Белое каление

(Внутренний монолог Ойстейна. Продолжение) Он смотрит на меня. В этих глазах — бездна. Не та, в которую страшно заглянуть, а та, которая засасывает и обещает абсолютную свободу. Свободу от всего этого дерьма — от людей, от правил, от самого себя. Мои пальцы всё ещё на его губах. Холодные. Сухие. Такими губами целуют только в последний раз. Или в первый — когда уже ничего не жалко. Я убираю руку. Медленно. Очень медленно. Провожу пальцами по его щеке. Кожа бледная, почти прозрачная, под ней синевой проступают вены. Такая кожа бывает только у трупов или у святых на старых иконах. Только Пелле не святой. Он — проклятый. Мой личный проклятый. Он не двигается. Даже не моргает. Только смотрит. Впускает меня в свою пустоту. Или высасывает мою душу через глаза. — Ты же понимаешь, да? — мой голос звучит хрипло, как будто я сам только что орал на сцене. — Что я хочу с тобой сделать? Тишина. Только ветер скребется в окно, да где-то в трубах завывает вода. Я наклоняюсь ближе. Мои губы почти касаются его уха. Я чувствую его запах — больница, йод, старая кровь и что-то еще, сладковато-тошнотворное, как запах прелых листьев. Запах смерти. — Я хочу трахнуть тебя, Мертвец, — шепчу я. — Не по-быстрому, как какую-нибудь шлюху с вокзала. Долго. Медленно. Чтобы ты чувствовал каждую секунду. Чтобы когда я закончу, ты не знал, жив ты или сдох. Хочешь? Он молчит. Но в его глазах что-то меняется. Пустота перестает быть равнодушной. Она становится внимательной. Голодной. Его рука, замотанная бинтами до самого локтя, медленно поднимается и ложится мне на колено. Я чувствую тепло сквозь джинсовую ткань. Это не ласка. Это разрешение. И я срываюсь. ——— Я не помню, как мы оказались на полу. Помню только, что я уже не сидел рядом, а нависал над ним, вдавив его в старый, пахнущий плесенью матрас. Мои руки дрожали. Не от страха — от предвкушения. От того первобытного, животного голода, который проснулся во мне там, на сцене, и теперь рвался наружу. Я смотрел на него сверху вниз. Бинты. Бледная кожа. Ключицы, выпирающие так остро, что, кажется, можно порезаться. И эти глаза, смотрящие на меня из провалов глазниц, — спокойные, ждущие. Я провел рукой по его груди, разрывая пуговицы рубашки. Треск ткани прозвучал в тишине как выстрел. Обнажилась бледная, почти синюшная кожа, иссеченная старыми шрамами. — Красиво, — выдохнул я, проводя пальцами по самому глубокому шраму, что тянулся от ключицы до самого соска. — Ты как картина. Как... гребаный шедевр в морге. Он не ответил. Только чуть прикрыл глаза. Я наклонился и коснулся губами его груди. Кожа была прохладной и соленой на вкус. Я целовал каждый шрам, каждую отметину, каждую родинку. Я водил языком по его телу, пробуя его на вкус, запоминая. Вниз, по впалому животу, к выступающим тазовым костям. Он вздрогнул, когда мой язык коснулся чувствительной кожи внизу живота. Его рука, замотанная бинтами, сжала мои волосы. Не больно. Вопросительно. Я поднял голову и встретился с ним взглядом. В его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на вопрос. — Не бойся, — сказал я. — Я буду делать всё медленно. Ты скажешь, если что-то пойдет не так. Или просто толкнешь меня. Договорились? Он чуть заметно кивнул. Этого было достаточно. Я вернулся к своему занятию. Мои пальцы ловко справились с пуговицей на его джинсах, с молнией. Я стащил их вместе с бельем, обнажая его целиком. Теперь он лежал передо мной — тощий, бледный, беззащитный, как новорожденный ягненок, только что вырванный из пасти волка. Весь в бинтах, шрамах и синяках. Идеальный. Я снова посмотрел на него. Он был возбужден. Конечно, он был возбужден. После всего, что я делал, не возбудиться мог только труп. А он, при всём своем "мертвечестве", был живее многих. Я наклонился и поцеловал его в живот. Потом еще ниже. Я чувствовал, как он напрягся, как его пальцы сильнее сжали мои волосы. Я провел языком по его плоти, ощущая, как она пульсирует под моими губами. Медленно. Очень медленно. Я брал его в рот, но не сразу, а дразня, касаясь только головкой, обводя её языком, заставляя его выгибаться и глухо, сквозь губы, стонать. Это было упоительно. Слышать эти сдавленные, почти нечеловеческие звуки из человека, который только что молча смотрел в потолок пустыми глазами. Я забирал его из пустоты. Я возвращал его к жизни своим ртом. Когда он уже был на грани, когда его дыхание превратилось в сплошной хрип, а бедра дернулись мне навстречу, я остановился. Отстранился. Посмотрел