Белое каление

(Внутренний монолог Ойстейна Ошета) 1987 год. Крокстад. Промозглый ноябрьский вечер, когда небо давит на крышу серой ватой, а холод пробирается в дом сквозь все щели, даже те, которых нет. Я сижу в своей комнате, заваленной кассетами, письмами и гитарными струнами. Жизнь — дерьмо. Mayhem — тоже дерьмо. Манхейм и Некробутчер, конечно, свои, но после ухода Месса вокалиста у нас нет. Вообще. Ноль. Пустота. Ищем кого-то, кто сможет орать так, чтобы у слушателя яйца от страха сжимались. Пока находим только позёров. Почта. Снова куча конвертов. Демо от очередных бездарей, которые путают скорость с агрессией, а грязь звука с трушностью. Ян, этот придурок, сидит на заднем сидении и ржет над каким-то комиксом. Йорн, как всегда, мрачно курит, делая вид, что его это не колышет. Вскрываю очередной конверт. Из него вываливается... мышь. Дохлая. Мать твою. Маленькая, серая, уже окоченевшая. — Охренеть! — Ян подскакивает, чуть не роняя комикс. — Это что за херня? Чувак, у тебя тут зоомагазин открывается? Йорн только поднимает бровь, даже не поворачивая головы. Я верчу дохлую мышь в пальцах. Забавно. Кто-то реально постарался. В конверте, помимо мыши, лежит кассета и письмо, нацарапанное корявым, почти детским почерком. На обложке кассеты — какой-то фанатичный бред, нарисованный от руки: перевернутые кресты, скелеты, всё как мы любим. Группа "Morbid". Шведы. Дэд. Пелле. Никогда не слышал. — Дай сюда, — Ян тянется к мыши. — Сейчас я эту дрянь в окно выкину, вместе с кассетой. — Руки убрал, идиот, — я отталкиваю его руку. Мышь летит на пол, но кассету я зажимаю в кулаке. Что-то в этом есть. Какая-то... трушность. Не каждый решится отправить по почте дохлую мышь, чтобы привлечь внимание. Этот швед или псих, или гений. Или и то, и другое сразу. Мне это уже интересно. — Ойстейн, кончай дрочить на дохлятину, — Ян закатывает глаза. — Давай уже, врубай, что там за лажа. Вставляю кассету в допотопную магнитолу Opel Kadett. Жму "play". Шипение пленки. И тут начинается... Это не пение. Это не крик. Это... вой. Вой из самой глубокой, самой темной ямы, которую только можно представить. Голос, который звучит так, будто его обладатель уже месяц как лежит в могиле и только что восстал, чтобы рассказать об этом. Никакой фальши, никакой позы. Только абсолютная, ледяная пустота и боль. Я смотрю на Яна. Его челюсть отвисает. Смотрю на Йорна. Он даже докурить забыл, так и сидит с дымящейся сигаретой в пальцах. А этот звук всё длится. Гортанный, неестественный, пробирающий до костей, до самого нутра. Он резонирует где-то в грудной клетке, отдаваясь противной, но сладкой дрожью. От этого голоса у любого, кто назовет себя металлистом, случится трушная, мать его, овуляция. Даже если ты мужик. — Твою мать... — шепчет Ян. — Это кто вообще? Я молчу. Я слушаю. И чем дольше я слушаю, тем яснее понимаю: я нашел его. Я нашел свой идеальный инструмент. Голос, который звучит так, как должна звучать сама смерть. Мне плевать, как он выглядит, плевать, сколько ему лет. Этот парень — то, что я искал. Он — ключ.

