, пытаясь уследить за ним, и от этого кружения у него все плывет перед глазами. зал кружится, лица сливаются в одно цветное пятно, и только николай - центр этого безумного водоворота.

«ты так хотела понять, что такое любовь»

внезапная остановка. федор стоял, вцепившись в плечи николая, потому что без этой опоры просто упал бы. гоголь смотрел на него с любопытством ученого, наблюдающего за подопытным. вокруг них собралась толпа, все улыбались, смеялись, аплодировали этой безумной паре. губы гоголя дрожат в улыбке. он беззвучно смеется, глядя на расширенные зрачки федора, на то, как вздымается его грудь от сбившегося дыхания.

«все мы хотим любить, все мы хотим мечтать»

и николай снова закружил его, втягивая в бешеный ритм, но федор почти перестал сопротивляться. его тело само знает, куда ступить, когда повернуться, как прогнуться. николай даже не касается его, а просто движется рядом, и федор повторяет, как тень, как отражение, как марионетка, у которой обрезали все нити, кроме одной.

«из слов кроваво-красной брани это смело признать,»

гоголь вдруг резко остановился и прижал палец к губам федора, призывая к молчанию. тот смотрел на него расширенными глазами, все еще пытаясь отдышаться, и понимал, что не может произнести ни слова.

«мы никогда не поймем, что такое любовь»

последний аккорд. николай отпустил его так же внезапно, как и схватил. федор покачнулся, но устоял. вокруг гремели аплодисменты, дамы махали платочками. а гоголь уже раскланивался перед публикой, сияя, как начищенный медный пятак, и даже не смотрел на своего партнера. и гоголь молча развернулся, уходя в толпу. федор стоял посреди этого шумного зала, и с ужасом понимал: он не помнит, где цель. не помнит, зачем они здесь. он помнит только ритм, только эти руки, только смех николая, всё еще звучащий в ушах. федор стоит посреди зала, и вокруг него все еще танцуют люди. их много, они смеются, кружатся, врезаются в него, извиняются, снова кружатся. зал плывет перед глазами: цветные пятна, свет, музыка, смех.

***

в ушах звенело. федор моргнул, и мир вокруг поплыл еще сильнее. лица танцующих растягивались, как в кривом зеркале, смех превращался в один сплошной гул. кто-то задел его плечом, извинился, но голос прозвучал далеко-далеко, будто из другой комнаты. федор сделал шаг и покачнулся. ноги не слушались, казались ватными. еще шаг, и он едва не упал, схватившись за край чьего-то столика. все было ненастоящим. этот зал, эти люди, этот свет: все казалось декорацией, плохо нарисованным фоном. только музыка была реальной. федор заставил себя двигаться. шаг. еще шаг. толпа расступалась перед ним, но он не видел лиц, а только цветные пятна, только мелькание, только бесконечное кружение, от которого мутилось в голове. ближайшая стена. у стены маленький пуфик, обитый бордовым бархатом, с потертыми подлокотниками и смешными золотыми кисточками по углам. федор добрался до него. рухнул. сел. движение получилось неловким, он просто сложился, как марионетка, у которой обрезали все нити сразу. спина ударилась о спинку пуфика, голова запрокинулась, и федор уставился в потолок, где продолжала кружиться безумная люстра. музыка лилась отовсюду: из динамик, из чужих тел, из самого воздуха. басы вибрировали в грудной клетке, щекотали горло, поднимались к голове и там смешивались со звоном, создавая какофонию, от которой хотелось зажмуриться и заткнуть уши. мимо проходили танцующие пары. кто-то задел его ногу, кто-то бросил любопытный взгляд, кто-то улыбнулся, приняв его оцепенение за опьянение. федор не реагировал. кто-то коснулся его волос. федор дёрнулся, но не обернулся. не смог. тело отказало, застыло, превратилось в камень. пальцы скользнули по макушке, спутались в прядях, погладили затылок: медленно, лениво, как гладят кота, который уже не сопротивляется. федор вздрогнул всем телом, но так и не повернул головы. николай возник перед ним бесшумно, будто материализовался из воздуха. присел на корточки, положил локти на колени, упёр подбородок в сложенные руки и уставился на федора снизу вверх. глаза его сияли. он смотрел на растрёпанные волосы, на едва заметный румянец на бледных обычно щеках, на остекленевший взгляд, устремлённый куда-то сквозь него. николай рассматривал долго, смакуя, и тихий смешок вырвался из горла. пальцы николая снова скользнули по волосам фёдора: лениво, довольно, собственнически. в следующую секунду его запястье сжала мёртвая хватка. николай даже не успел моргнуть, как его рука уже была перехвачена, пальцы фёдора впились в кожу так сильно, что, кажется, останутся синяки. достоевский смотрел на него, и взгляд этот не имел ничего общего с тем затравленным, сломанным выражением, которое было минуту назад. — ещё раз, — голос фёдора сел, сорвался на хрип, но сталь в нём звенела отчётливо, — и я сломаю тебе пальцы. николай замер. сначала он просто смотрел на свою руку в чужом захвате, потом перевёл взгляд на лицо фёдора, и вдруг вся его довольная, хищная улыбка сменилась совершенно другим выражением. он склонил голову к плечу, надул губы и посмотрел на фёдора снизу вверх глазами обиженного ребёнка, которого только что отшлёпали за разбитую вазу. — ай-ай-ай, — протянул он капризно, даже не пытаясь вырваться. — федя, больно же. да что такого? он хлопнул ресницами. совершенно искренне. будто и правда не понимал, в чём проблема. — некрасиво, достоевский. я к нему с душой, а он... — он покрутил свободной рукой в воздухе, изображая вселенскую несправедливость. — между прочим, это был лучший танец в моей жизни. а мог бы сказать спасибо. — не прикасайся ко мне больше. николай потёр запястье, рассматривая красные следы от чужих пальцев, и вдруг снова расплылся в улыбке. — врёшь, — сказал он просто. — понравилось же.