Туз пик: игра со смертью.

Утро началось с шума дождя за окном. Голоса в голове Ровены еще не проснулись. Она укуталась в плед и подошла к окну. Сонная, спала неспокойно. Кошмары. Проблемы с головой, по словам врачей, передались по генам от родителей. Не повезло же родиться дочерью Магнуса... Между тем, нарастал шум дождя за окном, и начали просыпаться голоса. Снова... И снова... И снова... Они повторяли это как священную молитву. «Лучше бы тебя не было». Она помнила моменты, когда отец, узнав о диагнозе, едва не задушил ее. Он душил ее почти до хруста. Она помнила, как царапала его руку, ногти ломались, а ему ничего не делалось. Даже кровь не выступила, лишь белые полосы на его толстых руках. Она уже теряла сознание, но тут мама... Мама вмешалась, вцепилась отцу в волосы, и только тогда хватка отца ослабла. Ровена съехала по стене на пол и жадно хватала воздух ртом, словно рыба в аквариуме. Девушка едва различала лево и право, верх и низ... А лицо отца в тот день она запомнила навсегда, такое чужое, покореженное злобой и чистой яростью, а его глаза... Словно у разъярённого хищника, а его голос, словно бессвязный рык, вперемешку с нечеловеческими звуками, от которого закладывало уши. И в тот день ей всего лишь исполнилось десять лет. В тот день отец бросил их. Тогда назревает вопрос: зачем Ровена приезжает каждый год к нему? Ответ прост. Теория привязанности Джона Боулби гласит: привязанность — это эволюционный механизм выживания. Дети привязываются к тем, кто о них заботится, даже если забота неидеальна. Эта потребность в близости настолько сильна, что ребёнок будет подстраиваться под любые отношения, лишь бы не быть покинутым. Так оказалось и с Ровеной. Сейчас она больна, потеряна и разочарована в жизни. Ее внутренний компас давно сбился с пути, а жизненный путь накрыло густым и едким туманом. Сзади что-то глухо шлепнулось... Она обернулась и в зеркале, у кровати, увидела, как на нее смотрит черный силуэт с жуткой улыбкой. Ледяной холод пробежал по спине, когда у зеркала она увидела мёртвого Николаса. Пес валялся у зеркала с кухонным ножом в груди. Силуэт исчез, и Ровена увидела в зеркале себя: лицо испачкано в запекшейся крови, руки по локоть в крови, словно она раздирала живую плоть... В левой руке она держала сердце... Собачье сердце. Сердце ее любимой собаки. Глаза наполнились слезами, она не понимала, что и как произошло. Пару секунд смотрела то на сердце, то на собаку, но через пару мгновений в истерическом крике откинула сердце на пол и забилась в угол. Голоса в голове уже вопили: «убийца, ты убийца, живодерка». Она смотрела на свои руки. Кровь. Уродская кровь, которая когда-то текла в ее собаке. — Что за чертовщина... Николас... — дрожащим голосом прошептала девушка. Глядя на собаку. Слёзы текли ручьём, смывая остатки крови. Смотрела в глаза псу и увидела, что у Николаса отсутствуют глаза. И тут она поняла: во рту что-то есть... Ее вырвало. Прямо на пол, на колени, на руки. Она смотрела сквозь слезы — темное, густое, но что это было, она не разобрала. Да и не хотела. Вдруг среди шума голосов она слышит свой детский голос. Ее детский смех, перед глазами она видит, как папа дарит ей собаку на восьмой день рождения. Она гладит пса по голове и радостно смеется. Она помнит улыбки родителей, пряный запах маминой шарлотки на кухне. Заново чувствует мягкую шерсть пса, чувствует, как слюнявый язык слизывает с ее щек остатки сладостей... Открыла глаза. В комнате пахло дождем и чистотой. Глянула на руки — чисто. Лицо — чисто. Под зеркалом ничего. Даже клочка шерсти от собаки. Посмотрела на пол. Пусто. На руки. Чисто. Пса в комнате не оказалось. А рвало ее от вчерашнего ужина. *** Проснулась она вечером в своей кровати. Видимо, прислуга ее нашла и привела в порядок. Ноги тряслись, а животный страх посмотреть в зеркало нарастал по мере ее приближения к нему. Она старалась избегать зеркал, боялась снова увидеть смерть. Она не помнила как дошла до душа, как переоделась и как вышла на улицу. Холодный ветер бил по ее щекам, волосы растрепались, а взгляд был погружен в бездну. Она не помнила как дошла до перрона. Электрички приходили и уходили. А она сидела на лавочке и смотрела на толпу уходящих и приходящих людей. Но тут она почувствовала нарастающий приступ. Голоса в голове загудели, загалдели, что-то намечалось... Она посмотрела на лужу. Опять силуэт. Она вскочила и побежала к выходу. В каждом зеркале к ней тянулись кривые руки, в волдырях и рваных ранах. Двери закрыты, только что наполненный вокзал опустел, даже персонала не было. Одна дверь заперта, вторая. А в каждом стеклышке, зеркале, луже грязи на нее смотрела не одна пара глаз, тянулась не одна пара рук. Холодная плоть хватала ее за штаны, рукава. Она выбежала на улицу через приоткрытую дверь. Волосы трепались на ветру, а голоса в голове мешали бежать. «Стой, стой, стой, стой стой, стой, стой...» Но тут незнакомец в костюме догнал ее, схватил за шею, сжав невинную плоть до хруста. В глазах девушки потемнело, и она потеряла сознание. Очнулась Ровена в идеально черном месте. Голосов нет, галлюцинаций тоже, и впервые за десять с лишним лет она почувствовала облегчение и умиротворение. Но тут появился неизвестный силуэт. Тот, который ее мучил последние несколько дней. Он наклонился, лицо было неразличимо, смазано. В следующее мгновение — теплый свет, потолок отцовского дома и голос Микаэля. — Проснулась? — спросил слуга, положив на лоб Ровены сырую тряпку. — Нашел тебя у вокзала на скамейке. — Ты следил за мной? — Ровена резко села, но тут же легла обратно из-за острой боли в висках и писка в ушах. — Не сказал бы. Это «просьба» отца. — Отца? Он заставил тебя бегать за мной как за ребёнком? — вздохнула Ровена, повернув голову к мужчине, разглядывая его темные волосы в шикарной укладке и дорогой костюм с белыми шёлковыми перчатками. — Хочешь узнать правду? — спросил Микаэль, не оборачиваясь. Ровена слабо кивнула. Микаэль хмыкнул, протирая хрустальный стакан для воды. — Я сам захотел. — На его лице появилась хищная и хитрая улыбка. Его заостренные зубы сверкнули в теплом свете торшера.