——— Переписка длилась почти долго. Очень долго. Я писал ему длинные, безумные письма, вкладывал в конверты всякую жуткую дребедень — обгоревшие спички, куски проволоки, нарисованные кровью пентаграммы (куриной, конечно, но он-то не знает). Он отвечал. Его письма пахли сыростью и какой-то обреченностью. Он писал, что однажды уже умирал, что видел свет в конце туннеля и решил вернуться, чтобы рассказать об этом в своей музыке. Меня это не смущало. Наоборот, заводило. Чем безумнее, тем лучше. И вот, в 1988 году, этот долбаный швед наконец приехал. Я встретил его на вокзале в Осло. Стоял на перроне, кутаясь в кожанку, и смотрел, как из вагона выходит ОН. Тощий, как смерть, бледный до синевы, с огромными, прозрачными глазищами, которые смотрели на всё вокруг так, будто видели мир впервые. Или в последний раз. Волосы — светлые, почти белые, торчат в разные стороны. На лице — странная, отстраненная улыбка человека, который знает какую-то тайну, недоступную остальным. Пелле. Дэд. Мой личный мертвец. В машине он молчал. Только смотрел в окно на проплывающие мимо норвежские пейзажи и иногда тихо, про себя, что-то напевал. Я смотрел на него в зеркало заднего вида и чувствовал, как внутри разгорается странное, пугающее и приятное тепло. Это не было похоже ни на что, что я испытывал раньше. Не похоть, не дружеская симпатия, не деловой интерес. Что-то другое. Более глубокое. Более... темное. ——— 26 ноября 1990 года. Лейпциг. Клуб в Измайловском парке. ГДР. Место, которое само по себе дышит сыростью, плесенью и забвением. Идеальная сцена для того, что мы задумали. Мы привезли с собой отрубленные свиные головы. Насадили их на колья по краям сцены. Запах... это нужно было чувствовать. Запах смерти, разложения, настоящей, не наигранной мерзости. Он смешивался с дымом, с запахом пота и дешевого алкоголя из зала. Публика, эти тупые морды, пялились на нас, ожидая шоу. Они даже не представляли, каким будет это шоу. Мы начали с "Freezing Moon". Пелле стоял у микрофона, раскачиваясь, как тростинка на ветру. Его голос заполнял собой всё пространство, пробирал до печенок. Он был безупречен. Идеальный инструмент в моих руках. А потом... потом я увидел это. Время замедлилось. Стало тягучим, как патока. Пелле вытащил из кармана горлышко разбитой бутылки. Грязно-коричневое стекло с острыми, как бритва, краями. Он посмотрел на меня. На секунду наши взгляды встретились. В его глазах не было вопроса. Только абсолютная, пугающая решимость. Он медленно, словно во сне, провел стеклом по предплечью. Сначала появилась тонкая белая полоса. А потом кровь. Густая, почти черная в дрожащем свете софитов, она хлынула из раны, заливая его бледную кожу, пропитывая рукава его прогнившей, окровавленной куртки. И он продолжал петь. Его голос, переходящий в хрип из-за потери крови и боли, звучал как финальный, агонизирующий аккорд самого мироздания. У меня перехватило дыхание. В груди разлился дикий, первобытный восторг, смешанный с липким, животным страхом. Это было не шоу. Это была гребаная смерть в прямом эфире. Я сбился с ритма. Струны издали фальшивый, скрежещущий звук, но мне было плевать. Мой взгляд был прикован к нему. К тому, как его кровь летит в первые ряды, к тому, как он бледнеет на глазах, как его веки начинают подергиваться. Адреналин ударил в голову и в пах тяжелой, пульсирующей волной. Это было белое каление. То, о чем я даже не мечтал. То, ради чего стоит жить и умирать. Пелле пошатнулся. Он терял сознание. Я сделал шаг к нему, мои пальцы сами нащупали нужные лады, выправляя мелодию. Я подошел вплотную, чувствуя кожей его холодный, липкий пот. Я хотел коснуться этой раны. Хотел впитать в себя эту боль. Стать таким же "тру", как он. В какой-то момент он почти упал, и я, не думая, подхватил его плечом, продолжая терзать струны. Я заглянул в его лицо и увидел там абсолютную, бесконечную пустоту. И в этот