на него снизу вверх. В его глазах плескалась мука. Настоящая, живая мука. — Нет, — сказал я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Так не пойдет. Я же сказал — долго. Я поднялся, навис над ним. Стянул с себя футболку. Моя кожа горела, пах горел огнем. Я расстегнул свои джинсы, спустил их. Я хотел чувствовать его всего. Каждую клетку его холодного, мертвого тела. Я раздвинул его колени. Они поддались легко, почти без сопротивления. Он смотрел на меня снизу вверх. Ждал. Доверял. Это доверие обжигало похлеще любой похоти. Я провел рукой по его бедру, по внутренней стороне, чувствуя, как дрожит его кожа под моими пальцами. Потом ниже. Коснулся его. Он был готов. Влажный, горячий. Я наклонился и поцеловал его. В губы. Не укус, не требовательный захват, а настоящий, долгий, глубокий поцелуй. Я пил его дыхание, его тишину, его пустоту. И вошел в него. Медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Я чувствовал, как его тело сжимается вокруг меня, как он напрягается, как его пальцы впиваются мне в плечи. Я смотрел в его глаза. Не отрываясь. Я видел, как расширяются его зрачки, как в них зажигается сначала боль, потом удивление, а потом что-то еще. Что-то, чему нет названия. — Смотри на меня, — прошептал я, когда вошел в него полностью. — Не закрывай глаза. Я замер. Дал ему привыкнуть. Дал себе почувствовать это. Эту невероятную, обжигающую тесноту. Эту близость, которая была сильнее любой крови, любой боли, любого концерта. — Ойстейн... — выдохнул он. Впервые. Мое имя. Из его уст. Как заклинание. Как молитва. Как проклятие. Я начал двигаться. Медленно. Плавно. В такт его дыханию, которое постепенно выравнивалось, переходя в тихие, сдавленные стоны. Я входил в него и выходил, чувствуя, как его тело принимает меня, как оно отвечает на каждое движение. Это был не секс. Это был ритуал. Жертвоприношение. Мы приносили в жертву друг другу свои последние остатки человечности. Я ускорился. Чуть-чуть. Потом еще. Я чувствовал, как подо мной напрягается его тело, как его пальцы судорожно сжимают матрас. Он уже не смотрел на меня — его глаза были закрыты, голова запрокинута, рот приоткрыт в беззвучном крике. Он был прекрасен. Самый прекрасный мертвец, которого я когда-либо видел. — Не смей кончать без меня, — прохрипел я ему в ухо. — Слышишь? Не смей. Он всхлипнул. Почти по-детски. И сжался вокруг меня еще сильнее. Я зарычал от удовольствия, чувствуя, как приближается разрядка. Я вбивался в него снова и снова, быстрее, жестче, теряя контроль, теряя себя. И когда я почувствовал, что больше не могу сдерживаться, я схватил его за горло. Не сильно. Так, чтобы он почувствовал. Чтобы грань между жизнью и смертью стала еще тоньше. Я сжал пальцы и в последний раз, изо всех сил, вогнал себя в него. Мир взорвался белым калением. Тем самым, которое я видел на сцене. Тем, которое сжигает всё внутри и оставляет только чистую, выжженную пустоту. Я кончил в него, чувствуя, как его тело содрогается в судорогах, как он кончает вместе со мной, беззвучно, без единого крика, только с хриплым выдохом, который застрял в его сдавленном горле. Я отпустил его шею и рухнул рядом, тяжело дыша. Перед глазами всё плыло. Я чувствовал, как между нами растекается что-то теплое и липкое. Повисла тишина. Та самая, мертвая, кладбищенская тишина. Но теперь в ней не было пустоты. В ней были мы. Он повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза больше не были бездонными провалами. В них тлел уголек. Живой. Человеческий. Мой. — Ты... — начал он. Голос сел окончательно. Он замолчал, сглотнул, поморщился от боли. — Ты меня... убил? Я усмехнулся. Криво, устало. Протянул руку и убрал с его лица прилипшую прядь волос. — Не знаю, — ответил я. — Но я тебя воскресил. Он закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, становясь ровным и глубоким. Он засыпал. Прямо так, в луже нашей общей крови, спермы и пота. И я позволил ему уснуть. Я лег рядом, прижался к его холодному, бледному телу, обнял его за плечи и уткнулся носом в его все еще пахнущие больницей волосы. Я смотрел на тусклый свет за окном, на пляшущие тени, и чувствовал, как внутри меня, там, где раньше была только злость и пустота, зарождается что-то новое. Что-то, чему я пока не мог подобрать названия. Но это было чертовски похоже на... покой. Странный, извращенный, мертвецкий покой. Мы сделали это. Мы сожгли всё дотла. И теперь у нас был только пепел. И друг друг. Этого было достаточно.