Карточный домик

      Три дня.       Авантюрин носил визитку в кармане три дня, прежде чем решился позвонить. Она лежала рядом с той самой фишкой, которую он когда-то назвал «счастливой» — хотя счастьем там и не пахло. Просто привычка. Просто якорь.       Он доставал её несколько раз в день. Рассматривал. Белый плотный картон, минимум текста: Воскресенье. Архитектурное бюро «Небесная гавань». И номер. Никакой должности, никаких регалий. Просто имя и телефон. Будто этот человек настолько уверен в себе, что ему не нужно ничего доказывать буквами.       — Ты трус, Какавача, — сказал он своему отражению в мутном зеркале ванной. — Ты можешь поставить на кон всё состояние, но боишься набрать чёртов номер.       Отражение согласно промолчало.       На третий день, в два часа ночи, когда одиночество стало особенно невыносимым, он всё-таки набрал.       — Слушаю.       Голос в трубке звучал ровно, будто Воскресенье не спал, хотя на часах была глухая ночь. Авантюрин почему-то не удивился.       — Это я, — сказал он и сам почувствовал, как глупо это звучит. — Который из казино.       — Я знаю.       — Откуда?       — У меня определитель номера. И я ждал звонка.       — Ждал?       — Три дня. Ты всегда так долго принимаешь решения?       Авантюрин хмыкнул. С ним никто не разговаривал так — будто знал его давно и имел право на лёгкую насмешку.       — Я обдумывал стратегию.       — И к какому выводу пришёл?       — Что ты — самая непонятная встреча в моей жизни. И я хочу... — он запнулся, подбирая слова. — Я хочу понять, что это было.       Пауза. В трубке слышалось ровное дыхание.       — Ты сейчас где?       — Дома.       — Адрес я знаю. Через сорок минут буду. Не уходи.       — Сорок минут? — Авантюрин глянул на часы. — Ты с ума сошёл? Сейчас ночь.       — Ты позвонил в два часа ночи. Значит, тебе плохо. Значит, я зайду. Жди.       Связь прервалась. Авантюрин долго смотрел на телефон, потом вдруг заметил, что улыбается. По-глупому, по-детски, от уха до уха. Как когда-то.       — Сумасшедший пернатый. — сказал он пустой комнате.       И пошёл наводить порядок. Впервые за долгое время.       Воскресенье приехал ровно через тридцать восемь минут. В идеально выглаженной рубашке, с пакетом из круглосуточной пекарни.       — Ты голоден, — сказал он вместо приветствия, протягивая пакет. — Когда люди не спят ночью, они обычно голодны.       Авантюрин стоял в дверях, всё ещё не веря, что этот человек действительно здесь. Что он приехал посреди ночи. Что привёз еду.       — Ты... — начал он и не закончил.       — Я что?       — Ненормальный.       — Знаю. Пустишь?       Авантюрин посторонился, и Воскресенье вошёл в его маленькую квартиру. Огляделся. На этот раз здесь было чуть чище — Авантюрин успел запихнуть часть вещей в шкаф и застелить диван.       — Порядок наводил, — констатировал Воскресенье. — Для меня?       — Для себя. Чтобы не стыдно было перед гостем.       — Врёшь.       — Может и вру.       Они смотрели друг на друга, и вдруг оба рассмеялись. Негромко, но искренне. Напряжение первой встречи схлынуло, оставив после себя что-то тёплое и немного неловкое.       — Ладно, — Авантюрин забрал пакет. — Давай свои булочки. И рассказывай, почему ты не спишь в два ночи.       — Я вообще мало сплю.       — Почему?       — Не люблю терять контроль.       — А во сне его теряешь?       — Во сне я не контролирую сны. Это неприятно.       Авантюрин разложил выпечку на тарелке (единственной чистой, которую нашёл), поставил чайник.       — У тебя всегда так? Всё по полочкам, всё под контролем?       — Стараюсь.       — И как, помогает?       — Помогало. До недавнего времени.       — А что случилось недавно?       Воскресенье посмотрел на него долгим взглядом.       — Я встретил тебя.       Авантюрин замер с заварником в руках. Потом медленно поставил его на стол.       — Ты так шутишь?       — Я никогда не шучу. Это слишком энергозатратно.       — Тогда зачем ты здесь?       — Затем, что я не могу перестать думать о тебе. Я анализировал это три дня. Пытался найти логическое объяснение. Не нашёл. Значит, это нелогично. Значит, это что-то другое.       — Что?       — Я не знаю. Поэтому я тут.       Чайник закипел. Пар затянул окно, делая комнату ещё более интимной. Авантюрин вдруг понял, что у него дрожат руки.       — Ты пугаешь меня, птичка.       — Хорошо.       — Хорошо?       — Страх — это честно. Когда люди боятся, они не врут.       — А ты врёшь?       — Никогда.       Авантюрин посмотрел на него. На идеально прямую спину, на спокойные руки, сложенные на коленях, на глаза, в которых не было ни капли игры. Только правда. Неудобная, голая, непривычная правда.       — Я тоже не вру, — сказал он тихо. — И сейчас скажу правду. Мне страшно. Не потому что ты пугаешь. А потому что ты... другой. А я с другими не умею. Я умею с теми, кто играет. С кем можно быть маской. А ты смотришь так, будто видишь насквозь.       — Я архитектор. Я привык видеть конструкцию.       — И какую конструкцию ты во мне видишь?       — Разрушенную. Но не до конца. Есть несущие стены. Есть фундамент. Можно восстановить.       — Зачем? — в голосе Авантюрина вдруг прорезалась горечь. — Зачем тебе восстанавливать руины? Ты же можешь построить что-то новое. Красивое. Идеальное.       — Потому что в новом не будет истории. А история — это самое ценное.       Авантюрин отвернулся к окну, чтобы спрятать глаза. Потому что в них стояла горечь, а он не хотел, чтобы этот странный человек видел, как легко он его пробивает.       — Ты слишком хороший, — сказал он в стекло. — Слишком правильный. Таких не бывает.       — Я не хороший. Я просто не такой, как другие. И ты не такой. И это нормально.       — Нормально? — Авантюрин резко обернулся. — Ты знаешь, что я такое? Я игрок. Я продавал, предавал. — Пауза. — Я раб.       — Ты живой.       — Этого недостаточно.       — Этого более чем достаточно.       Они стояли друг напротив друга в маленькой кухне, залитой жёлтым светом старой люстры. Между ними было полметра и пропасть. Но пропасть вдруг перестала казаться непреодолимой.       — И что теперь? — спросил Авантюрин.       — Теперь — чай. И разговор. Просто разговор.       — А потом?       — Потом будет потом.       Воскресенье сел за стол, налил чай в две чашки (одна была с отбитой ручкой, другая — целая, но в цветочек — Авантюрин вообще не задумывался о сервировке). Подвинул одну Авантюрину.       — Садись. Остынет.       Авантюрин сел. Взял чашку. Сделал глоток. Чай был идеальным — именно такой крепости, как он любил. Он вдруг вспомнил детство.       — Ты всегда всё знаешь? — спросил он.       — Что именно?       — Что мне нужно. Какой чай я люблю. Когда мне плохо.       — Нет. Я просто смотрю. И запоминаю. Ты в казино пил чёрный чай с двумя ложками сахара. Несмотря на то, что заказывал виски.       — Ты заметил?       — Я много чего замечаю. Ты, например, когда волнуешься, трогаешь серьгу. Когда злишься — сжимаешь кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Когда тебе больно — улыбаешься.       Авантюрин смотрел на него, прикрыв рот.       — Ты... ты наблюдал за мной всё то время в казино?       — Да.       — Зачем?       — Затем, что ты красивый. — Просто, без намёка на флирт. Как факт. — Не только внешне. Ты красивый внутри. Там, где болит.       Авантюрин не выдержал. Отставил чашку, закрыл лицо руками и засмеялся. Сквозь смех пробивались слёзы, но ему вдруг стало всё равно.       — Ты невозможный, — выдохнул он. — Тебя не существует. Ты мне снишься.       — Если снится, значит, хочешь видеть.       Авантюрин убрал руки. Глаза его блестели, но он больше не прятался.       — Я не хочу, — сказал он. — Совсем не хочу. И это самое страшное.       — Почему?       — Потому что, если я чего-то хочу по-настоящему, я это теряю. Всегда. Так устроена моя жизнь.       — Тогда нужно менять устройство.       — Это невозможно.       — Всё возможно. Я строю чертежи. Я перестраивал здания, которые считались безнадёжными. Ты прочнее любого здания. Мне так кажется.       Авантюрин долго смотрел на него. Потом медленно, очень медленно, протянул руку через стол и коснулся его пальцев. Воскресенье не отдёрнул. Наоборот — перевернул ладонь и переплёл их пальцы.       — Тёплый, — сказал Авантюрин удивлённо. — Выглядишь холодным.       — Внутри тепло. Снаружи сталь.       — Можно?       — Что?       — Посмотреть, что внутри?       Воскресенье молча кивнул.       Авантюрин встал, обошёл стол, сел рядом. Совсем близко. Так близко, что чувствовал запах — чистый, свежий, с лёгкой ноткой кофе и ещё чего-то, что было просто Воскресеньем.       — Можно поцеловать? — спросил он шёпотом.       — Можно.       Этот поцелуй не был похож ни на что в его жизни. Не было в нём жадности, спешки, желания взять своё. Был только вкус чая, мягкость губ и ощущение, что мир остановился. Просто чтобы дать им эту секунду.       Когда они оторвались друг от друга, за окном снова начинало светать.       — Оставайся, — сказал Авантюрин. — Просто оставайся.       — Я останусь.       Они легли на узком диване, прижавшись друг к другу. Воскресенье обнимал его со спины, дыша в затылок. Авантюрин держал его руки в своих, боясь, что если отпустит — всё исчезнет.       — Мне никогда не было так спокойно, — прошептал он в подушку. — Никогда.       — Мне тоже.       — Врёшь?       — Нет. Я вообще не вру. Запомни это.       — Запомню.       — И ещё запомни: я никуда не денусь. Даже когда ты начнёшь меня гнать. А ты начнёшь. Ты так устроен.       — Откуда знаешь?       — Потому что я тебя вижу.       Авантюрин замер, боясь дышать. Потом тихо, почти беззвучно сказал:       — Спасибо.       — За что?       — За то, что нашёл меня .       Воскресенье поцеловал его в макушку.       — Спи.       И Авантюрин заснул. Впервые за много лет — без кошмаров, без чувства, что завтра обязательно случится что-то плохое. Просто заснул в чужих объятиях, чувствуя себя в безопасности.       Утром его разбудил запах яичницы.       Он сел на диване, запутавшись в одеяле, и увидел Воскресенье у плиты. Тот стоял в своей вчерашней рубашке (теперь помятой — Авантюрин мысленно поставил себе галочку: он умеет нарушать даже этот идеальный порядок) и жарил яйца. Движения были точными, выверенными, даже на чужой кухне.       — Ты готовишь? — голос после сна был хриплым.       — Я всегда готовлю завтрак. Это обязательно.       — С каких пор?       — С тех пор, как решил, что буду о тебе заботиться.       — А ты решил?       — Да.       Авантюрин откинулся на подушку и улыбнулся. Солнце било в окно, пылинки танцевали в лучах, и весь мир вдруг показался возможным.       — Ты сумасшедший, — сказал он счастливо.       — Иди есть.       Он встал, накинул футболку (ту, что валялась на стуле) и подошёл к Воскресенью. Обнял со спины, уткнулся носом между лопаток.       — Я не умею в это, — сказал он глухо. — В отношения. В завтраки. В «доброе утро».       — Научишься.       — А если не получится?       — Получится. И у меня. Я тоже не умею.       — Ты всегда такой уверенный?       — Всегда.       Авантюрин вздохнул, но не отпустил.       — Ладно. Давай свой завтрак. Посмотрим, что ты там напортачил на моей кухне.       — Я не напортачил. Я идеально приготовил яичницу.       — Конечно. Ты же идеальный.       Воскресенье обернулся в кольце его рук и поцеловал.       — Я не идеальный. Я люблю тебя.       Слова повисли в воздухе. Авантюрин замер, боясь поверить.       — Что?       — Я люблю тебя. С первой минуты, как увидел. Я не знаю, как это объяснить. Не пытался. Просто знаю.       — Мы знакомы три дня.       — Время не имеет значения. — Воскресенье нарушил каждый из своих порядков.       — Ты серьёзно?       — Я всегда серьёзен.       Авантюрин смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное, пугающее, прекрасное. То, чего он боялся всю жизнь. То, о чём тайно мечтал в самые одинокие ночи.       — Я не знаю, что сказать, — прошептал он.       — Ничего не говори. Просто будь. Можешь прогнать.       Они завтракали молча, касаясь ногами ног под столом, и это было лучше любых слов.       В полдень Воскресенье уехал на работу, пообещав вернуться вечером. Авантюрин остался один в своей маленькой квартире, но впервые одиночество не давило. Он ходил по комнате, трогал вещи, улыбался своим мыслям.       Потом достал телефон и набрал единственный номер, который выучил наизусть за десять минут (нет, не Воскресенья, но тот так много говорил, что ненароком выдал номер сестры, личный номер, не рабочий).       — Зарянка? — сказал он, когда на том конце ответили. — Это Авантюрин. В смысле, меня зовут Авантюрин. Мы не знакомы, но твой брат сейчас у меня был. Всю ночь. И я... не знаю, кому ещё позвонить. Мне кажется, я схожу с ума.       В трубке повисла пауза. Потом звонкий женский голос рассмеялся:       — О, так ты тот самый! Воскресенье мне всё утро строчил сообщения.       — А ты... не против? Что я звоню?       — Глупый. Если мой брат выбрал тебя — значит, ты стоишь того. Он странноват на идеальность, но в людях разбирается. Что-то случилось?       Авантюрин выдохнул. Впервые за долгое время — с облегчением.       — Знаешь, он сказал, что любит меня.       — Ого! Быстро. — В голосе Зарянки не было осуждения, только удивление и тёплая усмешка. — И что ты?       — Я не знаю. Я боюсь.       — Чего?       — Что сломаю. Я всё ломаю.       — Понимаешь, — Зарянка вдруг стала очень серьёзной. — Мой брат — самый прочный человек из всех, кого я знаю. Он выдержит. Вопрос в другом: ты готов пробовать?       Авантюрин зажмурился.               — Я хочу. Очень хочу. Но не умею.       — Научишься. Я помогу. И он, время. Только не сбегай, ладно? Он очень расстроится.       — А если я всё-таки не справлюсь?       — Тогда мы будем собирать осколки. Все вместе. Но сначала — попробуй.       Авантюрин молчал, слушая, как бьётся сердце.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Попробую.       — Так держать! — Это прозвучало так искренне. Необычно. Невероятно. — А теперь давай знакомиться, как люди. Ты какие десерты любишь? Я сегодня вечером к нему зайду, могу прихватить.       — Откуда ты знаешь, что я буду вечером у него?       — А ты разве не будешь?       Авантюрин улыбнулся.       — Буду.       — Тогда ждите меня. Я буду рада стать свидетельницей вашей истории.       — Уверена?       — Абсолютно. До вечера, Авантюрин.       — До вечера.       Он отложил телефон и посмотрел в окно. Город шумел, жил, дышал. Где-то там, в идеальном офисе на последнем этаже, Воскресенье чертил свои чертежи и, наверное, думал о нём.       Авантюрин вдруг понял, что улыбается. И не может перестать. — Сумасшедшие, — сказал он городу. — Вы все сумасшедшие. И пошёл собираться на вечер.

***

      Вечером они втроём пили чай на кухне Воскресенья. Зарянка тараторила без умолку, размахивала руками, пару раз пролила чай на идеально чистый стол (в этот раз Воскресенье даже бровью не повёл). Авантюрин смотрел на них и чувствовал, как внутри тает последний лёд.       — Ты ему нравишься, — шепнула Зарянка, когда брат вышел за печеньем. — Очень. Я его от роду таким не видела.       — А каким он был?       — Замороженным. А теперь — оттаял.       — Я ничего не делал.       — Ты просто есть.       Авантюрин посмотрел на дверь, за которой скрылся Воскресенье, и вдруг понял: возможно, впервые в жизни, он там, где должен быть.       Среди людей, которым не всё равно. Среди тех, кто не играет.       Среди тех, кто любит.