миг я понял: я привязан к этому мертвецу навсегда. Я больше никогда не смогу смотреть на обычных людей. ——— После концерта, в грязной, воняющей потом и дешевым пойлом гримерке, я пытался остановить кровь. Он сидел на продавленном диване, белый как мел, с остекленевшими глазами. Я прижимал к его рукам грязные полотенца, которые нашел в углу, с какой-то яростной, почти больной нежностью. Мои руки дрожали. Я смотрел на глубокие порезы, из которых всё сочилась кровь, и чувствовал нечто среднее между ужасом и дикой, порочной гордостью. Мы сделали это. Мы перешли черту. ——— В старом, раздолбанном фургоне мы везли его в больницу. Я сидел рядом, держа его за плечи, чтобы он не свалился. Мои руки были в его крови, мой грим размазался по лицу, я сам был похож на вышедшего из могилы упыря. В приемном покое больницы на меня смотрели как на дьявола во плоти. Медсестры шарахались, врачи говорили сквозь зубы. Пока они зашивали Пелле, я мерил шагами холодный, казенный коридор. Меня трясло. От страха? От триумфа? Я не знаю. Это была гремучая смесь того и другого. Я чувствовал, что мы только что сделали нечто необратимое. То, после чего пути назад уже нет. Когда его выписали, с бледным, осунувшимся лицом и туго забинтованными руками, похожими на лапы мумии, мы вернулись в Крокстад. В наш старый, промозглый дом, заваленный хламом, инструментами и моими безумными идеями. За окнами стояла глубокая норвежская ночь. Мороз кусал стены. В комнате, освещенной только тусклой лампой, мы сидели вдвоем. Он полулежал на старом, продавленном матрасе, уставившись в потолок своими пустыми глазами. Я сидел на полу рядом, прислонившись спиной к стене. Молчание давило. Я открыл банку дешевого пива и протянул ему. — Ты чуть не сдох, придурок, — сказал я тихо. В моем голосе не было злости. Только странное, хриплое восхищение и что-то еще, чему я пока не мог подобрать названия. Он даже не повернул головы. Только его губы дрогнули в ответ. — Может, я этого и хотел. Я поставил банку на пол. Внезапно моя рука сама собой потянулась к нему. Я осторожно, кончиками пальцев, коснулся бинтов на его предплечье. Белая, грубая ткань, под которой угадывались швы, наложенные чужими, равнодушными руками. Я повел пальцами вверх, ощущая тепло его тела сквозь бинты. Выше, к плечу. И остановился у самой шеи, чувствуя, как под кожей бьется пульс. Такой же бешеный, как и у меня. То самое чувство из машины, из клуба, снова вскипело во мне, на этот раз сильнее. Горячее. Белое каление внутри. Я наклонился ближе. Сократил расстояние между нами до нескольких сантиметров. Я чувствовал его дыхание, сладковатый запах больничных лекарств и под ним — тот самый, первобытный запах смерти, который я впервые ощутил на сцене. Пелле, наконец, медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его прозрачных глазах не было ни грамма тепла. Ни благодарности, ни страха, ни желания. Только та самая абсолютная, засасывающая пустота. И меня это завело. Завело до дрожи, до боли в паху. Это был не человек. Это был инструмент. Мой инструмент. Ключ к двери, за которой нет ничего, кроме тьмы и свободы. И я хотел вставить этот ключ в замочную скважину. Я протянул руку и коснулся его губ. Они были холодными и сухими. — Ты знаешь, что я хочу сделать? — прошептал я, глядя прямо в эти бездонные глаза. Он не ответил. Но он не отстранился. И это было красноречивее любых слов. В этой промозглой, воняющей сыростью и кровью комнате, между мной и мертвецом, который только что воскрес на моих глазах, повисло нечто гораздо более важное, чем разговоры. Это был вопрос власти. Вопрос обладания. И вопрос доверия — самого извращенного, самого темного доверия, какое только можно себе представить. Я ждал его ответа, но ответом было лишь молчание и этот взгляд. И тогда я понял: мне не нужно разрешение. Мне нужно только его согласие не сопротивляться. А оно у меня уже было.